Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22
Имя и тень

(Лиза)

Дверь захлопнулась. Звук был глухим, окончательным, словно отсекал нас от того кошмара, что только что бушевал на пороге. Но тишина, воцарившаяся в столовой, оказалась хуже любого шума: густой, звенящей, полной невысказанных вопросов. Факельный свет за окном удалялся, растворяясь в зимней тьме, но его отблески, казалось, навсегда впились в стены и в мою кожу.

Я все еще держалась за рукав его тулупа, чувствуя, как пальцы затекли и закоченели. Дрожь, начавшаяся изнутри, мелкая, неконтролируемая, пробегала по всему телу.

Настя. Анастасия Ростовцева.

Имя висело в воздухе, чужое и тяжелое, как камень на шее. Оно было ключом, которого я так жаждала, но теперь, когда он оказался у меня в руках, я боялась повернуть его. Что откроется за дверью моего прошлого? Ужас в глазах того офицера, злоба в голосе седого барина-«отца»… Радости встречи не было. Были обвинения, презрение, обладание.

Я медленно разжала пальцы и отступила. Николай Сергеевич обернулся ко мне. Его лицо было бледным, черты заострились, но в глазах не было ни тени сомнения или отторжения. Только сосредоточенность и та самая стальная решимость, которую я видела, когда он руководил спасением ягнят.

– Ну вот, – сказал он первым, и его голос, низкий и слегка хриплый от недавней перепалки, прозвучал в тишине удивительно спокойно. – Теперь ты знаешь, как минимум, одно из своих имен.

– Это не мое имя, – выдохнула я, и слова сорвались тихо и отчаянно. – Я его не помню. Я не чувствую… Я – Лиза. Только Лиза. Они… они смотрели на меня, как на вещь. Как на сбежавшую собственность.

Он сделал шаг ко мне, но не коснулся. Его взгляд был прямым, честным.

– Слушай меня внимательно, – начал он, и каждое слово ложилось весомо, будто высекалось на камне. – Пока ты сама не скажешь иное, пока твоя память не вернется и не подтвердит их слова, ты здесь – Лиза. Ты под моей защитой. Я не отдам тебя им. Ни под каким предлогом.

Чувство благодарности накатило горячей волной, но тут же утонуло в ледяном страхе.

– Но они вернутся, – прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. – С полицией, с судом. Я… я ставлю под удар вас, ваше хозяйство, вашу репутацию. Вы только-только… Я только-только… – голос сорвался. Я имела в виду теплицу, ягнят, наше хрупкое перемирие.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

– Мою репутацию? Лизонька, я уже давно «чудак» в глазах соседей, и тот факт, что в добавок к этому я держу в доме диковинную барышню и овец в оранжерее, хуже мне не сделает. Пусть приходят. У меня свои рычаги, свои связи в уезде. А твоя задача сейчас – не паниковать. Твоя задача – жить и работать. Потому что твоя работа – единственное, что доказывает, кто ты здесь и сейчас. Не Анастасия, сбежавшая от жениха, а Лиза, которая строит будущее этого имения.

Адреналин начал отступать, и я вдруг с ужасом вспомнила.

– Вы… вы же еще не оправились как следует. А тут этот мороз, этот стресс… Нужно прополоскать горло, нужно…

Он прервал меня, мягко, но твердо. Его рука поднялась, и большой палец осторожно смахнул слезу, застывшую у меня на щеке. Прикосновение было теплым, неожиданным, от него по всему телу пробежали мурашки.

– Какая же ты невероятная, – сказал он тихо, почти про себя. – В такую минуту думаешь не о себе, а о моем горле.

Его взгляд смягчился.

– Все в порядке. А теперь марш наверх. В свою комнату. Тебе нужен отдых. Приказ, Лизонька.

Он не дал возразить, легким движением направляя меня к дверям. Я покорно пошла, чувствуя, как его прикосновение и слова создают вокруг меня невидимый, но прочный кокон. В коридоре мы молча разошлись: он в кабинет, я наверх.

В своей комнате я не зажгла лампу. Лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окне, отбрасывал призрачные тени. Мне казалось, что за окном кто-то есть. Что они не уехали, а наблюдают. Я не раздевалась, только скинула чуни и, не снимая даже теплого платья, легла на кровать поверх одеяла.

Усталость – физическая, эмоциональная – накрыла с головой. Сознание уплывало, сопротивляясь, но тело требовало своего.

Сначала было ощущение руки. Большой, с короткими толстыми пальцами, сжимающей мое запястье так, что кости хрустели. Не любящие объятия, а хватка. Сильная, почти болезненная. Потом лицо, красное от гнева, склоненное над столом с какими-то бумагами. Голос, как удар грома: «Ты будешь слушаться! Твой долг – устроить судьбу!».

Потом запах. Дорогого табака и спиртного, смешанный с чем-то тяжелым, животным. Его ухмылка слишком близко. Его рука, небрежно касающаяся моей талии за обеденным столом, когда отец отворачивался. Шепот, от которого стыла кровь: «Скоро, моя голубка, все будет по-моему…».

Всепоглощающий страх. Чувство ловушки, безысходности. Желание бежать, спрятаться, исчезнуть. Панический ужас перед будущим, которое видели для нее другие.

И потом – бег. Темный лес, хруст веток под ногами. Она бежала к реке, сбрасывая с себя платок и что-то еще, вещи уносило течением, сама бежала дальше в лес. Платье цеплялось за ветки, дыхание рвало грудь. И один-единственный, кристально ясный мотив: «Не могу. Не хочу. Лучше смерть, чем это».

Я проснулась от собственного крика. Тихого, хриплого, но от этого не менее ужасного. Просыпаясь, услышала уже его голос, голос Николая. Вся в поту, сердце колотилось где-то в горле, слезы текли по вискам.

Он сидел на краю кровати, свеча стояла на столе, пламя колыхалось, отбрасывая пляшущие тени. Он просто притянул меня к себе, обняв. Одна рука крепко держала за плечо, другая гладила по волосам, по спине, успокаивающе, ритмично.

– Тихо, тихо… Все прошло. Я здесь.

Я всхлипывала, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, и сбивчиво, обрывочно выкладывала обрывки сна: гнев отца, похоть Кирьянова, ужас, побег.

– Они… они хотели сломать ее. Я чувствовала… Я не хочу это вспоминать! Я не хочу быть Настей!

Он слушал, не перебивая. Потом заговорил, его голос звучал прямо над моей головой, вибрируя в его груди.

– Хорошо, – сказал он, когда я замолчала, иссякла. – Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. Какие у них дела, долги, что за птицы. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться в эту жизнь. А для того, чтобы знать их слабые места. Чтобы, если придется, бить точно. Их же оружием.

Я подняла заплаканное лицо.

– Но я – Лиза. Правда?

Он обхватил мое лицо обеими ладонями, заставив встретиться взглядом. Его пальцы были теплыми, сильными. Он смотрел прямо в глаза, стирая последние тени сна.

– Ты – Лиза, – произнес он четко, внятно, вдалбливая в сознание каждое слово. – Моя Лизонька. И пока я жив – так оно и будет. Запомни это.

Потом он отпустил мое лицо, встал, поправил сбившееся одеяло и накрыл им меня с головой, как маленькую.

– Спи. Я побуду здесь, – сказал он просто.

Он не ушел. Отодвинул стул поближе к кровати, устроился на нем, закинул ногу на ногу. Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену его огромную, неподвижную тень. Я лежала, укутанная, и смотрела на этот силуэт. Слушала его ровное, спокойное дыхание.

Дрожь утихла. Сердце успокоилось. Даже леденящие обрывки сна отступили, растворились в этой надежной тишине. Я закрыла глаза и провалилась в сон. На этот раз глубокий, черный, без сновидений.

Тень Анастасии отступила. Но битва за право остаться Лизой только начиналась.

Глава 23
Ночные тени и твердое слово

(Николай)

Наконец-то тишина. Скрип снега под копытами, хриплые угрозы на пороге – все стихло. Я вошел в кабинет, скинул тулуп прямо на пол, сел за стол. Усталость была тяжелой, как валун, а под ней клокотала холодная, жестокая ярость. Не самосуд. Не их крики. А то, как она смотрела. Как вцепилась в мой рукав, будто это единственная опора во всей вселенной.

Я позвонил в колокольчик. Почти сразу в дверь постучали.

– Войди, Анисим.

Управляющий вошел, лицо у него было озабоченное, но спокойное.

– Сядь, – сказал я. – Слушай внимательно.

Он сел на краешек стула.

– С утра – в город. Первым делом к нотариусу Гусеву. Пусть посмотрит, нет ли закладных на имение Ростовцевых, судебных тяжб. Второе – к Егору Петровичу в уездное управление. Узнать все о поручике Кирьянове: где служит, кто его покровители, характер. Любые сплетни, слухи, особенно насчет долгов и карточных игр. И третье – к Аркадию Фомичу, к моему бывшему сослуживцу. Он в губернском жандармском управлении сидит, у него связи. Ему самый осторожный запрос: что за история с пропавшей невестой Ростовцева, что полиция знает. Все, что найдешь. Каждую мелочь.

Анисим кивнул, не задавая лишних вопросов. Он достал из кармана потрепанную записную книжку и начал быстро что-то помечать тупым карандашом.

– Понял, барин. Завтра на рассвете выеду.

– Теперь по усадьбе, – продолжал я. – С сегодняшнего дня усиленная охрана. Степана поставь старшим. Две смены. Ночью у дома, у конюшни, у теплицы. Особенно у теплицы. Окна в доме на запоры, двери тоже. Раздай мужикам что есть: дубины, вилы. Пусть спят в одежде. Этот Кирьянов – тип наглый. Может, и до ночного наезда додумается.

– Будет сделано, – Анисим поднял на меня взгляд. – А насчет барышни?

– Барышня остается здесь, – отрезал я. – Под моей защитой. Это главное. Пока ее память не вернется и она сама не скажет, кто она, остается нашей Лизой. Все остальное – моя забота.

Он еще раз кивнул, встал.

– Понял. Распоряжусь.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла. В голове крутились мысли: связи, рычаги, возможные ходы. Кирьянов явно привык брать наглостью. Ростовцев-отец – тупой деспот. Значит, нужно давить через бумаги, через репутацию, через деньги. Нужно найти их слабое место.

Надо было идти спать. Утро будет тяжелым. Я потушил лампу на столе, оставив только свечу в подсвечнике, и вышел в коридор. Дом был погружен в ту глухую, напряженную тишину, которая наступает после скандала. Даже бревна в стенах будто не скрипели.

Я дошел до своей двери, уже взялся за скобу, как вдруг замер.

Из-за двери в конце коридора, из ее комнаты, донесся звук. Не плач. Сдавленный, короткий выдох, больше похожий на стон. Потом еще. И еще, уже громче, отчаянней, как у человека, который задыхается во сне.

Вся моя усталость, все расчеты вылетели из головы. Я сорвался с места и через три шага распахнул ее дверь.

В комнате было темно, только лунный свет падал на кровать. Она не лежала, а сидела, сгорбившись, вцепившись в подушку. Тело ее тряслось мелкой, частой дрожью. Она не кричала, но из ее сжатого горла вырывались те самые удушливые, хриплые всхлипы. Ее плечи дергались. Вид был жалкий и страшный.

Во мне все перевернулось. Не осталось ни хозяина, ни расчетливого помещика. Была только дикая, белая ярость. Ярость на тех, кто довел живого, умного, сильного человека до такого состояния. И острая, режущая боль. От ее страха. От этой беспомощности. Она же у меня укроп зимой растила, она ягнят от смерти отбивала, она меня, дурака, от болезни спасла. А сейчас она была как птенец, выброшенный из гнезда на мороз.

Я поставил свечу на стол, подошел и сел на край кровати. Она вздрогнула и подняла на меня лицо. В лунном свете оно было мокрым от слез, глаза огромные, полные не сна, а чистого, животного ужаса. Она не узнавала меня. Видела кого-то другого.

– Лиза, – сказал я твердо, но не громко. – Это я. Николай.

Она замерла, всматриваясь. Потом ее тело обмякло, и она просто рухнула ко мне, вцепившись руками в мою рубашку. Я просто притянул ее к себе, обхватил: она вся дрожала, как в лихорадке. Рука сама легла на ее голову, гладила по волосам, по спине, выбивая этот ненужный, выворачивающий душу трепет: «Тихо, все прошло, я здесь, никто тебя не тронет». Говорил, пока ее рыдания не стали тише, а потом и вовсе стихли, сменившись прерывистым, тяжелым дыханием. Она не отпускала меня, прижавшись лицом к плечу.

Во мне все сжалось в один тугой, холодный узел. Не жалость – ярость. Белая, беспощадная ярость. Эти твари не просто искали свою собственность. Они уже успели ее сломать, запугать до потери памяти, до бегства в зимнюю ночь. И теперь их тень лезла сюда, в единственное место, где она начала оживать.

Она всхлипывала, уткнувшись в мою грудь, и обрывки сна вырывались наружу: гнев отца, похабные намеки того щеголя, жуткая, паническая решимость бежать куда глаза глядят, лишь бы не к ним.

Я слушал, не перебивая. Давал выплакаться. А внутри уже строились холодные, расчетливые планы. Узнать все про Ростовцевых. Про долги, про связи, про этого поручика-жениха. Найти слабые места. Бить на опережение. Их же оружием: деньгами, влиянием, грязными секретами.

Когда она замолчала, иссякла, я заговорил, и голос прозвучал спокойно, ровно:

– Хорошо. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться. А для того, чтобы знать, где бить. Чтобы, если придется, раздавить.

Она подняла ко мне заплаканное лицо: потерянное, детское.

– Но я – Лиза. Правда?

Я обхватил ее лицо ладонями, заставил встретиться со мной взглядом. В этот миг во мне не осталось ни капли сомнений. Пусть ее кровь – их. Ее душа, ее воля, ее упрямый, светлый ум были отвоеваны у холода, у смерти, у прошлого. Мои. В моем взгляде горела не просто уверенность, а обет. Молчаливая, нерушимая клятва.

Так мы сидели, может, минут десять. Потом ее дыхание выровнялось, тело стало тяжелым. Я осторожно высвободился, уложил ее на подушку, накрыл одеялом до подбородка. Потом отодвинул стул поближе к кровати и сел.

Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену мою огромную, нелепую тень. Я смотрел на нее. На спящее, наконец-то спокойное лицо.

И думал.

Вот она, моя загадка. Не Анастасия Ростовцева, невеста, сбежавшая от жениха. Которая так испугалась этого похотливого щеголя Кирьянова, что бросилась в зимний лес, лишь бы не достаться ему. Она не капризничала. Она бежала, спасая свою жизнь. Ту жизнь, которую потом, здесь, выстроила заново. Из навоза, старых стекол и своего упрямства.

Я видел эту Лизу. Ту, что командовала Фомичем, спорила со мной о бактериях, растирала ягнят. И видел эту, вот эту, что только что билась в истерике от страшного сна. И понял: это один и тот же человек. Просто там, в прошлом, ее хотели сломать. А здесь ей дали шанс стать собой. И она им воспользовалась.

Информация, которую привезет Анисим, станет оружием. Найдем долги Ростовцева –пригвоздим. Найдем темные делишки Кирьянова – припугнем. Если понадобится, поднимем все связи, вплоть до губернатора. А если этот щеголь вздумает действовать силой, мои мужики встретят его дубинами. Усадьба теперь крепость. А я в ней – комендант.

Я поднялся со стула, поправил одеяло, которое она скинула во сне. Постоял еще немного, глядя на нее.

– Спи, Лизонька, – сказал тихо. – Пока я жив, твое место здесь. И имя твое – Лиза. Запомни это.

Я погасил свечу и вышел, притворив за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Но тишина эта была уже другой. Не напряженной, а твердой. Как мое решение.

Глава 24
Картошка, пар и тихий разговор

Утро после визита «гостей» выдалось каким-то неестественным, вымученным. Тишина в доме была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Даже Пелагея ходила на цыпочках, а в ее взгляде, кинутом на меня через стол, читалось уже не прежнее подозрение, а сложная смесь жалости и тревоги: «Вот, мол, до чего довела барина твоя диковинность». И ведь, по совести, она была права. Но винить себя у меня не было ни сил, ни желания, только злость. Холодная, острая, как ледяная сосулька.

Николай Сергеевич спустился позже обычного. Лицо у него было еще бледным, но уже без вчерашнего лихорадочного румянца. Однако старый враг – кашель – еще не сдавался полностью. Не тот рвущий грудь, а глухой, остаточный, булькающий где-то глубоко внутри. Именно такой, самый коварный: можно махнуть рукой, а он – хвать! – и опустится ниже.

Он сразу ушел в кабинет, и вскоре оттуда послышались голоса. Не Анисима Ивановича – управляющий, как я потом от Пелагеи узнала, уехал затемно по барскому поручению, – а Степана и кого-то еще из старших дворовых. Отрывистые, приглушенные приказы доносились сквозь дверь:

– … смена у ворот… факелы ночью…

Сердце щемило. Он же только-только встал на ноги после бани. А тут ночной скандал, стресс, недосып. Если запустить этот кашель, все может вернуться. И тогда конец. Всем планам. И мне в первую очередь.

Когда Степан, мрачный и сосредоточенный, вышел, я не стала стучаться. Просто вошла в кабинет.

Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Услышав шаги, поднял голову. Взгляд был усталым, но ясным.

– Опять лечить собралась? – спросил он, и тут же его плечи слегка вздрогнули от сдержанного, но глубокого покашливания.

– Именно, – ответила я, не смущаясь. – И не вздумайте отказываться. Если вы сляжете снова, кто тогда будет этих… в шинелях от порога отгонять? Спасать от… – я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, – от злой участи с…

Я не договорила. Договорить было страшно. Но он и так понял. По его лицу пробежала тень не раздражения, а чего-то другого. Усталого признания.

– Пустяки, – буркнул он, отводя взгляд. – Почти прошло. Баня сделала свое дело.

– Почти – не значит полностью. Остаточное воспаление штука опасная. Нужно добить. Паром.

Он нахмурился

– Опять баню?

– Нет, полегче. Картошку подышать. Простейшее дело, – я уже поворачивалась к двери. – Я поставлю варить. А вы пока в столовой ждите.

На кухне Мавра с Анютой перешептывались у печи. Увидев меня, замолчали. В их глазах был тот же немой вопрос, что и у Пелагеи.

– Мавра, дайте мне большую кастрюлю и штук шесть картофелин. Крупных, в мундире.

Кухарка удивленно подняла брови, но послушно полезла в корзину.

– Вам, барышня, картошки отварить? К обеду еще рано.

– Нет, для барина. Лечебная процедура.

Пока я мыла и бросала в воду картошку, ставя в печь, на кухню зашла Пелагея. Она молча наблюдала, как я ставлю на стол глиняный горшочек с уже настоявшимся травяным сбором, грею мед, достаю бутыль с хлебным вином и чистую льняную тряпицу.

– Это все ему? – наконец спросила она.

– Все. Сначала пар над картошкой, чтобы остатки мокроты размягчить и выгнать. Потом чай с медом – противовоспалительное. Потом сироп луковый, чтобы горло смягчить. А вечером, для верности, можно компресс спиртовой на грудь, если кашель не уйдет.

Я говорила четко, как на лекции, сама удивляясь своей уверенности. Пелагея покачала головой, но в ее взгляде появилось одобрение.

– Заботливая ты, Лизонька-травник. Видно, что по-настоящему, – она помолчала. – Ты его… не слушайся, коли отнекиваться станет.

Я кивнула, с благодарностью глянув на нее. Это «не слушайся» было высшим проявлением доверия.

Когда картошка сварилась, я вылила воду, оставив только пару ковшей на дне, и, накрыв кастрюлю чистым полотенцем, понесла ее в столовую. Николай Сергеевич сидел у камина, пытаясь читать газету, но кашель время от времени вырывался глухим бульканьем.

– Готово, – объявила я, ставя дымящуюся кастрюлю на табурет перед ним. – Наклоняйтесь. И накройтесь вот этой шалью с головой, чтобы пар не улетал. Дышите глубоко, ртом. Пока картошка не остынет.

Николай посмотрел на меня, потом на кастрюлю, покосился на дверь, где в щели мелькнуло любопытное лицо Анюты. Вздохнул, не в знак протеста, а скорее с легкой, усталой улыбкой, и покорно наклонился. Я накинула на его голову и кастрюлю большую шерстяную шаль, создав импровизированную палатку. Из-под нее тут же повалил густой, горячий пар, пахнущий вареной картошкой и… надеждой.

Он закашлялся сначала, но потом дыхание его стало ровнее, глубже. Я слышала, как он вдыхает этот влажный жар. Сама села напротив, наблюдая, как под шалью шевелятся его плечи.

Через десять минут я сняла покрывало. Лицо у Николая было раскрасневшимся от пара, глаза слезились, но дышал он уже свободнее, без той подлавливающей хрипотцы.

– Горячо, – хрипло сказал он, вытирая лицо. – Но… вроде и правда легче. Горло не дерет.

– Теперь чай, – сказала я, наливая в чашку душистый настой. – Пейте медленно. И сироп потом, ложку.

Он покорно выполнял все мои указания, лишь изредка косясь на меня. В его взгляде не было прежней настороженности. Была усталая благодарность. И что-то еще… теплое. То, от чего у меня странно екало под ложечкой.

– Теперь, – сказала я, когда он допил сироп и скривился от его горько-сладкого вкуса, – час-полтора не выходить из дома. Пар расширил сосуды, можно простудиться еще сильнее. А я… я в теплицу схожу. Проведать свои владения.

Он кивнул.

– Иди. Только… будь осторожна. Не одна ходи.

Я уже собиралась ответить, что днем и в двух шагах от дома ничего не случится, но промолчала. Просто кивнула.

В сенях я натянула валенки, накинула тулуп и, завязав платок, вышла во двор. Морозный воздух ударил в лицо, свежо и болезненно после домашней духоты. Двор, обычно оживленный, казался вымершим. Только у сарая кучка мужиков, среди которых я узнала Степана и Андрея, о чем-то негромко совещалась. Увидев меня, они замолчали и проводили взглядом. В нем уже не было прежнего любопытства к «диковинке». Было что-то другое: настороженное уважение, смешанное с вопросом. «Барышня с темным прошлым» – будто говорили их глаза. Та, из-за которой в усадьбу ночью с факелами ломятся.

Я потупилась и быстрым шагом направилась к теплице. Мое царство. Мой якорь.

Дверь скрипнула. Внутри пахло теплой землей, прелым навозом и жизнью. Печь тихо потрескивала. И первое, что я увидела, войдя, это не свои грядки, а Никиту.

Он стоял у дальней стены, рядом с двумя полными деревянными ушатами темного, перепревшего навоза. Увидев меня, он вздрогнул, словно его поймали на месте преступления, и опустил глаза.

– Никита, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Вы здесь? Барин велел навоз подвезти?

– Я… сам, барышня, – просипел он, не поднимая головы. – Думал, подсобить. Ты же вчера… да и всегда… много трудишься.

Что-то в его тоне было не так. Слишком виновато, слишком подобострастно. Я сделала шаг ближе.

– Что случилось, Никита?

Он поднял на меня взгляд. Лицо у него было серым, осунувшимся, глаза бегали.

– Барышня… я… я знаю, что ты видела. Тогда, у конюшни. Как я… кобыле той, гнедой, мерку недосыпал.

Тишина в теплице стала вдруг очень громкой. Слышно было, как дрова в печи потрескивают.

– Я видела, – подтвердила я тихо.

Он сглотнул, его кадык заходил ходуном.

– Я думал… сразу сдашь. А ты… ты не сдала. Потом ягнят спасала, барина лечишь… В хозяйство душу вкладываешь. Хорошая девушка. А я… я дурак, барышня. Жадный, слепой дурак.

Он говорил сбивчиво, торопливо, словно боялся, что его перебьют.

– Испугался я тогда, как барин в ту ночь, морозную, с мужиками в конюшню пришел лошадей спасать. Смотрел он вокруг… я думал, заметил, да некогда было сказать. А потом эти… чужие, с факелами… – Никита махнул рукой в сторону дома. – Понял я, барышня. Понял, что к чему. Барин – человек строгий. Если сейчас всплывет про мое воровство… в лучшем случае, по шее надает да со двора сгонит. А мне идти-то некуда. Семья.

Он замолчал, переводя дух. Потом выпрямился чуть-чуть, глядя мне прямо в глаза, уже без прежней трусливой хитринки.

– Кобыла та, гнедая… она теперь на полной мере. Отъедается. Глянь, коли не веришь. Я больше не буду, барышня. Честно. Зря только. Не губи ты меня. Не сдавай барину.

Я смотрела на него, на этого испуганного, мелкого воришку, который был частью этого мира, этой усадьбы, этой сложной, живой машины. И злости на него не было. Была усталость. И странное понимание.

– Я и не собиралась сдавать, Никита, – сказала я спокойно. – Если бы собиралась, давно бы сказала. Я ждала, что вы сами одумаетесь.

Он аж подпрыгнул, глаза округлились.

– Правда?

– Правда, – я подошла к ушатам, потрогала навоз. Хороший, старый, тот самый. – Барин доверяет вам конюшню. Лошади – его сила, его хозяйство. Не подводите его больше. И себя не подводите.

– Не подведу! Клянусь! – Никита перекрестился широким, мужицким крестом. – Спасибо тебе, барышня. Большое спасибо. Дай Бог тебе здоровья… и… и чтоб все у тебя хорошо было с этими… с приезжими. А я, коль надо будет, сам за тебя горой встану. Вот те крест!

Он еще раз поклонился, почти в пояс, и, пятясь, выскользнул из теплицы, оставив меня наедине с двумя ушатами навоза и внезапной, тихой победой.

Я стояла, слушая, как скрипит снег под его удаляющимися шагами. Первое мое сражение в этой усадьбе. И я выиграла его. Не доносом, не силой, а просто… человечностью. И пониманием.

Потом я выдохнула и подошла к своим грядкам. К своему настоящему делу.

На первой, экспериментальной полосе уже вовсю зеленели петельки укропа и лука. Бледные, нежные, но живые. Настоящие. Я присела на корточки, осторожно провела пальцами по влажной, теплой земле. Потом перешла к маточникам с клубникой. Усы уже дали корешки, цеплялись за грунт. Я поправила один, подсыпала земли.

Работа успокаивала. Руки сами знали, что делать: проверить влажность, подрыхлить, поправить. Мысли, крутившиеся в голове бешеным вихрем – отец-деспот, похотливый жених, угрозы, страх – понемногу утихали, укладывались в стройные, практичные ряды. Здесь, в этом стеклянном мире, все было просто: земля, тепло, вода, рост. Никаких двойных смыслов, никаких теней прошлого. Только жизнь, которая брала свое, вопреки зиме, вопреки всему.

Я подошла к термометру. Плюс пятнадцать. Печь работала исправно. Я подбросила полено, поправила заслонку.

Потом обернулась, окинув взглядом свое маленькое царство: зеленеющие всходы, спящие ягнята в углу (их уже готовились переводить обратно в овчарню, окрепших), аккуратные грядки-«пироги», пахнущие навозом и будущим урожаем.

Да, у меня было темное прошлое, имя которого – Анастасия. Да, за мной пришли. Да, впереди была битва. Но здесь и сейчас, под стеклянной крышей, в тепле, которое я сама создала, я была Лиза. Та, что может разбудить землю зимой. Та, что может вылечить барина. Та, что только что, не сдав, превратила потенциального врага в… не то чтобы друга, но в человека, который теперь обязан тихой лояльностью.

Это было мало. Но это было что-то. Прочный камешек в фундаменте моей новой жизни.

Я распрямила спину, смахнула со лба выбившуюся прядь и пошла к выходу, чтобы посмотреть, как там Николай Сергеевич. И чтобы напомнить ему про компресс на вечер.

Битва за право быть Лизой только начиналась. Но сегодня, сейчас, я чувствовала в себе силы ее выдержать. Потому что за спиной у меня была не только тень Анастасии, но и теплая, пахнущая землей и надеждой крепость под стеклянной крышей. И человек в доме, который сказал: «Пока я жив, твое место здесь».