Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 25
Карты на стол

(Николай)

Ожидание подобно медленному яду: оно не убивает сразу, но день за днем подтачивает разум, заставляя слышать угрозы в скрипе половиц и видеть врага в каждой тени за окном. Особенно когда знаешь, что где-то там, за снежными полями, двое подлецов совещаются, как лучше ударить.

У меня уже кулаки чесались от этой проклятой неопределенности. Я пялился в замерзшее окно кабинета, поджидая ту самую зловещую карету или отряд урядников. Но дорога была пуста, лишь редкие сани с мукой или с дровами ползли от ворот к амбарам и сараям: обычная, мирная жизнь, которая сейчас казалась дразнящим фарсом.

У меня было два варианта на уме. Первый: эти господа просто обожглись на первом наскоке и теперь вылизывают раны. Второй, куда более вероятный: они не дураки и роют под меня тоннель поглубже.

Ростовцев – человек с лопнувшим самолюбием и, я готов был поспорить, с дырявым карманом. Такие не отступают: они ищут, за что уцепиться. А Кирьянов… Этот щеголь смотрел на Лизу не как на потерянную невесту, а как на упущенную собственность. В его глазах читалась не боль, а злость игрока, у которого выхватили из-под носа верную взятку.

И вот что меня бесило больше всего: я мог строить догадки, но у меня не было фактов. Только инстинкт охотника, который чует, как ветер меняется перед грозой. Ждать, когда грянет гром, не в моих правилах. Но и скакать в город наобум, без четкой цели, было глупо. Оставалось одно: готовить укрепления и надеяться, что Анисим копнет достаточно глубоко, чтобы докопаться до какой-нибудь вонючей правды.

Лизонька ходила, как тень, бледная, но упрямая. Она почти не говорила о произошедшем, только справлялась о моем кашле и пропадала в своей теплице. Я видел, как она там копается, поправляет ростки, проверяет ягнят. Работала она с каким-то остервенением, будто пыталась эту землю, это стекло и пар превратить в неприступную стену между собой и своим призрачным прошлым. Мне это нравилось. Упрямство – хорошая броня.

Я уже собирался и сам сходить в теплицу, просто чтобы своими глазами увидеть, что хоть что-то в этом мире растет и здравствует, а не замерло в гнетущем ожидании, когда во дворе раздался знакомый, лихорадочный топот. Не обычный стук копыт, а тяжелый, учащенный галоп загнанной лошади. Сердце глухо стукнуло где-то под ребрами: либо вести, либо беда.

Минуту спустя Анисим, бе стука, ввалился в кабинет, сбрасывая с плеч шубу, запорошенную снегом. Лицо его было красно от мороза, но глаза горели тем самым сосредоточенным огнем, который я давно у него не видел. От коня, мелькнувшего за окном, валил густыми клубами пар, как от паровоза.

– Коня сдал? – спросил я первым делом, уже наливая из графина в стакан воды.

– Конюху, барин, на ходу… – Анисим отдышался, приняв стакан. Выпил залпом, смахнул с усов изморозь. – Спасибо.

– Садись, – кивнул я на стул напротив. – Вижу, гнал без оглядки. Выдыхай и докладывай по порядку. Сначала по формальностям.

Анисим тяжело опустился на стул, достал из-за пазухи потрепанную записную книжку. Руки у него слегка дрожали: то ли от усталости, то ли от нервного напряжения.

– Докладываю, Николай Сергеич. Все подтвердилось. И еще кое-что нашлось… такое, от чего в жилах стынет. Сначала по фактам. Нотариус Гусев подтвердил: имение Ростовцевых, «Отрадное», заложено и перезаложено. В долгах как в шелках. В прошлом году даже на лес продавали, чтобы проценты платить. Если к весне не найдут крупную сумму – аукцион.

Я кивнул. Так я и думал. Запах разорения от того краснолицего крикуна так и витал.

– Кирьянов? – спросил я, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.

– Тут, барин, копать пришлось глубже, – Анисим перелистнул страничку, и голос его понизился, будто он боялся, что его услышат за стенами кабинета. – Поручик Андрей Владимирович Кирьянов. Птица высокого полета. Отец – тайный советник, мать – из купеческих, но с капиталами старыми. Сам Андрей Владимирович службу в гвардии для вида несет, а душу отдает картам, скачкам и… скандалам. Характер, – Анисим помялся, подбирая слова, – жестокий. И азартный до беспамятства. Одна история с избиением актера из-за какой-то актрисы была на слуху, но отец, как и всегда, замял.

Я молча переваривал информацию. Картина вырисовывалась четкая и безрадостная. Не просто наглый жених, а избалованный столичный хищник с железной защитой за спиной. Такие не отступают. Для них люди вроде Ростовцева – разменная монета, а девушки вроде… вроде Лизы – трофеи. И грязь к их репутации не липнет, ее счищают деньгами и влиянием.

– Значит, связи и деньги – его главный козырь, – констатировал я, глядя на желтоватое пламя свечи. – А наш главный вопрос: как такой сокол связался с разорившимся провинциалом? Свадьба с бесприданницей – не его стиль.

– Вот-вот, – Анисим оживился, придвинулся. – Тут-то и самая соль. Узнал я это от Егора Петровича в управлении, а он от одного соседа ихнего, кутилы и болтуна, который в тот вечер за карточным столом сидел.

Он сделал паузу для важности, и в кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер скулит в трубе.

– Было это полгода назад, на большом обеде у предводителя. Вино лилось, настроение игривое. Кирьянов, видать, присмотрел Ростовцева: того уже тогда шатало. Подсел, предложил партию в вист, потом в штосс. Ростовцев поначалу отнекивался, но Кирьянов его поддел, мол, «старая гвардия уже и карты в руки взять боится?». Ну, тот полез. Сначала везло, он разошелся. Потом, как отрезало. Ставил все, что было, потом – векселя. К утру проиграл сумму, которой хватило бы, чтобы его имение трижды выкупить.

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы. Я ненавидел карточные долги. Глупейший способ пустить по ветру все, что есть.

– И?

– А когда ставить уже было нечего, – продолжал Анисим, понизив голос, будто боялся, что стены услышат, – Кирьянов откинулся на спинку стула, закурил папиросу и так, с ледяной усмешкой, говорит: «Ну что, Алексей Семеныч? Должок-то у вас внушительный. А имение ваше мне, честно говоря, даром не надо: хлопот только. Давайте так: я списываю вам весь долг. Имение ваше остается при вас. А вы мне… руку вашей дочери даете. Избавитесь от долга, пристроите девицу. И будем считать, что все честь по чести».

В кабинете стало душно. Я представил эту сцену: дымный зал, пьяные рожи, побледневшего, обливающегося потом Ростовцева и этого щеголя с сигарой, покупающего себе жену, как породистую кобылу.

– И он согласился? – спросил я, уже зная ответ.

– В угаре, под хохот всей компании, дал «слово дворянина». Думал, выкрутился. Проблема-то в один момент решилась: и долги списал, и имение сохранил, и дочь, как он думал, в золото окунул. Только честь… – Анисим развел руками, – ее, выходит, он и проиграл.

Я молчал, переваривая. Все вставало на свои места. Бешеная ярость Ростовцева – это не отеческая тоска, а панический страх банкрота, у которого из-под ног выбивают последнюю доску. А наглая уверенность Кирьянова – это не жениховский пыл, а холодная расчетливость кредитора, получившего расписку на живого человека.

– А сама барышня? Анастасия? Что о ней говорят?

– Тихая, – сказал Анисим просто. – Говорят, болезненная, склонна к меланхолии. Читала много, на фортепьяно играла. После того как отец объявил ей о «счастливой участи», вроде как в себя не приходила, замкнулась. Никто не удивился, когда узнали, что перед самой свадьбой сбежала. Думали в горячке, может, с горя руки на себя наложила. Искали у реки. А она, выходит, в лес подалась.

«Склонна к меланхолии». «Тихая». Это был не портрет моей Лизы. Моя Лизонька была из другого теста: упрямого, живого, целеустремленного. Но страх… страх мог все переплавить. Страх и отчаяние могли загнать тихую девушку в зимний лес, а потом выковать из нее бойца.

– Кирьянов, – вернулся я к главному, – он теперь что? Намерен брать свое?

– Как дважды два, – кивнул Анисим. – По словам того же болтуна, Кирьянов уже вложился: сделал заказ на бриллиантовый гарнитур невесте, заказал карету, разослал приглашения в Петербург. Для него это теперь дело принципа и… репутации. Если его «купленная» невеста сбежит, он станет посмешищем в своих кругах. Он не отступит. Будет давить через закон, через связи отца, через все.

Я откинулся на спинку кресла. В голове уже выстраивалась стратегия. Их сила в деньгах, связях и формальном «слове дворянина». Наша сила – в фактах, в грязи этой сделки, и… в несгибаемости самой Лизы.

– Спасибо, Анисим. Молодец. Иди, отдохни. И скажи Степану: охрану не ослаблять. Теперь мы знаем, с каким противником имеем дело. Он будет бить жестко.

Когда управляющий ушел, я еще долго сидел в темноте, глядя на танцующее пламя свечи. В голове крутились мысли: как использовать эту информацию? Куда ударить? Надо было поговорить с Лизой. Не как барину с подопечной, а как союзнику. Потому что битва эта была теперь общая.

Вечером мы, как обычно, сидели за чаем. Пелагея накрыла стол без обычных церемоний, поставила самовар, пироги с капустой и быстро удалилась, бросив на нас взгляд, полный немой тревоги. Мы остались одни в теплом, уютном кругу света от лампы.

Лиза сидела напротив, в том самом синем платье. Она аккуратно размешивала ложечкой мед в чашке, но взгляд ее был где-то далеко, за стенами дома, в темноте.

– Ваш Анисим вернулся, – сказала она наконец, не поднимая глаз. – Конь был взмыленный.

– Вернулся, – подтвердил я. – Привез новости. Невеселые, но полезные.

Она подняла на меня взгляд. В ее серых глазах не было паники, только усталая готовность услышать худшее.

– Рассказывайте.

И я рассказал. Все, что узнал от Анисима. Про долги Ростовцева. Про карточную игру. Про «слово дворянина», проданное вместе с дочерью. Про характер Кирьянова: жестокого, азартного, не привыкшего к отказам. Я говорил без прикрас, жестко, как на военном совете.

Она слушала, и казалось, душа ее медленно отступала куда-то глубоко, оставляя на лице лишь пустую, отстраненную маску. Краска сбежала со щек, кожа стала холодной и гладкой, как у мраморной статуи. И лишь судорожная хватка пальцев вокруг чашки говорила о том, что внутри все еще бьется живое, перепуганное сердце.

– Так я и думала, – выдохнула она, когда я закончил. – Чувствовала… там, в тех обрывках. Не любовь, не свадьба. Сделка. Я была разменной монетой в его долгах.

– Теперь ты не монета, – твердо сказал я. – Ты – наша главная козырная карта. Потому что та Анастасия, которую один купил, другой продал, тихая и болезненная меланхоличка. А ты… – я позволил себе короткую усмешку, – ты, Лизонька, чертовски живучая и упрямая, которая овец в оранжерее держит и стекла до блеска скребет. Вы – разные люди. И это надо доказать.

– Как? – спросила она просто.

– Они будут давить через закон, через связи, – сказал я. – Будут кричать о похищении, о бесчестии. У них есть «слово дворянина» и богатый папаша. У нас… – я обвел взглядом комнату, будто вбирая в себя всю усадьбу, – у нас есть правда. Правда о том, как твой отец проиграл тебя в карты, чтобы списать долги. Эта грязная сделка, где тебя купили как вещь, и это наше оружие. И у нас есть ты. Твоя воля. Твои знания. Твое нежелание быть их вещью. Я буду биться за тебя всеми способами: через суд, через печать, через всех своих знакомых в уезде. Но самый сильный удар должна нанести ты сама.

Она внимательно смотрела на меня.

– Встретиться с ними?

– Если придется – да. И показать им, кого они хотят забрать. Не запуганную девчонку, а человека, который знает себе цену. Который может говорить о бактериях в навозе и спасать ягнят. Они не готовы к такой Анастасии. Они ждут жертву. А ты – не жертва.

Она помолчала, потом медленно, очень аккуратно поставила чашку на блюдце. Звук был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал, как щелчок затвора.

– Я готова, – сказала она. Голос был тихим, но абсолютно твердым. – Я не хочу быть ею. Я не хочу возвращаться в ту жизнь. Я хочу остаться здесь. Лиза – это я. И я готова это доказать. Чем угодно.

В этот момент я увидел в ее глазах не страх, не растерянность, а ту самую стальную решимость, которую видел раньше. Это был взгляд солдата, принявшего бой. Но при этом в ней не было ничего солдатского в грубом смысле, лишь хрупкая, отточенная острота воли, и от этого она казалась одновременно беззащитной и страшной в своей непреклонности.

И в моей груди что-то перевернулось, сжалось горячим, незнакомым узлом. Это была не жалость. Это была гордость, острая и почти болезненная, смешанная с внезапной, яростной нежностью. Желание не просто защитить, а встать плечом к плечу с этим хрупким, стальным существом, заслонить ее от всего мира и в то же время ни в чем ей не уступать.

– Значит, план такой, – сказал я, наливая ей свежего чая. – Ждем их следующего хода. Собираем все, что может опорочить эту их «сделку». А ты… ты продолжаешь свое дело. Твоя теплица, твои ростки… – я сделал небольшую паузу, глядя ей прямо в глаза, – лучшее доказательство, что ты здесь не гостья. А хозяйка. Пусть видят. Пусть все видят.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и неожиданное. Она не кивнула сразу. Сначала ее глаза широко распахнулись, брови почти дернулись вверх от нелепого, невозможного звука этого слова, применимого к ней. Хозяйка. В усадьбе Каменева. Затем взгляд ее скользнул по стенам комнаты, будто проверяя, не рассыплется ли все это в прах от одной такой дерзости.

И только убедившись, что мир стоит на месте, она медленно, очень осторожно кивнула, как будто принимая на себя вес этого титула вместе со всей его ответственностью. И на ее лице, преодолевая усталость и страх, пробилось подобие улыбки: невеселой, но твердой и по-настоящему своей.

– Значит, как два командира перед сражением? – спросила она, и в голосе ее появилась легкая, едва уловимая жилка вызова.

– Именно так, мой генерал, – я слегка склонил голову, отвечая на ее тон. – Только наш тыл, в отличие от их, надежен: теплый, с парником и ягнятами.

Мы допили чай почти в молчании, но это молчание уже не было тягостным. Оно было наполненным. Наполненным не сказанными вслух мыслями, невысказанной решимостью и тем теплым, колючим напряжением, что висело в воздухе с того момента, как я назвал ее хозяйкой.

Мы сидели не как барин и найденная барышня. Мы сидели как два человека, чьи судьбы внезапно и намертво сплелись в один узел. Союзники? Да. Но союзники, для которых общая цель – ее свобода, ее право быть собой – стала вдруг страшно, до боли личной для каждого.

Чувства не просто копошились где-то глубоко. Они прорвались на поверхность, жгучие и безошибочные, и теперь их нельзя было игнорировать. Желание защитить ее превратилось в нечто большее: в желание отстоять для себя этот светлый, упрямый ум, эти руки, умеющие лечить и растить.

Стратегия была важна. Оборона была жизненно необходима. Но за всем этим теперь стояла простая, пугающая и прекрасная правда: я боролся не просто за право девушки по имени Лиза. Я боролся за будущее, которое уже не мог, да и не хотел, представлять без нее.

А за окном, в черной как смоль зимней ночи, медленно падал снег, заносил следы, укутывал землю. Но под толстым стеклом оранжереи уже зеленела жизнь. И в этом был главный наш козырь. Мы умели растить жизнь даже среди лютой стужи. Значит, и эту стужу, что надвигалась с людьми и факелами, мы тоже как-нибудь переживем.

Вместе.

Глава 26
Перед грозой

Два дня. Еще сорок восемь часов, наполненных не воздухом, а густым, тягучим сиропом ожидания. Я знала, что это затишье как перед грозой, когда небо наливается свинцом, а птицы умолкают. Ожидать можно было чего угодно: нового ночного наезда, официальной бумаги с печатью или просто ледяного молчания, которое рано или поздно взорвется.

Но сидеть сложа руки не в моих правилах. Если уж ждать, то с пользой. А самая полезная польза в моей новой реальности находилась в кабинете Николая Сергеевича и периодически издавала хриплые, булькающие звуки.

«Остаточное воспаление», – мысленно поставила я диагноз, наблюдая, как он за утренним чаем старается подавить очередной приступ кашля. Баня сделала свое дело, картошка помогла, но где-то глубоко в бронхах засела эта упрямая, липкая гадость. Антибиотиков не было, горчичники и пиявки из области средневековой магии, от которой больше вреда. Что оставалось?

– Пелагея, – обратилась я к няньке, пока мы убирали со стола. – У вас в доме есть… бараний жир? Или гусиный?

Пелагея нахмурилась, припоминая.

– Бараний… кажется, в погребе стоит, для сапог. Старый, но чистый. А гусиный Мавра на праздники к пирогам копит, должно быть, есть.

– Отлично. Нужна ложка того и ложка другого. И мед. И… черная редька у вас осталась?

– Редька? – Пелагея посмотрела на меня как на полоумную. – Да она же горькая, барин есть не станет.

– Он и не будет, – успокоила я ее. – Из нее сок нужен.

Через час на кухне царил аромат, от которого слезились глаза. В глиняном горшочке на краю печи топилась смесь бараньего и гусиного жира: пахло, честно говоря, специфически, но неотвратимо по лечебному. Рядом, в другой мисочке, стояла крупная черная редька с аккуратно вырезанной сердцевиной, заполненная медом. Из нее по каплям сочился густой, темный сок, смешиваясь со сладкой массой.

– Этим мазать грудь и спину на ночь, – объяснила я Мавре, которая смотрела на весь этот алхимический процесс с благоговейным ужасом. – Жир прогреет и смягчит, а мед с соком редьки через кожу впитается, как противовоспалительное. А днем вот этот сироп пить по ложке.

Я протянула ей бутылочку из-под хлебного вина, теперь наполненную янтарной жидкостью: луковый сироп успел настояться и приобрел почти благородный оттенок, если не считать характерного аромата.

Мавра взяла бутылочку, осторожно понюхала и скривилась.

– А барин-то согласится?

– Согласится, – сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Но Николай Сергеевич, к моему удивлению, не спорил. Когда я вечером пришла в кабинет с банкой дымящейся жирной мази, он только вздохнул, отложил газету и покорно расстегнул ворот рубашки.

– Опять спасать? – спросил он, но в голосе не было раздражения, только усталая покорность.

– Добивать, – поправила я, набирая на пальцы теплую, пахнущую дымом и травами массу. – Чтобы к… к важным событиям быть в форме.

Я не назвала эти события, но мы оба понимали, о чем речь. Его спина под моими пальцами была твердой, мышцы напряжены. Я втирала мазь круговыми движениями, стараясь не думать о том, как близко мы сейчас, о том, как греет не только жир, но и его кожа под моими ладонями. О том, как странно тихо в кабинете, и только потрескивают дрова в камине.

– Спасибо, Лизонька, – тихо сказал он, когда я закончила и вытерла руки. – Чувствую себя как окорок, приготовленный к копчению.

– Самое то, – фыркнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. – Теперь сироп. Ложку.

Он выпил, скривился, но промолчал. И в этот момент со двора донесся отчетливый конский топот. Не размеренный стук рабочей лошади, а лихой, размашистый галоп. Кто-то спешил.

Мы оба замолчали, прислушиваясь. Николай насторожился, его пальцы сжали ручку кресла. Топот смолк у самого крыльца. Послышались голоса в сенях: взволнованный басок Анисима Ивановича, потом торопливые шаги по коридору и настойчивый стук в дверь кабинета.

– Войдите, – отозвался Николай, не повышая голоса.

Дверь распахнулась. На пороге стоял управляющий. Он был без тулупа, в одном домашнем кафтане, но на плотных плечах и в складках ткани виднелись нерастаявшие хлопья снега, а щеки пылали от морозного ветра. Видно, накинул первое, что под руку попало, и бежал через двор, не отряхиваясь. В руке он сжимал сложенный вчетверо лист бумаги с сургучной печатью.

– Барин, – выдохнул Анисим, слегка запыхавшись. – Нарочный из города, от судьи. Вручил лично. Говорит, ждать ответа не велели, но бумага не терпит.

Николай кивнул, его взгляд прилип к конверту. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

– Можешь идти, Лизонька, – сказал он мне, не глядя. Голос был ровным, но в нем слышалось стальное напряжение.

Я покорно выскользнула, сердце колотилось где-то в горле. Что это за бумага? Вызов? Приказ? Мысли метались, пока я бесцельно кружила по коридору, будто раскаленная пуля в дуле ружья.

Не прошло и получаса, как из кабинета вышел Анисим Иванович, кивнул мне на ходу и быстро удалился. А вскоре из гостиной появилась Пелагея с озадаченным лицом.

– Барин зовет, Лизонька. В кабинет. И меня тоже.

Мы вошли вместе. Николай стоял у камина, подперев ладонью каминную полку. На столе перед его креслом лежал тот самый лист. В кабинет вернулся Анисим Иванович. Пелагея пристроилась на краешке стула.

– Садись, Лизонька, – кивнул Николай. Лицо у него было серьезным, без тени улыбки. Он взял со стола лист и начал читать. Голос его звучал ровно, без интонаций, что делало текст еще более зловещим.

– «…По прошению отставного ротмистра Алексея Семеновича Ростовцева и поручика лейб-гвардии Его Императорского Величества Андрея Владимировича Кирьянова о розыске и опознании пропавшей без вести невесты, урожденной Анастасии Алексеевны Ростовцевой… Мировой судья второго участка N-ского уезда, во избежание самосуда и для установления истины, назначает публичное опознание…»

Он читал дальше, а я слушала, и слова сливались в один угрожающий гул. «Публичное опознание». «В присутствии предводителя дворянства, мирового судьи, участкового врача, священника и свидетелей, знавших пропавшую». «В большом зале городского дома помещика Каменева, что на Дворянской улице…»

– В городском доме? – переспросила я, когда он закончил.

– Да, – отложил он бумагу. – У меня там есть небольшой дом. Для деловых поездок. Он больше подходит для такого… представления. Там будет нейтральная территория, но под моим контролем.

– Значит, это не частный визит, – прошептала я. – Это уже… суд.

– Самый настоящий, – подтвердил Николай. Его взгляд стал жестким. – Они хотят играть по правилам? Прекрасно. Мы сыграем. Но по своим.

Он повернулся к Анисиму Ивановичу.

– Ты остаешься здесь, за главного. Степан отвечает за охрану. Никиту предупреди, пусть глаза в оба. За теплицей присмотрят Степан и Игнат, они уже вошли во вкус.

Потом к Пелагее.

– А ты, няня, поедешь с нами. Поможешь Лизоньке собраться, будете вместе. Ей нужна поддержка. И… – он сделал паузу, – нужно приодеть. В старом платье перед судьей и предводителем не появляются.

Пелагея кивнула, и в ее глазах я увидела не прежнюю подозрительность, а решимость старой гвардии, идущей в бой.

– Я понимаю, барин. У Мавры сестра в городе, портниха. Может, успеют что сшить на скорую руку.

– Нет времени на шитье, – покачал головой Николай. – Купим. Готовая парадная одежда. Я выделю деньги.

Меня от этих слов бросало то в жар, то в холод. Покупка платья в такой ситуации казалась чем-то сюрреалистичным. Но он был прав. Я должна была выглядеть не как жалкая беглянка, а как… как хозяйка. Слово, которое он бросил тогда за чаем, снова жгло сознание.

– На чем поедем? – спросила я, чтобы перевести дух.

– На санях, – ответил Николай. – Быстрые, легкие. Лошади свежие. Дорога неблизкая, но к вечеру будем на месте. Заночуем в городе, а на следующий день…

Он встал, подошел к окну.

– Они хотят публичности? Получат. Но публичность – это палка о двух концах. Нам нужно, чтобы все эти уважаемые люди увидели не испуганную девицу, а умную, здравомыслящую девушку. Которая не похожа на ту тихую, болезненную Анастасию. И чтобы услышали правду о той сделке. А для этого тебе, Лизонька, нужно держаться. Как на параде. Четко, спокойно, без истерик. Сможешь?

Я посмотрела на его напряженную спину, на строгий профиль в морозном свете окна. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок страха. Но поверх страха легла холодная, ясная решимость.

– Смогу, – сказала я, и голос не дрогнул. – Я не она. И я это докажу. Чем угодно.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти гордое.

– Вот и хорошо. Тогда собирайтесь. Выезжаем поутру.