Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9
Склад и вопросы

(Лиза)

Он повел меня не к обычному амбару, а к более крупному, капитальному строению с высокой крышей и крепкими, обитыми железом дверями. На фронтоне я успела разглядеть выцветшую, но еще читаемую вывеску: «Зернохранилище и семенной склад №1». Это звучало солидно и по-деловому.

Дверь с глухим стуком отъехала на тяжелых петлях. Внутри пахло особым, сложным букетом: сухое, пыльное тепло зерна, запах старых, просмоленных досок, сухой известки и едва уловимый, но знакомый химический оттенок, который я с трудом идентифицировала как запах минеральных туков. Воздух был прохладным, но не сырым: явно за этим следили.

Свет проникал сверху, из зарешеченных окон под самой крышей, падая пыльными столбами на строгий порядок внутри. Это не был склад в привычном, крестьянском смысле. Здесь царила система. Ровные стеллажи из добротного теса. Деревянные лари и ящики с аккуратными, четко написанными бирками. На некоторых, помимо кириллицы, чернели латинские названия сортов. У стены стояли несколько запечатанных бочек с немецкими и английскими клеймами: очевидно, с импортными удобрениями или особыми семенами.

Мое сердце екнуло от неожиданного, почти ностальгического уважения. Это было хозяйство мыслящего, современного агрария. Не просто помещика, а агронома-практика.

И тут мой взгляд, против воли, включил «режим инспектора». Я начала сканировать пространство не с восхищения, а с профессиональной критики, выискивая слабые места, сбои в системе. Это было сильнее меня.

Я подошла к первому же стеллажу, где вперемешку, но аккуратно, стояли мешки. Мой взгляд скользнул по биркам, и меня будто ударило током.

«Пшеница, сорт „Кубанка“, 1905».

«Рожь, сорт „Вятка“, 1905».

1905.

Цифра врезалась в сознание, отозвалась глухим ударом где-то под ребрами. Не просто «старое время». Конкретный год. Я стояла не где-то в абстрактном «прошлом», а в самом конце 1905 года.

В голове беспорядочно всплыли обрывки из учебников: первая революция, Кровавое воскресенье, Манифест 17 октября… Все это уже случилось или происходит прямо сейчас, за пределами этого тихого, пахнущего зерном склада. Мир за стенами усадьбы был не просто другим. Он был кипящим, опасным и историческим.

Я на секунду замерла, пытаясь перевести дыхание. Профессионализм включился на автомате, как защитный механизм, чтобы заглушить панику.

– Разные партии храните вместе? – спросила я, указывая на соседствующие мешки с пшеницей и рожью. Голос прозвучал деловито, без предисловий, и я сама удивилась его ровному звучанию. – Даже если год один и обе семенные, риск есть. У каждой культуры – своя влажность, своя микрофлора. Могли прийти с поля с разной зараженностью. Смешивать – увеличивать риск для всей партии.

Николай Сергеевич, молчавший до сих пор, кивнул.

– Семенной фонд отделяю, как могу. Вон там, – он махнул рукой в дальний, самый сухой и светлый угол, – чистая семенная пшеница и рожь лежат, под особым присмотром. А это… промежуточное. То, что на муку пойдет или на фураж, если перезимует хорошо.

– А где у вас овощи хранятся? Картофель, лук, корнеплоды? – спросила я, следуя за его взглядом и понимая, что система, при всей её продуманности, всё же вынужденно комбинированная.

Он посмотрел на меня с новым интересом.

– Думаешь, и там найдешь, к чему придраться? – в его голосе не было злости, скорее вызов. – Пойдем. Тут рядом.

Он вывел меня из зернохранилища через боковую дверь в примыкающий, более низкий и широкий сарай. Воздух здесь был другим: гуще, холоднее, с явной влажностью и сложным запахом земли, песка и… легкой сладковатой гнили.

– Овощехранилище, – коротко представил он. – Тут картофель, свекла, морковь в песке, капуста в кочанах на полках. И лук.

Мой взгляд сразу же нашел проблему. В дальнем, самом темном и сыром углу, прямо на земляном полу, был навален картофель.

На бревенчатой стене над ним зияло темное, влажное пятно конденсата.

– Вот она, проблемная точка, – констатировала я. – Сырость и отсутствие вентиляции. Картофель лежит навалом, нижний слой не дышит. Скоро начнет гнить, и гниль пойдет по всему объему. Его нужно срочно перебрать, поднять на деревянный настил или в решетчатые ящики. И сюда, в этот угол, обязательно поставить ящик с негашеной известью: она влагу из воздуха вытянет.

Потом я подошла к большому, глубокому ларю, доверху наполненному луковицами. Заглянула внутрь и почувствовала тот самый сладковато-гнилостный запах, поднимающийся со дна.

– И лук тоже. В такой глубокой таре нижние слои задыхаются и преют. Нужна вентиляция. Идеально – неглубокие решетчатые ящики, максимум в три слоя. Или сетчатые мешки, подвешенные к балкам.

Я закончила и только тогда, запоздало, осознала полную тишину вокруг. Обернулась.

Николай Сергеевич стоял у входа, скрестив руки на груди. Он не двигался. Его лицо было каменным, но не от гнева. От глубокой, сосредоточенной мысли. Его светлые глаза изучали меня с такой интенсивностью, что мне стало жарко под теплым плащом. Он смотрел не на девушку, а на загадку. На аномалию.

Шайтан, сидевший у его ног, внимательно наблюдал за нами обоими.

– Продолжай, – сказал Николай Сергеевич тихо. Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной пружины. – Что еще?

Во мне все сжалось. Я поняла свою ошибку. Я не просто давала советы. Я проводила профессиональный аудит его образцового хозяйства. И мои замечания не были дилетантскими. Они били в самые уязвимые, практические места, которые он, как хороший хозяин, наверняка знал, но на которые либо закрывал глаза из-за нехватки ресурсов, либо считал допустимыми издержками.

– Я… я все, – пробормотала я, опуская глаза. – Просто так… увидела.

– «Увидела», – повторил он медленно, отчеканивая каждый слог. Он сделал несколько шагов ко мне, и его сапоги гулко отдавались по половицам. – Про известь – умно. Практично. Не додумался, признаю. Лук в сетках… хлопотно, но, возможно, оно того стоит. А насчет раздельного хранения… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнула усталая досада практика. – Знаю. Самому тошно. Но места, Лизонька, не хватает. Построить новый склад – капитал заморозить. Приходится уплотнять, рисковать. Ты б видела, как у Свечина или у князя Оболенского хранят: в обычных амбарах, мышам на радость. Тут хоть порядок.

Он признал мою правоту, но и четко очертил границы своих возможностей. Это была честность не барина с горничной, а одного специалиста с другим. От этого стало и страшнее, и… как ни странно, спокойнее.

Тишина в складе сгустилась, стала осязаемой. Я чувствовала на себе его взвешивающий, анализирующий взгляд.

Мне нужно было срочно сменить тему, увести разговор от этой опасной тропы. Вернуть все к более безопасному, почти мечтательному.

– А ведь там, в той теплице… – начала я, – если ее не как игрушку восстанавливать, а как серьезное подспорье… Там можно было бы не только зелень для супа растить.

Он не перебивал. Не двигался. Просто ждал, его взгляд все так же был прикован ко мне.

– Там можно было бы… клубнику к Новому году выгнать, – выдохнула я свою самую смелую, почти безумную мысль. Слово «выгнать» сорвалось само: профессиональный термин. – Сладкую. Алую. Не из семян, это долго, а из усов, что спят где-нибудь в вашем подвале, в прикопе. Разбудить их, обмануть зиму.

Он замер. Абсолютно. Даже, кажется, перестал дышать. Потом медленно, очень медленно покачал головой. На его суровом, обветренном лице появилось выражение, которого я раньше не видела. Не насмешка. Не недоверие. Скорее, глубочайшее изумление, переходящее в непонимание. Как если бы он увидел, как кошка вдруг начала говорить на латыни.

– Клубнику? – переспросил он тихо, и его голос вдруг осип. – Выгнать… к Новому году?

Он сделал долгую паузу. Воздух в складе казался вымороженным.

– Лизонька, – произнес он наконец. – Ты… Ты либо гений агрономии, с неба мне на голову свалившийся. Либо…

Он не договорил. Но недосказанное висело между нами, тяжелее и опаснее любой прямой угрозы: «Либо кто-то совсем иной. Нечисть какая-то».

Подошел еще на шаг, сократив расстояние до минимума. Не чтобы напугать. Чтобы видеть все. Каждую дрожь ресниц, каждый оттенок на бледной коже.

– Кто ты? – спросил он уже без всяких «на самом деле». Просто, прямо. – Откуда в тебе это? «Азот». «Севооборот». «Выгнать». Откуда этот… взгляд? Ты смотришь на мое хозяйство не как барышня, не как крестьянка. Ты смотришь на него как инженер на машину. Прости за сравнение, но другого не подберу. Так женщины не смотрят. Так никто из тех, кого я знаю, на простое добро не смотрит. Ты видишь слабину. Предлагаешь решения. Таких… таких женщин не бывает. Не в наших краях. Не в наше время.

Я не могла ответить. Горло сдавил спазм. Я просто смотрела на него, чувствуя, как холодный пот выступает под теплой одеждой. Я сама, своим рвением, своей неспособностью притворяться, загнала себя в глухой тупик.

Он тяжело, с хрипом выдохнул.

– Ладно. Хватит на сегодня.

Резко развернулся, его плащ взметнулся.

– Идем. В дом.

Его голос не допускал возражений. Это было не приглашение, а конвоирование. Он не выпускал меня из поля зрения, жестом указав к выходу, и сам пошел вперед, явно ожидая, что я последую.

Шайтан, посмотрев на меня своими умными, всепонимающими глазами, тихо взвизгнул и рысцой направился за хозяином, оборачиваясь, словно проверяя, иду ли я.

Мы вышли из прохладного полумрака склада на ослепительно-белый, морозный двор. Николай Сергеевич шел на шаг впереди, не оборачиваясь, его спина была прямая и непроницаемая. Он не вел меня, он возвращал. С холодного простора двора под крышу. С вольного воздуха вопросов под его неусыпный контроль. Это не было заточением в четырех стенах. Это было водворение под стражу его внимания.

На крыльце он на мгновение задержался, пропуская меня вперед. Когда я поравнялась с ним, он произнес тихо, уже не глядя на меня, а куда-то в свинцовую даль неба:

– Сейчас отдыхай, Лизонька. Завтра мы поговорим. О тебе.

И, не дожидаясь ответа, шагнул за мной внутрь, гулко захлопнув тяжелую дверь, отсекая последний намек на побег.

Я осталась в прихожей, в густеющих сумерках, одна, если не считать его незримого, давящего присутствия где-то рядом. В пальцах, сжатых в кулаки, еще дрожал азарт от найденной теплицы, от мига подлинного равенства в разговоре с ним. Но в груди, на месте этого мига, зияла теперь черная, ледяная пустота. Я сама выкопала ее своими знаниями, своей неспособностью молчать.

Первый, осторожный экзамен на «Кто ты?» был провален с треском. Теперь начиналось другое испытание. Более жесткое. Более прямое.

И отступать было уже некуда.

Глава 10
Вечерние размышления

(Николай Каменев)

Дверь в прихожей захлопнулась с таким гулом, будто я не в дом вошел, а в камеру заперся. От Лизы. От ее слов, от этого взгляда, который за секунду превратился из испуганного в оценивающий, профессиональный. Даже не взгляд, а прицел.

Я прошел в кабинет, скинул сюртук, бросил его на кресло. Сел за стол. Молчал.

В голове было пусто и шумно одновременно. «Клубнику… к Новому году… выгнать». Слова вертелись, как глупый припев. И не сами слова, а то, как они были сказаны. Уверенно. Термином. «Выгнать» – это не бабушка на печке сказала. Это из журнала. Из научной статьи.

Откуда?

Я закрыл глаза. Видел ее перед собой: сначала в овраге: комок тряпья с глазами загнанного зверька. Потом сегодня уже на ногах, у погреба. Она стояла не как зритель, не с праздным любопытством. Стояла как хозяйка. Сосредоточенно смотрела на кадку, что-то говорила Мавре, с жестом точным, объясняющим. Вид у нее был… деловой. Как у меня, когда я смотрю на ведомость или проверяю партию зерна.

Потом она обернулась. Увидела меня. Испуга не было, скорее настороженность. И смущение, будто поймали на чем-то, чего делать не должна.

А потом Шайтан… Пес, который на своих ворчит, к ней подбежал и лег у ног. Как к своему. Будто знал. Или почуял что-то, что нам, людям, не дано.

Сколько ей? Восемнадцать лет, не более. Руки белые, тонкие, без единой зазубрины. Голос тихий, а говорит… как человек, знающий землю не по книгам. «Азот фиксируют», «севооборот»… Да я таких слов от соседа-помещика не всякий раз услышу. А тут девочка.

Кто ты, Лизонька?

Начал перебирать варианты. Мысли путались, не желая складываться в картину.

Воспитанница богатого, передового имения? Пожалуй, единственное, что хоть как-то лезло в рамки. Выписывают же немцев гувернанток, учат дочек не только танцам… Но нет. Прогрессивные помещики в округе были, я их знал. Князь Оболенский, но у того сыновья, взрослые уже. Свечин, но дочери замужем, в Петербурге живут. Да и стали бы они так девку учить? Чтоб она по складам лазила и про азот говорила? Сомнительно. Барышня ее круга – это наряды, визиты, удачная партия. Но не влажность зерна.

Прислуга? Смех. Таких рук у прислуги не бывает. Да и взгляд не тот: не робкий, не опущенный. Оценивающий.

Беглая институтка? Из Смольного, что ли? Там, говорят, и правда наукам учат. Но агрономии? Вряд ли. Да и сбежала бы она не в лес, а на станцию, в город.

Городская жительница? Могла бы. Но откуда знание? В городе про хранение капусты не учат. Разве что в семьях садовников, огородников… но опять же – руки. Белые руки.

Тупик. Каждый вариант разбивался об одно: ее знания и ее вид не стыковались. Как будто в одном человеке уживались две разные жизни: барышня и практик. И обе чужие для наших мест.

1905 год на дворе. В Петербурге бунтуют. Газеты кричат. Может, она как-то связана… Но сразу отмел. Какая связь? Шпионка в овраге, замерзающая? Смешно. И зачем бы она стала мне, простому помещику, про клубнику рассказывать? Уж если шпионить, так тихо сидела бы в углу, глаза в пол.

Нет. Это что-то другое. Что-то, чего я не понимаю.

Земля… она вот не понимает политики. Ей что 1905 год, что 1805-й – все равно. Сеешь рожь, значит, рожь и всходит. Вносишь навоз, земля жирнее становится. Просто. Ясно.

Я к простому привык. К тому, что можно пощупать, взвесить, посчитать. А тут… загадка. Живая, дышащая, с серыми умными глазами.

Голова раскалывалась. Я встал, подошел к окну. За стеклом сгущались сумерки, только в людской, как обычно, огонек еще светился. Мой мир. Простой, налаженный. И в него ворвалась эта… необъяснимость.

В дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

– Войдите.

Вошла Пелагея. Лицо у нее было озабоченное, как перед большой стиркой. В руках теребила кончик фартука.

– Барин, прости за беспокойство. Насчет гостьи… Говорить надо. Не по себе что-то.

– Садись, няня. В чем дело?

Она присела на краешек стула, вздохнула так, будто груз с плеч сваливала.

– Девица-то… не то чтобы плохая. Но странная. Совсем не наша.

– Это я заметил. Говори яснее.

– Яснее? – Пелагея выпрямилась, глаза ее загорелись тем самым огоньком, что бывает, когда она ловит кого-то на вопиющем нарушении порядка. – На «вы» она, барин.

Я помолчал, ожидая продолжения. Оно не последовало.

– На «вы»? – переспросил я. – Кому?

– Всем! – выпалила Пелагея, разведя руками. – И мне сказала «спасибо вам»! Прислуге-то! Даже холоп к барину на «ты», а она всем «вы»! Где это видано? Какие такие порядки у них там были, позвольте спросить?

Я кивнул, стараясь сохранить серьезность. Деталь. Мелкая, но уж очень колючая. Вот это «выканье» к простой горничной… Это действительно выламывалось из всего привычного уклада. Так не только барышни не делали: так вообще никто не делал. Это было… неестественно. Как будто она не различала людей по чинам. Или различала как-то иначе.

– Ну и что еще? – спросил я, отложив эту мысль в сторону.

– Одевается сама! – продолжила Пелагея, уже набравшись духу. – Пуговицы застегивает, хоть и коряво. Барышня бы ждала, пока ее оденут. У этой руки не приспособлены, видно, а она упрямится. И про обувь! Спросила, валенки поверх чуней надевать? Чуни-то домашние! Я аж опешила. Совсем не знает, как живут-то люди. Диковинка!

Я слушал, не перебивая. Каждое слово ложилось в общую картину. Не нечисть. Не сумасшедшая. А… человек из другого уклада. Где на «вы» говорят даже прислуге. Где одеваются иначе. Где нет чуней.

– Ну и про капусту с яблоками, – Пелагея махнула рукой, но голос ее стал еще настойчивее. – Подошла к кадке, стала учить: и гнет, говорит, мыть надо, и горчицу сыпать, и известь в погреб ставить, чтобы сырость убрать. Умно, не спорю, может, и впрямь поможет. Но когда Мавра спросила, откуда она такое знает, глаза в сторону отвела. Мол, был, дескать, у нас в имении немец-садовник, у него научилась. Врет, Николай Сергеевич. Чует мое сердце, что врет. Не было у нее никакого немца. Такое вранье на ходу не от добра.

Она откинулась на спинку стула, выдохнула.

– Нечисто тут что-то. Либо ум отшибло совсем, либо… не от мира сего она. Крестилась я, как она эти слова говорила. Страшно.

Я молчал. Пелагея смотрела на меня, ждала решения, приказа, успокоения.

– Спасибо, няня, – сказал я наконец. – Смотри за ней. Корми, пои. Не пугай. А насчет «не от мира сего»… брось. Она человек. Просто… другой какой-то. Не наш.

Пелагея фыркнула, но кивнула.

– Ладно уж. Как скажешь. Только ты, барин, сам гляди в оба. Сердце не камень, пожалеть – пожалеешь, а там…

– Я знаю. Иди.

Она ушла, оставив меня с тишиной и своими наблюдениями. Они не прояснили ничего, но сделали картину еще более странной. «Не наша». Да. Но откуда?

И тут я вспомнил про клубнику. К Новому году. Выгнать.

Слово «выгнать» опять ударило в виски. Я встал, прошелся по кабинету. Остановился у полки с книгами и журналами. «Земледельческий журнал», «Сельский хозяин»… Старые номера. Я листал их когда-то, выискивая новые методы.

И вдруг вспомнил. Читал. Не про клубнику, а про выгонку цветов. Ландышей, тюльпанов. В оранжереях. За границей вовсю практикуют. Обманывают зиму, создают весну под стеклом. Тепло, свет, влажность, и растение просыпается не в свой срок.

Значит, не бред. Не волшебство. Наука. Пусть редкая, малодоступная, но наука.

А она знает. Она сказала это легко, как о чем-то обыденном. И про азот сказала. И про севооборот.

Мозг, привыкший к практическим решениям, заработал по-другому. Не «кто она?», а «что она может?».

Если это знание… Если она и вправду может то, о чем говорит… Тогда это не проблема. Это дар. Шанс. Возможность узнать то, чего я не знаю. Сделать то, что не умею.

Клубника к Новому году. Смешно. Нелепо. Дорого, наверное. Но… а если?

Чем черт не шутит.

Риск? Да. Но я не из тех, кто боится риска. Бросил же трехполье, когда все соседи крутили у виска. Ввел многополье, клевер. Выписывал немецкие сорта, удобрения. Земля ответила урожаем. Значит, был прав.

А тут… земля молчит. Зима. Но под стеклом, может, и заговорит. Если дать ей шанс.

Решение вызрело быстро, почти само. Я не судья. Я – хозяин. Хороший хозяин не отвернется от нового только потому, что оно странное. Он должен проверить.

Проверим.

Завтра поговорим. Но не так, как сегодня. Не с подозрением. С предложением.

«Вот тебе теплица, Лизонька. Рухлядь. Хочешь – оживляй. Докажи, что твои слова чего-то стоят. Не сможешь, значит, фантазерка. Сможешь… тогда поговорим по-другому».

Я погасил лампу. В кабинете стало темно. За окном по-прежнему чернела ночь, но теперь она не казалась такой глухой. Где-то там, в старой оранжерее, под слоем снега и забвения, возможно, спал шанс. На что, я еще не знал. Но было интересно.

Интересно, как на охоте, когда не знаешь, кто выскочит из кустов, но ружье уже наготове.

Завтра. Увидим.

Глава 11
Деловой пакт

(Лиза)

Сон накануне важного разговора – штука предательская. Вместо того чтобы выспаться и собраться с мыслями, я всю ночь проигрывала в голове один и тот же трек под названием «Идиотка, идиотка, идиотка».

Картинки всплывали самые живописные: я размахиваю руками у кадки с капустой, как заправский лектор на сельхоз-выставке. Я сыплю терминами «азот» и «севооборот» с видом слушательницы Высших женских сельскохозяйственных курсов тех времен. И, вишенка на торте, моя гениальная идея про клубнику к Новому году, выпаленная с энтузиазмом первооткрывателя. В теперешнем-то веке.

– Молодец, Лиза, – бубнила я себе, ворочаясь на скрипучем сеннике. – Не постеснялась. Теперь думай, как из этого переплета выбираться.

Утро пришло серое, нерешительное, но голова наконец-то была ясной, а тело послушным. Одевалась я уже на автомате, пальцы ловко справлялись с мелкими пуговицами и тесемками.

Вчера, после всей истории с погребом, я все же осмелилась попросить у Анюты гребень. Девушка принесла мне простую деревянную расческу и пару смущенных советов насчет кос. Война с густыми длинными волосами была долгой и кровопролитной, но я добилась своего: коса, хоть и не идеальная, висела ровно на спине, не расплетаясь и не торча колючим кустом. Это была маленькая, но важная победа над хаосом. Казалось, если уж я смогла укротить эти непокорные пряди, то, возможно, справлюсь и со всем остальным.

Решив, что сидеть в комнате в ожидании приговора худшая из пыток, я осторожно вышла в коридор. Тишина. Спустившись вниз, я застыла в нерешительности у двери в столовую. Оттуда доносился тихий стук ножа и вилки о тарелку.

Сделала глубокий вдох и вошла.

Николай Сергеевич сидел за большим дубовым столом один. Перед ним стояла полупустая тарелка от яичницы, и он доедал кусок хлеба, параллельно просматривая какую-то бумагу. Он выглядел сосредоточенным, деловым, но не мрачным.

Увидев меня в дверях, он на секунду оторвался от листа, кивнул и жестом указал на место напротив.

– Садись. Позавтракай.

Это не было ни сердечным приглашением, ни проявлением особой вежливости. Скорее, констатацией факта: раз ты здесь и на ногах, то стол общий. И это уже было что-то. Шаг в сторону нормальности. Не изгой, не затворник, а… пока не понятно кто. Но хотя бы человек, с которым можно разделить трапезу.

Пелагея, появившись из кухни с подносом, лишь чуть приподняла брови, увидев меня за столом, но ничего не сказала. Ее молчание было красноречивее любых слов: если барин разрешил, значит, так надо. Поставила передо мной тарелку с той же овсянкой, ломоть хлеба и кружку чего-то пахучего.

Пока я осторожно придвигала к себе тарелку, до меня донесся знакомый, успокаивающий аромат: мята, душица, может быть, липа… И что-то горьковатое, возможно, зверобой или тысячелистник. Простой, крестьянский травяной сбор. Мой мозг, привыкший анализировать, тут же отметил: хороший успокоительный и противовоспалительный набор. Я сделала первый глоток: горячий, с легкой сладостью меда.

Ели молча. Тишину нарушал только скрип его пера, когда Николай Сергеевич что-то помечал на бумаге, да тиканье больших стенных часов. Было неловко, но это казалось здоровее вчерашнего леденящего напряжения.

Он отложил перо, допил чай и откинулся на спинку стула, изучая меня.

– Выглядишь бодрее. Ноги слушаются?

– Да, спасибо, – кивнула я. – Гораздо лучше.

– Ладно. Значит, можем поговорить по-деловому. Пойдем в кабинет.

Сердце екнуло, попыталось спрятаться куда-то в районе пяток. Ну что ж. Пришло время платить по счетам. Я проглотила последний кусок хлеба, от которого в горле встал комок, и отправилась на казнь.

Кабинет Николая Сергеевича оказался именно таким, каким и должен быть кабинет думающего помещика: солидным, немного сумрачным и пахнущим табаком, кожей переплетов и спокойной мужской уверенностью.

Я вошла и замерла у порога, не зная, что уместнее: сесть, стоять или сразу начать оправдываться.

Он повернулся. Лицо было серьезным, но без вчерашней ледяной настороженности. Скорее уставшим и решительным.

– Садись, Лиза.

Я осторожно опустилась на краешек жесткого кожаного кресла напротив массивного стола. На столе царил образцовый порядок: стопки бумаг, пресс-папье в виде чугунного медведя, чернильный прибор. И никаких лишних деталей.

Николай Сергеевич прошелся взглядом по мне, будто сверяя с невидимым списком. Потом сел в свое кресло, сложил руки на столе.

– Давай говорить прямо, – начал он без предисловий. Его голос был ровным, деловым. – Я не знаю, кто ты. Откуда. И твоя тайна – пока твое личное дело. Выглядит это все… дико. Барышня с руками белейшими и головой, полной знаний, каких в наших пансионах не преподают. Найдена в лесу, без памяти. Сказка, да и только.

Он сделал паузу, давая словам улечься. Я молчала, сжав пальцы на коленях.

– Но я – не сказочник. Я – хозяин. И привык ценить то, что приносит пользу. А твои вчерашние слова… насчет склада, хранения, этой твоей клубники… – он чуть поморщился, произнося последнее слово, будто оно было ему физически неприятно своей нелепостью. – Они имеют вес. Не болтовня. Ты смотришь и видишь то, мимо чего другие проходят. Это редкость.

Во мне что-то дрогнуло: не страх, а настороженная надежда.

– Поэтому я предлагаю тебе сделку, – продолжил он, и его глаза стали жесткими, как у купца на торгах. – Ты приводишь в порядок ту рухлядь, что зовется оранжереей. Доказываешь на деле, что твои идеи чего-то стоят, что они могут принести хоть какую-то реальную пользу этому хозяйству. Не фантазии, а результат. А я, в свою очередь, предоставляю тебе кров, защиту, пищу и минимальные ресурсы для твоих… экспериментов. Это – договор. Четкий, деловой.

Он откинулся на спинку кресла, изучая мою реакцию.

– Почему? – выдохнула я, не в силах сдержаться. – Вы же не верите мне. Считаете… странной.

– Странной – да, – согласился он. – Но бесполезной еще нет. Мой отец, царство ему небесное, говаривал: «Коли диковинная птица залетела, сначала посмотри, не несет ли она в клюве золотое зернышко. А уж потом решай, гнать ее или нет». Я решил посмотреть. Риск? Возможно. Но я рискую лишь дровами, старыми досками и своим временем. А ты… ты рискуешь всем.

Он был прав. Это был мой единственный шанс. Не быть нахлебницей, загадкой, потенциальной сумасшедшей. Стать полезной. Заработать свое место под этим странным, зимним небом.

– Я согласна, – сказала я твердо, встретив его взгляд. – На ваших условиях.

Уголок его рта дрогнул: не улыбка, но что-то близкое к одобрению.

– Отлично. Денег у меня лишних нет, но кое-что выделю. Стекло, известь, гвозди. Скажешь, я распоряжусь. И помощника тебе дам. Фомича. Старый наш садовник, еще отцу служил. Руки золотые, но язык… острый. Не обессудь. Он знает каждую щель в этом хозяйстве. Если у нас и сохранилось то, что можно оживить, он поможет найти.

Так был заключен наш пакт. Без рукопожатий, но с взаимным пониманием: я получала шанс, он – потенциальную выгоду и ответ на часть своих вопросов.

Фомича я встретила у заднего крыльца через час. Он оказался невысоким, жилистым стариком с лицом, похожим на высохшую кору старой яблони, и прищуренными, очень умными глазами. Увидев меня, он не поклонился, лишь кивнул, оценивающе оглядев с ног до головы.

– Так это ты, та самая… находка? – проскрипел он. Голос был хриплым, как скрип несмазанных ворот. – Про клубнику сказывала? Барин сбрендил, спору нет. Но приказал, делаем.

– Здравствуйте, Фомич, – сказала я, стараясь говорить уважительно, но без заискивания. – Будем искать маточные кусты, отводки. Усы, луковицы-детки… все, что с осени прикопали, может, и сохранилось.

– Ма-точ-ные, – протянул он, будто пробуя слово на вкус. – Ладно. Пойдем, барышня-агроном, поковыряемся в дедовских залежах. Авось, и найдем твое счастье.

Мы начали с подвала под кухней. Царство запахов: квашеная капуста, соленые грибы, сушеные яблоки, земля. Фомич, ворча себе под нос, ловко отодвигал бочки, заглядывал в темные углы. Он знал свое хозяйство, как свои пять пальцев.

– Вот тут, бывало, лук-севок хранили… А здесь репку… – бормотал он.

Мы перебрали несколько сундуков, нашли пару мешков с подозрительно сморщенным луком-пореем и связки каких-то корешков, которые Фомич с сомнением определил как «хрен, али что».

Клубники не было. Отчаяние начало потихоньку подползать к горлу. Что, если ничего нет? Мой «деловой пакт» лопнет, не успев начаться.

– В садовом амбаре больше ничего нет, – хмуро подвел итог Фомич, вытирая пот со лба.

– Там одни лопаты да вилы. Разве что… – Он замер, и его помятое лицо скривилось в мучительной попытке что-то выудить из памяти. – Эк, голова-решето… Будто вертится на языке…

– Что вертится, Фомич? – мягко подтолкнула я.

– Да вот, покойный барин, отец нынешнего… – старик тыкал пальцем в висок, будто стучался в заевшую дверь. – Перед самой-то кончиной, это осенью… Подозвал меня, говорит: «Фомич, отбери ты мне усов от той клубники, что второй урожай дала. Самые сильные. Прикопай в старом амбаре, в левом углу, под самой стеной. Я весной эксперимент проведу». Ну, я отобрал, прикопал, как велел. А потом… хозяин-то наш, горемыка, вскорости Богу душу отдал. Похороны, суета… Николай Сергеич в делах по уши, не до ягод. Я-то… я и запамятовал, прости Господи. Совсем вылетело из головы.

Во мне вспыхнула надежда, острая и жгучая.

– Старый амбар? Тот, что у сада? Вы точно помните, левый угол?

– Как не помнить! – оживился Фомич, и в его глазах мелькнула уверенность. – Пойдем, должны быть на месте.

Старый амбар, низкий и пахнущий прелым сеном и мышами, встретил нас полумраком. В левом углу, у самой стены, лежала груда всякого хлама: пустые мешки, сломанные грабли, свернутая ржавая сетка. И прямо посередине этого беспорядка, плотно придвинутый к стене, стоял большой, дубовый, обитый железными полосами сундук. Он выглядел здесь чужеродно и громоздко, как слон в курятнике.

Фомич, подойдя ближе, сплюнул с досадой.

– Да чтобы ему пусто… Сундук-то домашний, из коридора. Видать, после похорон, когда вещи перебирали да растаскивали, кто-то из дворовых его сюда закатил. Место, видишь, свободное показалось. И поставил прямиком… – он пнул сапогом в узкую щель между днищем сундука и земляным полом, – прямиком на мой прикоп. Вот так всегда. Сделаешь дело по уму, а потом какой-нибудь остолоп…

Значит, они там. Прямо под этой дубовой глыбой. Мое сердце заколотилось, смешав нетерпение с раздражением.

– Нужно сдвинуть, – сказала я твердо, уже скидывая с плеч неудобный плащ.

Фомич фыркнул и посмотрел на меня с укоризной.

– Ты-то с чего? Место своё знай, барышня. Не бабское это дело сундуки ворочать. Я сам, может, справлюсь.

– Вдвоем быстрее и безопаснее, – парировала я, подходя к противоположной стороне. – А то сорвете спину в одиночку, и кто мне тогда помогать будет?

Он что-то неодобрительно пробурчал про «неслыханное дело» и «барин бы только не увидел», но, видя мою решимость, плюхнулся рядом, ухватившись за массивную железную оковку.

– Ладно уж, раз такая прыткая… Только не ори потом, что палец прищемила. Держись крепче. Тяжеленный, пудов на пять, не меньше.

Мы ухватились за холодное железо, впились ногами в земляной пол. Сундук не думал поддаваться.