Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4
Чужое отражение

(Лиза)

Сон не просто пришел, он навалился. Глухой, черной пеленой, без сновидений, без мыслей. Просто провал, как будто тело, отвоевав тепло и приняв пищу, выключило все лишнее на полный ремонт.

Я проснулась от резкого звука. Где-то хлопнула дверь. В густой тишине это прозвучало как выстрел. Я вздрогнула, а сердце рванулось и ухнуло куда-то вниз, пугаясь.

Лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где я. Глаза были открыты, но сознание цеплялось за остатки сна. Потолок. Не мой. Высокий, из темного дерева, с массивной балкой посередине. В воздухе висел слабый, но отчетливый запах воска, печного дыма и… сушеных трав? Не городской запах. Чужой. Не мой потолок. Не моя комната. Мысль ударила не больно, а тупо, как молотом по наковальне: «Ты не дома. И дома у тебя больше нет».

И тут все нахлынуло. Овраг. Собака. Мужчина на коне. Этот дом.

Сердце заколотилось, сдавило горло знакомой паникой. Но она была уже другой: не слепой, а осознающей. Это не просто не мой дом. Я была в другом месте, в другом времени. И в другом теле.

Я медленно, боясь услышать скрип или боль, пошевелила пальцами ног под одеялом. Потом согнула ногу в колене. Все работало. Суставы не скрипели, мышцы отзывались легкой, приятной усталостью, как после долгой прогулки, а не смертельного переохлаждения. Это было… неожиданно. Тело, которое должно было пролежать бог знает сколько в ледяной яме, чувствовало себя почти нормально.

Осторожно приподнялась на локтях. Длинная ночная рубашка сползла с плеча. Я потрогала кожу. Гладкая, чистая. И холодная. Матрас подо мной хрустнул, зашуршал сухой травой. Солома. Набит соломой. Жесткий, колючий, абсолютно чуждый моей памяти о пружинных ортопедических матрасах. Но этот хруст, этот простой, грубый звук, почему-то успокаивал. Здесь все было настоящим. Даже неудобство. Одеяло, тяжелое, шерстяное, пахло овчиной и тишиной. Все настоящим. Кроме меня.

Со двора донеслись голоса. Мужской, басистый, отрывистый: «Тащи сюда, на гумно, чего раззявился!». Женский, визгливый: «Анютка, воду неси!». Скрип полозьев, фырканье лошади, короткий лай. Жизнь. Чья-то большая, чужая, размеренная жизнь шла своим чередом.

Я стянула с себя тяжелое одеяло и осторожно поставила босые ноги на деревянный пол. Он был холодный, но не ледяной. Значит, в комнате топили. Взгляд сам нашел источник тепла: в углу, наполовину встроенная в стену, стояла массивная печь, побеленная известью. Ее округлая боковина говорила о том, что печь топили с другой стороны, но тепло шло и сюда: продуманная система отопления.

Комната была не маленькой, но и не роскошной. Стены из темного бруса, кое-где завешанные домоткаными половиками с незатейливым узором. Окно с массивной деревянной рамой и ситцевыми занавесками в мелкий цветочек.

За окном, затянутым причудливыми морозными узорами, светало. Синева ночи сменялась свинцово-серым, зимним рассветом, позволяя рассмотреть остальное убранство комнаты: стол, табурет, таз на нем. Возле кровати – ночной столик с той самой масляной лампой, сейчас потушенной. Напротив – тяжелый дубовый сундук с коваными уголками. И… в простенке между окном и печью висело зеркало. Небольшое, в узкой деревянной раме, стекло слегка волнистое, с темным пятном по краю.

Сердце снова заколотилось, но уже по другой причине. Не от страха. От жгучего, нестерпимого любопытства.

Кто я?

Встала. Ноги держали, хотя в коленях дрожала слабость, а икры ныли. Длинная ночная рубаха путалась вокруг ног. Я собрала полы в охапку и, осторожно ступая, как по канату, подошла к зеркалу.

И замерла.

В волнистом стекле на меня смотрела незнакомка. Девушка. Совсем юная, лет восемнадцати, не больше. Лицо бледное, почти прозрачное, с темными, как синяки, кругами под глазами. От этого глаза казались еще больше: серо-голубые, смотревшие на меня с выражением немого ужаса и вопроса. Прямой нос, высокие скулы, брови аккуратным полукругом. Губы бледные, чуть потрескавшиеся. Волосы, цвета темного меда, беспорядочными прядями спадали на узкие плечи. Они были густые, длинные, совершенно не мои: у меня была короткая модная стрижка, для удобства, пепельный блонд. А тут…

– Это не я, – прошептала я беззвучно. – Это не мое лицо.

Во рту пересохло. Я не была собой. Не той Лизой Серебрянской, агрономом под сорок, с морщинками у глаз от смеха и постоянным напряжением между лопатками от работы за компьютером. Я была… девочкой. Чужой девочкой в чужом времени.

Мысли понеслись, лихорадочные, путанные. Что случилось в моем мире? Остановилось сердце за рабочим столом? Перегруз в лаборатории? Врачи говорили, что я на износе, что нужно отдыхать… Получается, я… умерла? А это… что, новая жизнь? Реинкарнация в прошлое? Бред. Но факт был передо мной в волнистом стекле. Мое сознание в теле незнакомой молодой девушки где-то… в царской России, судя по всему. Жалкие обрывки школьных уроков всплывали в памяти. Пригодятся ли они сейчас?

Я перевела дыхание. Страх отступил. Сердце билось под тонкой грудной клеткой. Жизнь – странная, чужая, непрошенная – продолжалась. Я была жива. Вот прямо сейчас, дышала, чувствовала холод пола под ногами. Это было чудо. Безумное, необъяснимое, но чудо. А раз я жива, нужно выживать дальше. А для этого…

В дверь постучали. Негромко, но уверенно.

– Лизонька? Ты не спишь? – послышался голос Пелагеи.

Я инстинктивно отпрянула от зеркала, как пойманная на месте преступления.

– Да… я проснулась, – выдавила я.

Дверь отворилась. Вошла Пелагея. Она несла в одной руке кувшин, из которого шел пар, в другой – аккуратно сложенную стопку ткани.

– Ну, слава Богу, очнулась, – деловито сказала она, ставя кувшин на стол. – Как себя чувствуешь? Голова не кружится?

Я покачала головой.

– Нет. Спасибо. Вроде… нормально. Только слабость.

– Ну, это ладно. Слабость отлежится, – она подошла и, не спрашивая, приложила тыльную сторону ладони ко моему лбу. Шершавая, теплая кожа. – Жару нет. И цвет лица получше. Вот и отлично. Умоешься, оденешься, а я тебе завтрак подам. Пока тут, в комнате. Еще окрепнуть надо.

Она указала на стопку ткани.

– Платье. Простое, но чистое. Пока поносишь. А там видно будет.

Я кивнула. Пелагея вылила в таз воду из кувшина. Пар усилился.

– Мыло тут, полотенце. Умывайся, не зевай, остынет. Я через полчасика вернусь.

Она вышла, оставив меня наедине с тазом и платьем.

Умывание было ритуалом возвращения к реальности. Вода оказалась мягкой, не жесткой, как у нас из-под крана. Мыло пахло резко, щелочью и какой-то травой. Я вымыла лицо, шею, руки, с наслаждением смывая последние следы вчерашней грязи и страха. Потом развернула платье.

Серое, шерстяное, очень простое, с длинными рукавами и высоким воротником. Застегивалось сбоку на мелкие пуговицы-ракушки. Никаких кринолинов и сложных бантов. Одежда служанки или небогатой горожанки.

Платье было только верхним слоем. Под ним, аккуратно свернутые, лежали и другие вещи. Длинная, до щиколоток, холщовая сорочка с узкими рукавами: нижняя рубаха. И что-то вроде простых панталон из той же грубой, но мягкой от стирки ткани. Никакого изысканного белья с кружевами. Утилитарно, скромно, тепло.

«Значит, так тут носят», – мелькнула мысль. Я никогда не одевалась в такие слои. Джинсы, футболка, иногда термобелье – вот и весь мой арсенал.

Пришлось разбираться на ощупь, как конструктор. Сначала сорочка. Она была похожа на ночную рубаху, но короче и плотнее. Потом эти странные, широкие панталоны, которые пришлось завязывать тесемкой на талии. Каждый слой казался барьером между мной и враждебным миром, делая фигуру бесформенной, но давая странное чувство защищенности.

Под всем этим комплектом лежала и обувь. Не башмаки, а что-то вроде грубых, вязаных из толстой шерсти носков: длинные, плотные, с прошитой кожаной подошвой. Чулки, что ли? Валенки для дома? Я не знала, как они правильно называются. Наверное, чуни. Они были толстыми, колючими на ощупь, но сухими и теплыми. Натянуть их на ноги оказалось целым подвигом: они плохо тянулись и норовили скрутиться. Но, в конце концов, я усадила их на место, и ступни сразу перестали мерзнуть о пол.

И только потом само платье. Я долго возилась, пальцы не слушались, путались в непривычных петлях по боку. Но в конце концов справилась. Одежда висела на мне мешком, скрывая новые очертания тела и подчеркивая общую худобу, но была невероятно теплой. Шерсть щекотала шею у ворота, но этот дискомфорт был ничтожен по сравнению с вчерашним холодом.

Со своими короткими волосами я управлялась за минуту. Здесь же пришлось вести долгую и беспощадную войну. Спутанные пряди то и дело выскальзывали, коса получалась кривой и жидкой. В конце концов, я сдалась и просто скрутила все в тугой, некрасивый узел на затылке, закрепив его самим же кончиком, затянув петлю до боли… Хоть как-то, но привела себя в божеский вид. Смотреть в зеркало на результат не стала: и так понятно, что шедевр парикмахерского искусства из этого не вышел.

Вскоре вернулась Пелагея. Она несла деревянный поднос. На нем дымилась глиняная миска и лежал ломоть хлеба. И стояла глиняная кружка с чем-то молочным.

Она на мгновение замерла на пороге, ее взгляд скользнул по мне с головы до ног. Он задержался на моих руках, на аккуратно, хоть и бедно, застегнутых пуговицах платья, на небрежном пучке волос. В ее глазах мелькнуло что-то острое: не удивление даже, а скорее… перепроверка. Как будто она мысленно ставила галочку в какой-то невидимой таблице. Потом это выражение исчезло, смытое привычной деловитой суетой.

– Садись, кушай, – сказала Пелагея, указывая на стол, уже без той ворчливой, но нейтральной интонации, что была минуту назад. Теперь в ее голосе сквозила какая-то плохо скрытая озадаченность. – Каша овсяная, на молоке. Хлеб свой, ржаной. Кушай, силы набирайся.

«Что не так? – метнулась во мне тревожная мысль. – Я же просто оделась. Где я прокололась?»

Я села. Запах был простой, сытный. В каше плавало темное пятно масла. Я взяла ложку, обычную деревянную, и попробовала, стараясь не обращать внимания на пристальный, тяжелый взгляд Пелагеи, упершийся мне в спину.

Каша была теплая, сытная, с легким дымком от печи. И… соленая. Не пресная. Мысль тут же скользнула: «Солят. Значит, не нищенствуют. Порядок».

Я ела медленно, с неожиданным аппетитом. Каждый глоток, каждый кусок кисловатого, но вкусного хлеба словно заземлял меня, возвращал телу ощущение реальности. Я – здесь. Я ем эту еду. Я живу.

Пелагея наблюдала за мной, стоя у двери, руки под фартуком. В ее взгляде все еще копошилось подозрение, но теперь к нему добавилось что-то вроде недоуменного интереса.

– Ну что, съела? – спросила она, когда я поставила пустую миску. – Молодец. Теперь полежи, отдохни. Барин, чай, скоро зайдет, проведает. Поговорить хочет.

В груди что-то екнуло. Главный экзамен.

– Хорошо, – тихо сказала я.

Пелагея забрала поднос и вышла. На минуту в комнату заскочила та самая девушка, что помогала вчера. Анюта. Схватила таз с водой и исчезла. Я снова осталась одна. Силы, подкрепленные едой, понемногу возвращались.

Я подошла к окну, растерла ладонью заиндевевшее стекло. Двор. Большой, заснеженный. Люди в тулупах и валенках сновали между амбарами, таскали мешки, запрягали лошадь в сани. Жизнь кипела, не обращая на меня никакого внимания.

Вернулась к кровати, села на край, не ложась, просто прислонившись спиной к высокой, резной спинке. И стала ждать.

Глава 5
Испытание памятью

(Лиза)

Шаги в коридоре послышались не скоро. Твердые, уверенные, неспешные. Они остановились у двери. Короткая пауза, и негромкий стук.

– Войдите, – выдохнула я.

Дверь открылась. На пороге стоял он. Мой спаситель. Без длинного плаща, в простой, но добротной шерстяной куртке поверх светлой рубахи, в сапогах. Высокий, широкоплечий, с темными, чуть вьющимися волосами и аккуратной бородкой. И с той же строгой, усталой внимательностью во взгляде, что и вчера в овраге. Он вошел, но не стал подходить близко, остановился в двух шагах от кровати, давая мне пространство.

– Добрый день, – сказал он. Голос был таким же, как вчера: низким, спокойным, без какой-либо слащавости или подобострастия. – Как самочувствие?

Я сделала движение, чтобы встать – вдруг так положено? – но он едва заметно мотнул головой.

– Сидите, сидите. Не церемоньтесь. Вы еще слабы.

Я замерла, просто кивнув.

– Спасибо. Лучше. Гораздо лучше.

Он кивнул. Присел на табурет.

– Меня зовут Николай Сергеевич Каменев. Это моя усадьба. Вы – в безопасности. По крайней мере, от холода и голода.

Он помолчал, изучая мое лицо. Я не опускала глаз, но и не смотрела прямо на него: уставилась куда-то в пространство за его плечом.

– Пелагея говорит, вы ничего не помните, – продолжил он, уже без предисловий. – Ни своего прошлого, ни как здесь оказались. Это правда?

Вопрос висел в воздухе. Я сжала пальцы в складках платья. Страх вернулся, холодной волной, но вместе с ним вернулась и та ясная, ледяная мысль: «Только так. Другого выхода нет».

Я медленно подняла на него глаза. Постаралась, чтобы в них не было хитрости. Только пустота. И ужас. Настоящий, выстраданный за эти сутки ужас.

– Правда, – прошептала я. И голос задрожал сам по себе, без притворства. – Я не помню… ничего.

– Странно, – произнес он тихо, больше себе. – Одежда на вас была… простая, но не крестьянская. Руки… не работницы. А оказались вы в глухом лесу, в двадцати верстах от ближайшего жилья. Без вещей, без следов. Как будто с неба упали.

Сердце екнуло. Он был умнее и наблюдательнее, чем я надеялась.

– Я не знаю, – прошептала я. И это снова была чистая правда. – Я проснулась уже там. В яме. И мне было… очень страшно.

Последние слова сорвались с губ сами, сдавленным, детским голосом. Я не играла. Воспоминание о том леденящем, беспомощном ужасе нахлынуло с новой силой. Я сглотнула комок в горле.

Он заметил. Его лицо смягчилось, почти неуловимо.

– Понимаю, – сказал он просто. Потом вздохнул. – Ладно. Что было, то прошло. Теперь вы здесь, в Каменевке. Здоровье – главное. Остальное… разберемся. Поживите тут, окрепнете. А там… – он махнул рукой, словно отмахиваясь от неразрешимой задачи. – Видно будет. А память… авось, вернется.

Он говорил это скорее для себя, как бы намечая план действий.

– А если… не вернется? – спросила я тихо, почти не надеясь на ответ.

Николай замер. Его лицо, такое замкнутое и строгое, на миг выдало усталое раздумье.

– Тогда, Лизонька, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то непривычно мягкая, почти растерянная нота, – придется придумывать будущее заново. И мне, и тебе. Но об этом думать еще рано.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался.

– Вам, наверное, скучно будет одной. Как окрепнете, прогуляться можно. По дому, по двору. Только далеко не уходите, чтобы сил хватило вернуться. И… если что нужно, то Пелагее скажите. Или мне.

Он кивнул мне на прощание и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я осталась сидеть, прижав ладони к лицу. От его слов не стало легче. В груди было странное, смешанное чувство. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то еще. Небольшая, зыбкая точка опоры.

Он не стал давить. Не потребовал объяснений, которых у меня не было. Он дал время.

«Придется придумывать будущее заново».

Фраза звенела в голове, странная и пугающая. Но в ее глубине мерцала слабая, едва уловимая надежда. Пока есть время, есть шанс. Шанс понять, где я. И, может быть… зачем.

Глава 6
Совет с Прохором

(Николай Каменев)

От Лизоньки я вышел с тем же ощущением, что и вчера после оврага: будто подхватил на дороге неведомый, хрупкий груз, не зная, куда его деть. Пустота в ее глазах казалась подлинной, но даже эта подлинность не проясняла ровным счетом ничего. «С неба упала» – фраза, сорвавшаяся у меня в сердцах, теперь казалась едва ли не самым логичным объяснением. А это было уже совсем нехорошо.

Спустившись, я отыскал Анисима Ивановича в конторе, быстро отдал распоряжения по текущим делам: насчет подшипника на мельнице, раздачи сена овцам, насчет отправки в город за солью и гвоздями. Управляющий кивал, записывал, но я видел, как его взгляд скользил по мне с немым вопросом. Вся усадьба уже дышала одним слухом.

– И насчет гостьи, – добавил я на прощание, уже стоя в дверях. – Чтобы никто не тревожил, не докучал расспросами.

– Слушаюсь, Николай Сергеевич, – ответил Анисим Иванович, но в его интонации прозвучала тихая обреченность. Остановить людскую молву было все равно, что пытаться загородить рукой весенний разлив.

Я махнул рукой, вышел на крыльцо и крикнул конюху:

– Норда седлать! И Шайтана ко мне!

Минут через десять я уже выезжал со двора, оставляя позади запах дыма, навоза и людской суеты. Шайтан, словно почуяв, что поездка не деловая, а душевная, несся впереди не по прямой охотничьей тропе, а петляя между березами, обнюхивая каждый пенек.

Норд, свежий и не утомленный вчерашним, бодро выносил меня на простор. Морозный воздух обжигал легкие, снег скрипел под копытами, солнце, бледное как олово, висело низко над лесом. Казалось, вот оно, то самое лекарство: скорость, холод, чистота.

Но не вышло. Мысли не улеглись, а лишь выстроились в стройную, навязчивую колонну. Белые, нетронутые руки. Взгляд, оценивающий мир, как чужую декорацию. И эта абсолютная, выжженная пустота в памяти, на месте которой у нормального человека должен быть хоть какой-то след: имя, место, лицо. В ее случае даже этого не было. Лишь отзвук паники, загнанной глубоко внутрь.

Я свернул с проселочной дороги на знакомую тропу, ведущую к егерской избушке Прохора на краю казенного леса.

Избушка, почерневшая от времени, с заиндевевшей трубой, стояла на опушке. Перед ней на колодке, свежевал тушку зайца сам хозяин. Увидев меня, он не бросил работу, лишь кивнул приветственно коротко стриженной седой голове.

– Здорово, барин. Нежданно.

– Здорово, Прохор. Мешаю?

– Какое мешаешь. Садись, коли дело есть. Али просто прокатиться?

Я спешился, привязал Норда к срубу колодца. Шайтан, обменявшись с парой местных дворняг коротким, ритуальным обнюхиванием, улегся на снег, высунув язык.

– И дело, и прокатиться, – сказал я, прислонившись к косяку. – Что с дичью в ближнем лесу?

– Тетерева на лиственницах сидят, стайками, – не поднимая головы, ответил Прохор, ловко снимая шкурку. – Вон в том осиннике, на опушке, рябчиков видел. На пару выстрелов наберется.

Охота была кстати: разрядила бы мысли. Мы взяли ружья. Шайтан, поняв настроение, преобразился: из ленивого пса превратился в собранную, вибрирующую энергией стрелу. Он повел нас вглубь леса, не гоном, а крадучись, как на птицу.

Тишина зимнего леса, нарушаемая только хрустом снега под ногами да редким стуком дятла, на время взяла свое. Азарт выслеживания, мерный ход дыхания, зоркий взгляд, выискивающий темное пятно на белом фоне ветвей – все это вытесняло тревогу, замещая ее знакомой, чистой страстью.

Нашли тетеревиный след, вышли на посадку. Шайтан замер в стойке, хвост тростинкой. Я и Прохор разошлись. Выстрелы прозвучали почти одновременно: два глухих хлопка, разорвавших морозную тишину. Два черных с лиловым отливом комка шлепнулись в снег. Охота удалась, но была какая-то деловая, без упоения.

Я поднял свою птицу: тетерева-косача, тяжелого, с яркими бровями. Хороший трофей. Но мысли уже возвращались. По дороге обратно к избушке, неся добычу, я наконец задал тот же вопрос, что и управляющему.

– Прохор. Не слыхал ли чего в округе? Не пропадал ли кто? Девушка, например.

Прохор, шагавший впереди, обернулся. Его обветренное лицо было серьезно.

– Девушку? Из благородных? Нет, барин. Не слыхал. У нас тихо. Чужие если и ходят, так бродяги, мужики отходные. Их урядник ловит. Барышень тут не теряют, – он помолчал, тяжело ступая по снегу. – А коли б такая пропажа случилась, по всему уезду бы гул пошел. Я б услышал.

Я кивнул. Прохор был лучшим ищейкой и соглядатаем, чем любой урядник. Если он не знал, значит, девушка действительно возникла из ниоткуда.

– А слухи-то про твою находку уже пошли, – добавил он беззлобно. – И у нас в лесной деревеньке болтают, и, поди, в соседних имениях: «Каменев, слышь, в овраге принцессу откопал. Беспамятную, красивую». Народ любит сказки.

– Любит, – мрачно согласился я. Значит, ждать гостей с расспросами. Или даже… с претензиями. Я с силой выдохнул, и пар от дыхания заклубился в морозном воздухе. – Ладно, про слухи ясно. А вот как ты думаешь, что за диковинка мне в руки попала? Кто она, по-твоему?

Старый егерь остановился, обернулся. Его умные, узкие глаза смотрели на меня без тени лести или подобострастия.

– Не диковинка она, барин. По рассказам – человек. А человек с пустой головой – как дом без хозяина. В него всякое может вселиться. И хорошее, и дурное. Ты гляди в оба. А я… я сторонкой послушаю, посмотрю. Коли что по округе прояснится, сразу дам знать.

В его словах не было ни суеверного страха Пелагеи, ни практичной озабоченности управляющего. Была трезвая осторожность солдата и друга. Это успокаивало.

– Спасибо, Прохор.

– Не за что. На то я и егерь. Дичь всякую выслеживать…диковинную.

Мы вернулись к избушке. Я привязал тетеревов к седлу, попрощался и тронул Норда в повод. Обратная дорога домой казалась короче. Мысли, получив после разговора с Прохором неясное, но твердое направление, утихомирились. Да, слухи идут. Да, загадка неразрешима. Но пока девочка под моей крышей, она под моей защитой. А что будет дальше… «Придется придумывать будущее заново». Мои собственные слова отдавались в ушах странным эхом.

Подъезжая к усадьбе, я увидел, что во дворе непривычное оживление. Возле погреба, крытого дерном, толпились люди: кухарка Мавра, Анюта и еще пара работниц. Они что-то вытаскивали на свет: большие глиняные крынки и деревянные кадки, укутанные в рогожу. Запах кислой капусты и моченых яблок донесся даже до меня. Заготовки на зиму. Обычное дело.

Но потом я заметил ее. Лизу. Она стояла чуть в стороне, завернутая в тот же серый плащ, поверх которого кто-то накинул большой шерстяной платок. Она смотрела не на суету людей, а на содержимое только что открытой кадки, которую Мавра с помощью Анюты собиралась донести до кухни. И выражение на ее бледном лице было не праздным любопытством, а… пристальным, деловым. Такое же сосредоточенное, слегка критическое выражение бывало у меня, когда я осматривал новую партию семян или оценивал состояние зерна на мельнице.

Она что-то сказала. Негромко. Мавра замерла, потом наклонилась, чтобы рассмотреть то, на что указывала Лиза. Анюта округлила глаза. Лиза сделала шаг ближе, и ее точный, объясняющий жест был совершенно лишен неуверенности вчерашней находки. Она говорила о чем-то уверенно, словно знала это дело досконально.

Я замер в седле, наблюдая за этой немой сценой. Шайтан, сидевший рядом, тихо взвизгнул, улавливая мое напряжение.

«Что ты там такое знаешь, девочка с пустой головой?» – пронеслось у меня в голове.

И в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, Лиза резко обернулась. Наши глаза встретились через двор, засыпанный снегом и залитый бледным зимним солнцем. Испуга, который я ожидал увидеть, не было. Была мгновенная настороженность, быстрая, как взмах крыла птицы, и… смущение. То самое смущение, которое бывает, когда тебя застают за тем, чего, по общему мнению, ты делать не должен или не умеешь.

Она быстро опустила глаза и отвернулась, но момент был уже пойман.