Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Глава 34
Хозяйская магия

Утро перед праздником началось не с планов на теплицу, а с запаха пирогов. Густого, теплого, он витал по всему дому. Я стояла в коридоре, слушая звуки с кухни. Стол должен был стать особенным. Не просто обильным, а… нашим.

Новый год. Как же без «Оливье»?

Мысль пришла сама собой, крепкая и ясная. В моей старой жизни это было аксиомой: канун праздника, и холодильник, заставленный мисками с этим салатом. Традиция. А здесь, в этом времени, ее не было. Да, рецепт существовал где-то в столичных ресторанах, как диковинка для богатых. Символ другой, недоступной жизни. Мне так хотелось принести сюда кусочек той, всеобщей радости. Сделать эту «барскую роскошь» нашей, усадебной традицией. Пусть удивятся. Пусть попробуют.

А еще… крылышки. Все эти недели я наблюдала за Маврой. Видела, как она ловким движением отсекала их от тушки и без сожаления отправляла в чан: на бульон для прислуги или просто в отходы. «Мелочь, несерьезно», – читалось в ее движениях.

А у меня в голове всплывали картинки: липкие, румяные, запеченные в меду и горчице крылышки, за которые в моем мире дрались на вечеринках. «Ребра барбекю, крылышки Buffalo…» Здесь об этом и понятия не имели.

«Идеальное оружие», – подумала я. Превратить то, что все считают отбросом, в главный хит застолья. Показать, что бережливость – это искусство. И что настоящий праздник – он для всех, от барина до последнего дворового мальчишки. Пусть у каждого на щеках будет этот сладко-острый, липкий блеск.

Я зашла на кухню. Мавра вынимала из печи пироги. Пелагея чистила репу.

– Доброе утро. Можно я помогу?

Пелагея посмотрела на меня с укоризной.

– Помочь? Ты же, Лизонька, по теплицам больше. Тут у нас все под контролем. По старинке.

– Я знаю. Но я хочу сделать кое-что еще. Два блюда. Одно – особенное, столичное. Второе… ну, увидите.

Мавра перестала вынимать пироги.

– Столичное? Какое же такое?

– Салат, – сказала я твердо. – Холодный, нарезанный кубиками. С отварной говядиной, яйцами, солеными огурцами, картошкой и… зеленым горошком.

Наступила пауза. Пелагея медленно отложила нож.

– Горошек? – переспросила она, и ее голос стал сухим. – Зеленый горошек зимой, Лизонька? Ты понимаешь, о чем? Его либо в городе покупают, за большие деньги, либо свой сушат. А тот жесткий, его вымачивать надо долго. И зачем? Чтобы в салат покрошить? Мясо резать в салат – уже расточительство, а тут еще и горох дорогой да хлопотный…

Внутри у меня что-то екнуло. Промах. Не учла. В моей голове прочно сидел образ консервированного горошка из магазина. Здесь же это был деликатес.

– Это праздничное блюдо. Его подают в лучших домах. Салат «Оливье». А насчет горошка… извините, не подумала. Но если у нас есть сушеный, я его подготовлю. Вымочу, отварю. Это возможно? – я перевела взгляд на Мавру.

Кухарка заерзала.

– Сушеный-то есть, с осени остался, для супов берегли… Только правда, барышня, хлопотно. Да и вкус не тот, что у свежего.

– Но попробовать можно, – не сдавалась я. – Главное – соус. Он все изменит.

Облажалась. Горошек в «Оливье» для них – все равно что трюфели. Слишком высоко замахнулась. Но отступать нельзя. Секрет в майонезе и в точной нарезке. Нужно, чтобы все было аккуратно, красиво. А горошек… пусть станет просто деталью.

Мавра аж присела.

– Салат «Оливье»… Слыхала я! В Москве да Петербурге подают. А мы… мы и не знали, как его делать-то.

– Вот я и покажу. Но главное не в этом. Главное – соус.

– Соус? К салату? Обычно сметанкой…

– Не сметана. Майонез. Домашний.

Слово повисло в воздухе, абсолютно чуждое.

– Майонез… это что за зверь такой?

– Соус из яичных желтков и масла. Взбивается до белизны.

Пелагея покачала головой, но в ее глазах уже читался интерес.

– Масло? Какое? Топленое?

– Нет, растительное. Подсолнечное.

Тут уж Мавра схватилась за сердце.

– Лампадное масло? Да ты что, барышня! Его в лампадах перед иконами да в пост для жарки рыбы, в крайности, используют, а не в соусы барские! Грех, да и запах!

«Конечно, она права», – мелькнуло у меня. Подсолнечное масло – новинка. Его растили больше для светильников, чем для кухни. В сознании людей – это утилитарное, «постное» масло. Для нежного соуса? Все равно что предложить заправить салат керосином.

– Греха тут нет, Мавра, – сказала я как можно убедительнее. – В Европе на таком готовят давно. И соус этот – майонез – как раз оттуда. Просто у них его делают на оливковом, а оно – роскошь. А подсолнечное – свое, родное. Мы его не в лампадку, а в соус превратим. Самый что ни на есть праздничный.

Пелагея слушала, ее взгляд становился все более прищуренным, аналитическим. Она тяжело вздохнула.

– Ладно. Одно условие: соус пробуем все, и я первая. Если отдает лампадой, все в помойную яму. Договорились?

– Договорились, – кивнула я. Первый барьер взят. Теперь главное, чтобы масло и правда было хорошим.

– И еще кое-что, – добавила я, переводя дух. – Мавра, ты крылышки от праздничных кур отрезала?

– Крылышки? Как же, отрезала. Да они же… на бульон пойдут. Для прислуги.

– Отдай их мне. Все.

Они переглянулись. Теперь в их взглядах читалось полное недоумение.

– Крылышки… на барский стол? – прошептала Пелагея. – Лизонька, да ты в своем уме? Это ж отбросы!

– Это не отбросы, – сказала я, и внутри загорелся азарт. – Это деликатес. Если их правильно приготовить. С медом, горчицей и специями. Запечь до хрустящей корочки. Поверьте, это будет одно из самых вкусных блюд.

Пелагея молчала, потом медленно кивнула.

– Хозяйка ты, Лизонька. Делай. Но если выйдет чепуха… сама перед барином отвечать будешь.

– Согласна. Теперь, Мавра, давай начнем с самого главного. С соуса.

Я вымыла руки, закатала рукава. Желтки, горчица, соль… Мавра, затаив дыхание, смотрела, как я вливаю масло по капле, взбивая венчиком. Это была тихая алхимия. И когда желтая масса стала густеть, белеть, превращаясь в гладкий, блестящий соус, она ахнула.

– Барышня! Да оно… оно белеть начало!

Я остановилась, вытерла лоб. Соус был готов.

– Вот он, – сказала я, подавая ложку Пелагее.

Нянька попробовала. Ее глаза широко раскрылись.

– Нет слов. Совсем нет слов. Это же… это же совсем иное.

В этот момент в кухню вошел Николай. Он остановился, почуяв новый запах.

– Что это у вас тут за…

– Это Лизонька чудит, – сказала Пелагея. – Соус какой-то выдумала. Из яиц и масла.

Я протянула ему ложку.

– Попробуйте. Это «Провансаль». Для салата.

Николай попробовал. Я увидела, как его лицо меняется. Удивление, потом… узнавание.

– Черт возьми. Да это же… почти как в ресторации «Эрмитаж» подавали. Только там, кажется, иначе… А у тебя…

– У меня свой вариант. С нашей горчицей. Нравится?

– Нравится. Ты и это умеешь. А салат этот… «Оливье», говоришь?

– Да. И еще кое-что, – я сделала паузу. – Я у Мавры крылышки от кур забрала.

Он нахмурился.

– Крылышки? На что они?

– На второе чудо. Чтобы каждый, от мала до велика, пальчики облизал. Вы только разрешите.

Он смотрел на меня. В его глазах боролись привычная практичность и любопытство. И любопытство победило.

– Ладно. Делай.

– Спасибо, Николай Сергеевич. Обещаю, вам понравится. Всем.

Остаток дня прошел в работе. Я нарезала кубиками отварную говядину, картошку, яйца, соленые огурцы. Добавила вымоченный и отваренный горошек. Все смешала и заправила майонезом. Салат получился нарядным, пахнущим не по-деревенски.

Потом взялась за крылышки. «Вот они, главные герои», – думала я, обмазывая их смесью меда, горчицы и чеснока. Мавра помогала, все качала головой, но раскладывала на противень исправно.

К вечеру все было готово. В зале, рядом с гусем и пирогами, стояли два моих блюда: фарфоровое блюдо с салатом «Оливье» и большой глиняный противень с румяными, блестящими крылышками.

Когда все сели, первым рискнул Анисим Иванович. Он попробовал салат, замер.

– Вот это да. Вкуснотища-то какая. И соус этот… совсем другое дело.

Потом попробовал Николай. Он кивнул, одобрительно глянув на меня.

– Да, это оно. Только твой вариант… Лучше.

Но настоящий фурор произвели крылышки. Сначала на них смотрели с недоумением. Первой рискнула Анюта. Она откусила, глаза округлились.

– Ой! Да это же… это же вкусно! Сладкое, острое, и хрустит!

После этого налетели все. Противень опустел за минуты.

– Да это ж лучше самой курицы!

– И подумать, всегда на бульон их

– Лиза-чародейка! Из ничего пир на весь мир сделала!

Николай съел два крылышка, аккуратно обглодав каждую косточку. Потом вытер руки и посмотрел на меня. В его взгляде было глубочайшее уважение и нежность.

– Ну что, – тихо сказал он. – Ты не перестаешь удивлять. Сначала земля, теперь кухня.

– Я просто не люблю, когда что-то пропадает зря. И люблю, когда людям вкусно.

Он кивнул, и его рука под столом накрыла мою, сжала крепко и тепло.

– С праздником, Лизонька. С нашим первым праздником.

Я смотрела на стол, на смеющиеся лица, на блестящие от счастья и медового соуса губы. Да, это был наш праздник. И на столе теперь лежали его новые, вкусные законы. Придуманные здесь. Принесенные из другого времени. Ставшие своими.

Глава 35
Праздник и подарки

Вечер. В гостиной пахло свежей хвоей, воском, пирогами и тем самым медово-чесночным дымком от крылышек, которые съели так быстро, что я едва успела попробовать. Но это и не важно. Важно было смотреть на их лица.

Елка стояла у большого окна, вся в огоньках. Настоящие, живые свечи в жестяных подсвечниках. Это было рискованно, но так красиво, что дух захватывало. Огоньки отражались в темных стеклах, словно звезды удваивались. На ветках висели наши сокровища: восковые яблочки, позолоченные орехи, потрескавшиеся от времени стеклянные шары и твердые, как камень, пряники. Восьмиконечная жестяная звезда на самой верхушке мерцала в свете пламени.

За столом сидели все. Николай во главе. Рядом я. Потом Пелагея, Анисим Иванович, Мавра с красными от жара печи щеками, даже суровый Степан удостоился приглашения и сидел, выпрямив спину, рядом с Фомичем. Детвору усадили за отдельный столик, и оттуда доносился сдержанный, счастливый гам.

Пир был в самом разгаре. Гусь почти исчез, салат «Оливье» таял на глазах. Анюта, уже не стесняясь, облизывала пальцы после крылышек. Даже Пелагея, кажется, съела штуки три, хоть и качала все время головой: «И подумать, что мы это выбрасывали…»

Николай отпил вина, посмотрел на меня через стол. В его взгляде была тихая, спокойная радость. Та, что бывает, когда самое тяжелое позади, а впереди только хорошее.

– Ну что, – сказал он, и в гостиной стало потише. – Пора, наверное, главное чудо показывать.

Все взгляды устремились на меня. Я чувствовала, как краснею, но встала.

Я уже все приготовила заранее. Еще днем, проверяя теплицу, я сорвала три самые крупные завязи: те, что уже порозовели с боку. Аккуратно положила их на маленькое фарфоровое блюдце, которое одолжила у Пелагеи, и поставила в холодную кладовую у кухни.

– Сейчас, – сказала я ровнее, чем ожидала, и вышла в коридор.

В кладовой пахло снегом, солеными грибами и мочеными яблоками. На полке стояло мое блюдце. Я подняла его. На темно-зеленом бархатном листе лежали три ягоды. Не красные еще. Розовые. Слегка бледные с одного бока, но настоящие. Размером с ноготь, твердые. Я поднесла блюдце к носу: тонкий, едва уловимый аромат, травянистый, с кислинкой. Не сладкий еще, но уже обещающий.

Я бережно пронесла его обратно в гостиную. Когда поставила перед Николаем, наступила полная тишина. Даже дети замолчали, уставившись на диковинку.

– Клубника, – просто сказала я. – Зимняя. С наших теплых грядок.

Пелагея ахнула и перекрестилась.

– Господи помилуй… И вправду ягода. В канун Нового года. Не слыхано.

– Самая первая, – объяснила я, глядя на Николая. – Их было четыре. Одну… одну сорвала для пробы. А эти три, первые, что созрели достаточно, чтобы показать.

– Остальные на кустах дозреют через неделю, – сказал Николай, и его голос прозвучал твердо и ясно для всех. – Как раз успеем отправить господину судье, как и договаривались. Пусть увидит окончательные доказательства. Пусть запомнит, что наша Лиза умеет творить такое, на что та, другая, никогда бы не была способна.

В зале зашумели одобрительно. Смех был теплым, гордым.

– А эти для нас, – сказала я, подталкивая блюдце к Николаю. – Попробуйте. Они еще не совсем… но это начало.

Он взял самую крупную ягоду, ту, что была чуть розовее других. Посмотрел на свет, потом положил в рот. Все смотрели на него, затаив дыхание. Он медленно прожевал, его лицо оставалось непроницаемым.

– Кисловатая, – вынес он вердикт. И добавил, глядя прямо на меня, и теперь в его глазах светилась та самая редкая, теплая улыбка: – Но она существует. Ты вырастила ее. Среди зимы. Как и обещала.

И в его взгляде было не разочарование, а то самое чувство, от которого у меня сжалось все внутри. Гордость. И бесконечное уважение.

– Скоро, – сказала я тихо, больше ему, чем всем, – они покраснеют окончательно. А весной… весной их будет много.

– Не сомневаюсь, – ответил он. И улыбнулся. Потом обернулся к Анисиму Ивановичу, который сидел в конце стола. – Анисим, сходи-ка в мой кабинет. На столе у окна стоит коробка. Принеси ее сюда.

Управляющий кивнул, встал и вышел. Разговор на минуту смолк, все с интересом переглядывались. Через пару минут Анисим вернулся, неся в руках аккуратную картонную коробку, перевязанную шелковой лентой. А следом за ним, еле сдерживая улыбку, вошла Пелагея. Она несла в охапке несколько свертков из плотной бумаги, из-под которых выглядывали уголки тканей: насыщенный малиновый, глубокий синий, мягкий кремовый.

Николай посмотрел на них, потом на меня. В его глазах мелькнуло удовлетворение: все сделано точно, как он задумал.

– Анисим, – кивнул он управляющему. Тот поставил коробку на стол прямо передо мной.

– По вашему указанию, барин, – подтвердил Анисим Иванович коротко и четко.

Пелагея, уложив свертки на свободный стул, выпрямилась и с гордостью положила руку на верхний, малиновый.

– А это, Лизонька, плоды моей поездки к мадам Леблан, – сказала она, и голос ее звенел от важности момента. – Пока вы в городе с судом разбирались, барин распорядился. Заказать для тебя еще одно платье, парадное, раз уж первое так пригодилось. И тут же, у той же мадам, прикупить тканей на остальное. Чтобы не в одном ходила, а как полагается хозяйке. Выбрала я, что попрочнее да понаряднее.

Я переводила взгляд с коробки на свертки тканей, а внутри все дрожало от волнения, от их заботы. Его внимания.

– Открой, – сказал он мне.

Мои пальцы дрожали, когда я развязывала ленту. Картонная крышка откинулась с легким шелестом. И я замерла.

Внутри, на мягкой ткани, лежало платье. Вечернее. Из темно-зеленого бархата, такого глубокого цвета, что он казался черным в тени и отливал изумрудом на свету. Рядом, в отдельном свертке, лежали тонкие кружевные манжеты и воротник

– Для особых случаев, – проговорил Николай, и его голос был непривычно тихим. – Когда гости будут. Или просто… когда захочешь.

Я не могла оторвать глаз. Это был не просто подарок. Это был жест. Публичный, ясный. Смотрите все. Она здесь хозяйка. Настоящая. И о ней заботятся.

– Спасибо, – выдохнула я, и голос сорвался.

– Не за что, – ответил он. Потом поднял свой бокал. Все за столом потянулись за своими. – Я хочу произнести тост.

В гостиной стихло. Даже дети притихли.

– За новый год, – сказал Николай, и его взгляд обвел всех собравшихся. – За то, что он начался для нас с чистого листа. За наше хозяйство, которое будет крепнуть. И за нашу Лизу, – он посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видела в кабинете. Твердый, непоколебимый. – Которая доказала всем, и нам в первую очередь, что даже среди зимы можно вырастить жизнь. Своими руками. Своим упрямством. За нашу Лизу!

– За Лизу! – подхватили хором, и звон бокалов наполнил комнату.

Праздник длился еще долго. Но постепенно все начали расходиться. Детей увели спать. Мавра и Пелагея, ворча, но с улыбками, потащили мыть посуду. Анисим с Степаном вышли проверить двор. Мы остались одни. В гостиной, в теплом кругу света от елки и догорающего камина.

Я сидела на диване, Николай – в кресле напротив. Мы молчали. Тишина была удобной, своей.

– Устал? – спросила я наконец.

– Нет. Скорее… удовлетворен, – он смотрел на огоньки на елке. – Все как-то… встало на свои места.

– Да, – согласилась я.

Он поднялся, прошелся по комнате, остановился у окна. Смотрел в темноту, где над заснеженными полями уже всходила бледная зимняя луна.

– Весной, – сказал он, не оборачиваясь, – начнем твои планы воплощать. С рассадой. С ранним посевом. Купим семена. Все, что нужно.

– Хорошо, – кивнула я, хотя он этого не видел.

Николай обернулся. Лицо его было в тени, но глаза светились в отблесках огня.

– И еще кое-что. Мы обвенчаемся. Как только будет можно. После Великого поста, ранней весной. Я не хочу ждать до лета.

Сердце у меня забилось чаще. Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он подошел, сел рядом на диван. Взял мою руку в свои. Его ладонь была теплой, шершавой, твердой.

– Ты не передумала? – спросил он тихо, почти шепотом.

– Нет, – ответила я так же тихо. – Не передумала.

Он поднес мою руку к губам, коснулся костяшками пальцев. Потом поднял на меня взгляд.

– Моя ягодка, – сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая, беззащитная нежность. – Моя Лиза.

И я поняла, что это был не просто праздник. Это было обещание. Обет. Начало нашей общей жизни. Не в прошлом, не в страхе, а здесь и сейчас. В этом доме, под этой крышей, которую мы будем строить вместе.

Николай обнял меня за плечи, и я прижалась к нему, глядя на огоньки елки, которые медленно догорали, оставляя в комнате теплый, уютный сумрак. За окном падал снег. Тихий, неторопливый, укрывающий землю до весны. А у нас весна уже начиналась. Прямо сейчас.

Эпилог

(Николай Каменев. Начало апреля следующего года, после Великого поста)

Солнце било в глаза по-настоящему, по-весеннему жаркое. Снег остался только в канавах да под северными склонами, рыхлый и грязный. Земля дышала паром, пахла сыростью, перегноем и… надеждой. Да, именно так.

Мы с Лизой шли по краю поля. Не по дороге, а прямо по меже, по мягкой, подсохшей земле. На ней уже зеленели всходы. Не какие-нибудь, а наши.

– Смотри, – Лиза присела, осторожно раздвинула пальцами тонкие травинки. – Рожь пошла. И вика тут же, видишь, усики цепляются. Задали жару сорнякам, пока те спали.

Она говорила с той же деловой сосредоточенностью, с которой водила карандашом по плану в моем кабинете. Почти четыре месяца прошло с того вечера, когда я назвал ее хозяйкой. Неделя с нашей скромной, тихой свадьбы в сельской церкви, после Великого поста. Сейчас на ней было простое шерстяное платье, подол в грязи, на руках земля. На моей жене. Елизавете Каменевой.

Я посмотрел на поле. Зеленые щетки всходов тянулись к солнцу. Рядом, у соседа Грибовского, земля еще была темной, паровой. Наши опережали недели на две. Ранний посев по мерзлоте. Ее безумная, гениальная идея сработала.

– Фомич вчера ходил, мерял, – сказал я. – Говорит, стебель уже крепкий. Если заморозков сильных не будет, урожай обещает быть на славу.

Она поднялась, вытерла руки о платье.

– Не будет. Я чувствую. Весна нынче дружная. А вот пойдем к картошке, я волнуюсь.

Мы свернули к другому участку. Тут была другая ее затея: картофель под соломой. Не копались, не окучивали, просто разложили клубни и завалили толстым слоем соломы. Все дворовые качали головами. А теперь из-под желтой соломы уже лезли бледно-зеленые, толстые ростки.

– Прорвались, – Лиза улыбнулась, и все ее лицо осветилось. Это была не та осторожная, натянутая улыбка, что бывала раньше. А простая, радостная. Моя. – Значит, тепло под ней правильное. И влага держится. Прополки не нужно вообще. Осенью будем просто солому разгребать, и клубни как на ладони.

– Умница ты моя, – сказал я, и сам удивился, как легко это слово сошло с языка. Раньше бы скривился от такой сентиментальности. Теперь нет.

Она посмотрела на меня, и в серых глазах мелькнула теплая усмешка.

– Это ты меня на хорошие мысли наводишь, Николай Сергеич.

Мы пошли дальше, обходя владения. Она говорила, жестикулировала. Планы. Все те же планы, что родились зимой в кабинете, теперь обретали плоть.

– Здесь, за этим склоном, – она показала рукой на пустошь, поросшую бурьяном, – новую теплицу поставим. Больше, светлее. Там и под ранние томаты место будет, и под перцы. А там, у пруда, – махнула в другую сторону, – сад разобьем. Не просто яблони, а сорта разные, чтобы с июля по октябрь свое было. И пасеку можно… Маленькую, для начала. Мед свой: и для дома, и на продажу.

Я слушал и кивал. Не потому что обязан, а потому что верил. Каждому ее слову. Она видела то, чего я не замечал. Умела превращать пустошь в доход. И делала это не ради барыша, а потому что это было правильно. Потому что земля должна работать. А люди жить с нее достойно.

Память к ней так и не вернулась. Никаких больше вспышек, как та, в ту ночь. Только сны иногда, темные и бессмысленные, от которых она просыпалась в холодном поту. Но утром все рассеивалось. Она была просто Лиза. Моя Лиза.

И я ни капли не жалел, что нашел ее в том овраге. Когда я думал о той девушке, Анастасии Ростовцевой – тихой, запуганной, проданной в карты – мне казалось, что лес и холод сделали для нее единственную милость. Они стерли ту несчастную жизнь дотла. А из того, что осталось – из упрямства, ума и доброты – выросла совсем другая. Та, что сейчас шла рядом по своей земле, обсуждая урожай. И я был благодарен случаю, что это она оказалась в моем доме. Что та, прежняя, навсегда осталась там, в прошлом, где ей и место.

Сзади послышался шум, топот, веселое тявканье. Это Шайтан носился по полю, выписывая безумные круги. Пес, который нашел ее первым. Теперь он был ее тенью. Отбежит, поохотится на полевок, и обязательно вернется, тычется мокрым носом в ее ладонь, проверяя: на месте ли его находка. Признал сразу, чертяка. Умнее всех нас оказался.

– Шайтан, иди сюда! – позвала Лиза, и пес, сбиваясь с галопа, подлетел, виляя всем телом. Она потрепала его за ухом. – Набегался? Пойдем, дома тебя накормлю.

Дом. Наш дом. Уже не просто моя усадьба, а общее гнездо. Где на кухне теперь прочно поселился запах ее майонеза, а по праздникам обязательно пекут «те самые» крылышки. Где в кабинете на столе рядом с моими отчетами лежат ее семенные каталоги и наброски грядок. Где Пелагея, все так же ворча, тащит к молодой барыне на утверждение список праздничных подарков для дворни или приценивается к новому узору на занавески в гостиную. Где все знают: барин и барыня – одно целое. Хозяева.

Мы подошли к краю поля, к высокому взгорку. Отсюда было видно все: и наши зеленеющие поля, и крыши усадьбы, и дымок из трубы, и темный прямоугольник теплицы, где уже вовсю зеленели ее зимние эксперименты.

Лиза остановилась, прикрыла ладонью глаза от солнца. Смотрела. Молча. Потом вздохнула глубоко, с таким чувством, будто пила этот воздух, этот вид.

– Красиво, – сказала она просто.

Я обнял ее за плечи, притянул к себе. Она прижалась, положила голову мне на грудь.

– Все только начинается, – сказал я. Голос прозвучал глуховато. – Вот это все. Не прошлое. Настоящее. С нас.

– С нас, – тихо повторила она.

Мы постояли так еще минутку, просто молча, глядя на нашу землю. На наше будущее, которое уже прорастало из этой темной, пахнущей апрелем земли самыми упрямыми и многообещающими всходами.

Потом я отпустил ее.

– Пойдем, хозяйка. Дома дела ждут. И тебе с Фомичем семена еще перебирать.

– И тебе с Анисимом счеты сводить, – парировала она, и в глазах блеснул знакомый озорной огонек.

Мы пошли обратно к дому. Не рядом, а рука в руке. По теплой, мягкой земле, оставляя на ней четкие, неглубокие следы. Шайтан бежал впереди, оборачиваясь и поджидая. Сзади шумел на ветру молодой, зеленый хлеб. Наша жизнь. Общая. Только начавшаяся.

И все было правильно.