Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18
Лютый мороз и спасение ягнят

(Лиза)

Так сегодня хорошо. Очень даже хорошо. До «зашибись» рукой подать.

Плюс восемь в теплице – это был не просто показатель на дубовом термометре. Это был мой личный фейерверк, запущенный из ведра горячей воды, вонючего навоза и упрямства. Николай Сергеевич даже улыбнулся. Или это мне показалось? Нет, кажется, уголки губ дрогнули. Одобрительно.

Я ужинала с ним за одним столом, говорила о планах как равная, и Пелагея не посмотрела на меня как обычно: с укоризной. Прогресс, как говорили в моей прошлой жизни. Еще бы не прогресс: от комка грязных тряпок в овраге до агронома при барском столе.

Вот так, довольная собой, я и поднялась в свою комнату. Усталость была приятной, крестьянской: ныла спина от наклонов, пальцы пахли землей и мылом. Я зажгла лампу, села на край кровати и почувствовала, как накатывает эйфория. Получилось. Не все еще, но начало положено.

В голове уже строились планы, как перенести сюда из моего мира систему капельного полива, благо, глиняные горшки и шерстяные фитили никто не отменял, как подобрать культуры для максимальной отдачи… Мысли прыгали, как блохи на гребешке, одна ярче другой.

Правда, тут же, как холодный душ, всплыла мысль о Никите и его гнедой кобыле. Эйфорию как рукой сняло. Вот он, мой талант: одним махом и победить, и нажить себе проблему. Ягодка, блин. Сладкая снаружи, а внутри косточка тревоги. Но нет, сегодня об этом не думать. Сегодня только плюс восемь градусов и обещание зелени.

Я погасила свет, укуталась в тяжелое одеяло. Сон, однако, не шел.

«Завтра, – мысленно пообещала я себе, зарываясь с головой в подушку. – Завтра подумаю. Сейчас спать».

Сон пришел тяжелый, прерывистый. Мне снилось, будто я бегу по заснеженному полю за ускользающим теплом, а под ногами вместо снега – зерно, которое кто-то рассыпает, и я не могу его собрать.

Я проснулась от толчка. Не от крика, а от гула. От низкого, тревожного гула, которым вдруг наполнился спящий дом. Глухой топот по лестнице, приглушенные, но резкие голоса внизу, хлопнувшая где-то дверь.

Сердце застучало в висках. Я мгновенно села, прислушиваясь. Была глубокая ночь. Окно чернело, даже отраженного лунного света не было. Что-то случилось.

Инстинкт самосохранения, отточенный за эти недели, кричал: «Сиди! Не лезь! Твое дело – тихость и скромность». Но другой, более сильный инстинкт толкал к двери. Не знать было хуже.

Накинула на плечи шаль и, не зажигая света, босиком выскользнула в коридор. Пол ледяной, мурашки побежали по ногам.

Внизу, в прихожей стояла кучка людей. Желтый свет керосиновой лампы выхватывал из мрака озабоченные, перекошенные тревогой лица.

Николай Сергеевич, уже в сапогах и накинутом на рубаху тулупе, слушал, склонив голову, какого-то парнишку. Тот, совсем юный, в зипуне и валенках, весь дрожал, и слова у него вылетали скомкано, захлебываясь:

– … и еще одного, барин, только что… матка слабая, не поднимается… а эти… совсем синие, не дышат… Петрович ревет, говорит, все, пропащее дело…

Пелагея, крестясь, причитала у стены. Рядом стоял Анисим Иванович, управляющий, и лицо его было мрачнее тучи. Он что-то бубнил, глядя в пол, и я уловила обрывки:

– … мороз, Николай Сергеевич, лютый… в овчарне хоть и топили, но стены ледяные… природа… не уберечь…

Мозг, еще вязкий от сна, начал лихорадочно складывать пазл. Мороз. Овчарня. Новорожденные ягнята. Гибель.

Вот оно. ЧП. Не кража овса, а прямые, осязаемые потери. Хозяйство несло урон. И барин, похоже, собирался бежать туда, в эту ледяную мясорубку, смотреть на смерть своими глазами и, вероятно, рубить с плеча, ища виноватых.

Он выпрямился, и его лицо в свете лампы было жестким.

– Ладно, – его голос резал тишину, низкий и безжалостный. – Идем. Будь что будет.

Именно в этот момент я сделала шаг вперед. Босые ноги ступили на холодные половицы прихожей. Все обернулись. Взгляды – усталый и гневный у Николая, испуганный у парнишки, удивленно-неодобрительный у Пелагеи, настороженный у Анисима Ивановича – уперлись в меня. В мою растрепанную голову, ночную сорочку и босые ноги.

«Молодец, Лиза, – пронеслось в голове. – Идеальный образ: сумасшедшая барышня в ночи. Еще чуть-чуть, и начнут солью кидаться».

Но слова вырвались сами, еще до того, как страх успел их задавить.

– В теплице, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но четко. – Сейчас там плюс. Печь топится. Земля теплая. Доведем до плюс двадцати.

Все замолчали, не понимая.

– Это шанс, – выдохнула я, глядя прямо на Николая Сергеевича. – Перенесите овцематку с новорожденными туда. Хотя бы самых слабых. Сейчас же.

В прихожей повисла тишина, которую можно было резать. Даже Пелагея перестала причитать. Анисим Иванович смотрел на меня, как на полоумную.

– В оранжерею? – переспросил он, и в его голосе прозвучало самое настоящее, неподдельное изумление. – Скот? В барскую забаву? Да вы, барышня…

– Это не забава, – перебила я его, уже обращаясь к Николаю. Помня свой промах с «азотом», я старалась говорить проще, но не менее уверенно. – Это единственное теплое помещение кроме дома. Там сухо, нет сквозняков. Можно застелить пол соломой, сделать временные перегородки. Это даст им шанс отогреться, окрепнуть. Если оставить в овчарне, то они погибнут все. Это факт.

Я видела, как в глазах Николая Сергеевича борются привычный порядок вещей, страх насмешки («барин овец в цветы переселил!») и холодный, хозяйский расчет. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни усталости, ни гнева. Был тяжелый, мучительный выбор.

– Там твои грядки, – сказал он тихо. – Твой… эксперимент.

– Грядки подождут, – парировала я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, решительный узел. – А ягнята – нет. И овцематка – ценный хозяйственный ресурс.

Последнее, видимо, стало решающим. Он резко кивнул, взглянул на управляющего.

– Анисим, бери людей. Всех, кто на ногах. Носилки, солому, старые половики. В оранжерею. Немедленно. – Потом обернулся к парнишке: – Ты, веди. Покажешь, кого брать в первую очередь.

Суета, мгновение назад застывшая, взорвалась с новой силой. Но теперь это была не паническая беготня, а организованное движение. Я метнулась назад, в комнату, натянула чулки, валенки, накинула поверх сорочки первое попавшееся платье и тулуп. Через пять минут я уже бежала через двор к теплице, обгоняя мужиков с охапками соломы.

Холод был адским. Воздух обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Мороз, и правда, лютый.

В теплице было по-прежнему тепло и влажно. Печь мягко потрескивала. Моя драгоценная грядка, засеянная укропом, мирно спала под слоем темной земли.

– Сюда! – скомандовала я, указывая на свободное пространство у дальней стены. – Расстилайте солому толстым слоем! И побыстрее!

Мужики, еще не до конца понимая, что происходит, но привыкшие слушаться приказа, засуетились. Через несколько минут пол был застелен золотистым, пахнущим летом ковром.

Овцематку принесли на носилках, согнутых из досок и тулупов. Она была огромная, тяжелая, с мутными от боли и слабости глазами. Рядом, в тряпках, несли крошечные, мокрые комочки: ягнят. Некоторые уже не двигались.

Сердце сжалось. Я отбросила в сторону все мысли о приличиях, о своем месте. Здесь и сейчас я была тем, кто знал, что делать.

– Аккуратнее! Кладите матку вот здесь, подальше от печи, чтобы не перегрелись. Ягнят рядом, но на сухую солому! – я наклонилась над одним крошечным тельцем, синим и бездыханным. Инстинктивно приложила ладонь к груди. Холод. Но… слабый, едва уловимый толчок? Или показалось?

– Пелагея! – крикнула я, не отрываясь. – Шерстяные тряпки, мягкие! И теплой воды, чуть теплой, не горячей!

Она, уже стоявшая в дверях с огромным узлом тряпья, кивнула и бросилась исполнять.

Я взяла того синего ягненка на руки, завернула в край своего тулупа и стала нежно, но интенсивно растирать его грубой, но сухой тканью. Дыши. Дыши, черт тебя дери. Ты не имеешь права умереть, когда я здесь, когда у меня есть теплица.

Из глубины памяти всплыли обрывки знаний: гипотермия, согревание, важность сухости. Я не ветеринар. Я агроном. Но жизнь – она везде жизнь. Принципы те же: тепло, влажность, питание.

– Вот так, – сказала я громко, чтобы слышали все вокруг. – Растирать, но не давить. Согревать дыханием. Главное – отогреть середину, грудку.

Я сама дышала на крошечную мордочку, растирала лапки. И вдруг слабый, жалобный звук. Потом дрожь. Потом он зашевелился.

– Живой! – выдохнула я, и голос мой сорвался. Я передала его Пелагее, которая уже обкладывала других ягнят теплыми тряпками. – Держите, заверните, согревайте.

Работа закипела. Мы создали импровизированный родильный дом под стеклянной крышей. Николай Сергеевич не лез, он стоял у двери, отдавая короткие приказы, его лицо было непроницаемым, но глаза следили за каждым движением. Он видел, как мужики, сначала нехотя, потом все азартнее, растирали ягнят, как Пелагея и Анюта хлопотали вокруг овцематки, поила ее теплой водой с отрубями.

В теплице стало тесно, пахло сырой шерстью, молоком, жизнью и навозом. Мой укроп, наверное, в шоке. Но это было неважно.

Через час худшее, казалось, миновало. Три самых слабых ягненка, которых мы сочли погибшими, ожили. Они пищали, неуверенно тычась мордочками в вымя матери. Овцематка, согревшись, начали беспокоиться о потомстве. Влажный, теплый воздух был наполнен теперь не только запахом земли, но и гулом жизни: тихим блеянием, сопением, шорохом соломы.

Я отступила к стене, вытирая пот со лба. Руки дрожали от напряжения. Я посмотрела на свою грядку: она была в полном порядке, лишь немного затоптана у края. Ничего. Вырастет.

Николай Сергеевич подошел ко мне. Он молча смотрел на эту странную картину: под стеклянным небом, среди зимней стужи, копошилось спасенное стадо. Потом перевел взгляд на меня.

– Троих отвоевали, – сказал он просто. – Из пяти безнадежных.

Я кивнула, не находя слов. Просто кивнула.

– Ты, – произнес он тихо, так, чтобы слышала только я, – сегодня спасла не только ягнят. Ты спасла мне… очень многое.

В его голосе не было пафоса. Была констатация. И благодарность. Настоящая, без подвоха.

Он обернулся к Анисиму Ивановичу, который смотрел на все это с каменным лицом, но в глазах его уже не было прежнего скепсиса.

– Оставляем их здесь, – сказал барин. – Пока не окрепнут. Держим печь в тепле, но не жарим. Смена у тепла постоянная. Лизонька руководит. Все ее указания как мои. Понятно?

– Понятно, барин, – глухо ответил управляющий. И кивнул мне. Коротко, по-деловому.

Николай Сергеевич на мгновение задержал на мне взгляд: короткий, оценивающий, будто проверяя, выдержу ли я груз этого «руководства». Потом резко повернулся к остальным, замершим в дверях.

– Анисим и остальные, за мной. В овчарню. И в конюшню, – его голос, хриплый от усталости, прозвучал с новой, стальной силой. – Будем утеплять, что можем. Досыпать солому до потолка. Коней под попоны, всех, до одного. И чтоб до утра печи там не угасали. Никто не спит. Работаем, пока мороз не отступит.

Это был организованный отход войск на новый рубеж обороны. Мужики, еще минуту назад охавшие над ягнятами, посерьезнели, перекинулись взглядами и потянулись за тулупами. Анисим Иванович, кивнув в мою сторону уже без тени сомнения, двинулся за барином.

Дверь скрипнула, выпустив в ночь клубы пара и решительные силуэты, и захлопнулась. Снаружи сразу послышались отрывистые команды, скрип снега под валенками, удаляющиеся голоса.

В теплице воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи, сопением овцы и тихим поскуливанием ягнят. Да собственным сердцебиением где-то в горле.

Я осталась одна. Ну, или почти одна. Только дежурный – молодой пастушок Игнат, тот самый, что прибегал с новостью, – остался сидеть в углу на чурбаке, ссутулившись, но настороженно, готовый в любой миг подбросить дров в печь. Он смотрел на меня исподлобья, в его глазах читался и остаточный испуг, и робкое любопытство.

Вот оно, «руководство». Весь усадебный мир замер в ожидании рассвета и отпора стуже, а мне выпало сторожить этот хрупкий, теплый островок жизни посреди ледяного моря. Ответственность легла на плечи тихо, но неотвратимо, как снег на стеклянную крышу.

Я подошла к своей грядке, поправила землю у края, где прошелся чей-то валенок. Потом обернулась. Это было уже не баловство. Не эксперимент. Это было дело. Настоящее, тяжелое, пахнущее жизнью и смертью. И я, невольно, стала его частью.

Где-то там, во тьме, маячила проблема по имени Никита. Где-то там ждала своей очереди моя клубника. Но сейчас, в этой стеклянной крепости посреди лютого мороза, было тихо и тепло. И пахло надеждой.

Сильнее навоза.

Глава 19
Кашель барина и строгий режим

(Лиза)

Сказать, что после ночного аврала с ягнятами я чувствовала себя бодрой и свежей – значит соврать. Чувствовала я себя как выжатый лимон, который еще и проехался по стиральной доске. Но внутри горела маленькая, упрямая свечка: получилось. Не все, конечно, но… А главное, Николай Сергеевич сказал то самое «спасибо». Не «спасибо, Лизонька», а «ты спасла мне очень многое». Разница, скажу я вам, колоссальная.

Утром я вошла в столовую, ожидая увидеть барина за завтраком: усталого, но довольного. Вместо этого стол был пуст, а из кабинета доносился глухой, надсадный кашель. Не просто покашливание, а такой, от которого, кажется, легкие выворачивает наизнанку.

«Ну конечно, – мысленно хлопнула себя по лбу. – Герой. Носился в тулупе, почти на голое тело, спасал хозяйство, а теперь сам на ладан дышит».

Пелагея, расставляющая посуду, встретила мой вопросительный взгляд тяжелым вздохом.

– Барин-то наш, упрямец, – проговорила она, качая головой. – Говорила ему: «Оденься, Николай Сергеич, мороз лютый!» А он: «Пустяки, няня». А теперь вот пустяки-то и вышли боком. Температура поднялась, кашель… Самовар ему в кабинет понесла, медом с малиной напоила, но не помогает. Горчичники поставила, тоже толку мало. Кашляет да кашляет, бедный.

«Горчичники при температуре – не лучшая идея», – промелькнуло у меня в голове. Но говорить это вслух не стала. Нужно было действовать.

– Где у вас травы хранятся? – спросила я, уже направляясь к кухне. – Покажите все, что есть. И мед. И уксус.

На кухне Мавра, красная от жара печи, кивнула на темный угол рядом с печью. Там, связанные в аккуратные пучки и подвешенные к балке, сушились травы: мята, ромашка, зверобой. А на полке стояли берестяные туески, подписанные корявым почерком: «Чабрец», «Шалфей», «Липа». Никаких волшебных мешочков с готовыми сборами: все нужно было составлять самой. Что ж, даже лучше.

Я быстро отсыпала в глиняный горшочек чабреца, шалфея, добавила щепотку липового цвета. Рядом, в буфете, нашла крынку с медом: густым, темным, пахнущим липой. Уксус, крепкий и кислый, стоял в большом глиняном кувшине в кладовой. Его я пока отложила в сторону.

Заварив сбор крутым кипятком, я накрыла его полотенцем, чтобы настоялся, и обернулась к Мавре. В дверях кухни уже стояла Пелагея, прислушиваясь к кашлю, доносящемуся из кабинета.

– Мавра, нужно сварить бульон, – сказала я четко, отдавая распоряжение. – Но не просто так. Возьмите самую старую курицу, ту, что уже несется плохо. И коренья: морковь, лук, петрушку, что есть.

– Старую? – не поняла кухарка. – Она же жесткая, барышня.

– Именно поэтому, – пояснила я, ловя на себе пристальный взгляд Пелагеи. – В старой птице больше жил, сухожилий. При долгой варке они дают крепость. Такой бульон – не просто еда.

«Еврейский пенициллин», – мелькнуло у меня в голове призраком из другой жизни. Название, которое я где-то читала, точное и безжалостное. Но здесь, сейчас, оно было лишь тихим эхом забытой науки.

– Он как лекарство: силы дает, воспаление внутри унимает, горло смягчает, – продолжила я уже вслух, возвращаясь в реальность кухни, пропахшей дымом и хлебом. – Варите долго, часа три-четыре, чтобы бульон стал густым, почти как холодец… студень, – поправила я себя, подбирая привычное для них слово. – Без соли. Понятно?

Мавра перевела взгляд на Пелагею. Та, помолчав, кивнула.

– Дельно, – сказала она негромко. – Слушай Лизоньку, Мавра. Делай как говорит.

– Поняла, барышня. Для навару – старая птица, будет вам самый крепкий, наваристый бульон.

Я почувствовала, как что-то внутри меня разжимается: крошечный шаг к доверию. Взяла поднос с заваренным чаем и медом.

– Пока настой отнесу, – сказала я уже спокойнее, направляясь к кабинету. – А потом накормим барина не малиной с вареньем, а настоящим лечебным питьем.

Кабинет был погружен в полумрак. Николай Сергеевич сидел за столом, упершись лбом в ладонь. Другая рука сжимала платок. При моем входе он поднял голову, и я увидела нездоровый жар на скулах, воспаленные глаза и ту самую усталую упрямую решимость «досидеть до конца».

– Опять спасать собралась? – хрипло бросил он, и его тут же скрутил новый приступ кашля.

– На этот раз, вас от вас же самих, – ответила я твердо, ставя чашку перед ним. – Пейте. Чабрец, шалфей, липа. С медом будет легче. И немедленно в постель.

Он усмехнулся, беззвучно, лишь тронув уголки губ.

– Дела не ждут, Лизонька. Бумаги…

– Бумаги подождут. А вот ослабленные легкие – главная мишень для воспаления, – перебила я его, глядя прямо в глаза. Голос звучал, как мне хотелось верить, строго и без возражений, как с непослушным ребенком. – Два дня постельного режима. Минимум. Иначе к весне хозяйством будет некому управлять.

Мелькнула мысль о его рано умерших родителях. Может, и они вот так же, из-за пустяковой, но запущенной хвори? От этой мысли стало холодно не по-зимнему.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись раздражение, усталость и что-то еще. Потом махнул рукой: сдаюсь. Взял чашку и маленькими глотками выпил травяной настой.

– Командуешь… – прохрипел он, но встал и, слегка пошатываясь, направился в свою спальню.

Я выдохнула. Первый рубеж взят.

Пока он, покорный, укладывался, я вышла и стала отдавать распоряжения: четко, без суеты, будто делала это всю жизнь.

– Пелагея, чистые сорочки приготовьте. Будет потеть, менять надо часто.

– Анютка, сбегай, принеси кувшин с уксусом, таз и самую мягкую льняную тряпицу.

Пока служанка суетилась, я вернулась в спальню с глубокой глиняной миской, наполненной чистой водой, и поставила ее на тумбочку у печки.

– Это еще зачем? – спросил Николай Сергеевич, уже укрывшись до подбородка. Голос был хриплым, но в нем проснулось привычное любопытство.

– Влажность, – коротко объяснила я. – Сухой воздух сушит слизистую, кашель становится дерущим. Вода будет испаряться, и воздух увлажнится. Это как мазь для дыхательных путей.

В дверях зашуршала юбка: это Анюта вносила таз и кувшин. Я взяла у нее все необходимое, велела подождать в коридоре, и закрыла дверь.

– Теперь нужно жар сбить, – сказала я, наливая в таз холодной воды и добавляя туда добрую порцию крепкого винного уксуса. – Обтирание. Уксус с водой.

Он молча кивнул, закрыв глаза. Спорить сил уже не оставалось.

Я смочила в прохладном растворе мягкую ткань, отжала и, сделав глубокий вдох, прикоснулась к его коже. Сначала ко лбу, потом к вискам, к шее. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Под пальцами я чувствовала напряженные мышцы и учащенный пульс.

Затем, собрав всю свою волю, я расстегнула верхние пуговицы его ночной рубахи. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, предательски громко.

«Глупости, – резко одернула я себя. – Обычная процедура. Медицинская помощь. Ничего больше».

Но когда тряпица скользнула по его груди, а мой взгляд невольно упал на линию ключиц, на сильную шею и смуглую кожу, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. И тут же поймала на себе его взгляд.

Он не спал. Он смотрел на меня. Не болезненно-туманным, а тем самым, привычно-внимательным, изучающим взглядом, в котором теперь читалось что-то новое: недоверие смешалось с усталой покорностью, а где-то в глубине теплилось нечто, от чего у меня окончательно вспыхнули щеки.

Я опустила глаза и сосредоточилась на движениях тряпки, стараясь дышать ровно.

Только бы он ничего не заметил. Только бы не подумал…

– Спасибо, – тихо сказал он, когда я закончила и натянула на него одеяло. Голос его был уже менее хриплым, а веки тяжело наливались сном.

– Спите, – выдохнула я. – Я скоро вернусь.

Весь день выстроился в странный, но четкий ритм, будто я дирижировала невидимым оркестром из болезней, трав и растущих побегов.

Пока на печи в большом горшке начинал томиться бульон, я занялась витаминами. В кладовой нашла кадку с мочеными антоновскими яблоками. Отобрала несколько самых мягких, очистила от кожицы, размяла деревянной толкушкой в однородное пюре и слегка подогрела на краю печи.

– Это зачем, Лизонька? – спросила Пелагея, наблюдая за моими манипуляциями. – Кашу бы лучше, или кисель.

– В яблоках, особенно в таких, кислота особенная, – объяснила я, перекладывая пюре в маленькую мисочку. – Она живот не крутит, и силы изнутри поднимает. Как… ну, как удобрение для ослабленной земли. Барину нужно не просто наесться, а восстановить то, что болезнь выжгла.

Пелагея задумалась, протерла руки о фартук.

– Матушка его, покойная Анна Петровна, царство ей небесное, тоже прихворнет бывало, шиповником отпаивала, – сказала она негромко, и в ее голосе впервые зазвучала не проверка, а воспоминание. – Говорила: «Солнышко в ягодах заключено, оно и гонит хворь». Ты, я смотрю, в ту же сторону мыслишь.

Это «ты» вместо прежнего «барышня» прозвучало как тихое, но весомое признание. Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу, и понесла пюре наверх.

Николай Сергеевич, ослабленный, но уже без лихорадочного блеска в глазах, покорно принимал все, что я приносила: травяной чай, ложку за ложкой яблочного пюре.

– Кисло, – буркнул он, но съел.

– Самое сильное лекарство иногда выглядит как обычная еда, – улыбнулась я, наблюдая как он ест.

Он промолчал, но его взгляд, тяжелый и внимательный, следовал за мной, пока я ставила на тумбочку свежую воду для питья или поправляла миску для испарения. В тот момент, когда я наклонялась, чтобы проверить, не жарко ли ему, наши взгляды встречались. И снова то самое, смущающее, слишком пристальное внимание. Я отвернулась, словно обожглась, и принялась собирать пустую посуду, чувствуя, как горит лицо.

Между этими визитами я не забывала о теплице. Я сбегала туда дважды, как на глоток свежего воздуха. Игнат, сидя на чурбаке, степенно докладывал:

– Все в порядке, барышня. Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.

Степан, не отрываясь от работы, кивал на новые грядки, точь-в-точь повторявшие конструкцию первой:

– К завтрему все будет готово. Землю, как вы говорили, пропарим.

А я, сняв верхний платок и засучив рукава, погружала руки в прохладный, живой грунт, рассаживая усы клубники. Это был мой якорь. Пока корни цепляются за землю, пока растет зелень, все в порядке. Мир на своих местах.

Позже, уже в сумерках, я стояла в дверях теплицы и смотрела, как в доме зажигается огонь в его окне. Там, за стеклом, он пил бульон, который сварила Мавра по моему наказу. Там он засыпал под шорох дров в печи и запах трав. А здесь, под стеклянной крышей, спали ягнята и укоренялись в теплой земле усы клубники.

Вечером, когда я снова зашла к нему, температура заметно спала. Он лежал, глядя в потолок, и кашель теперь был не сухим, а глубоким, влажным.

– Я принесла вам полоскание. Вот отвар ромашки.

– Полоскание? – он брезгливо поморщился. – Это бабье…

– Инфекция начинается в горле, – не отступила я. – Если ее смыть, она не опустится в грудь. Или хотите, чтобы кашель еще месяц длился?

Он вздохнул, но взял кружку с отваром с видом великомученика. Я в это время насыпала в его носки сухой горчицы.

– На ночь. На икры. Греет, но не жжет как горчичники.

– Спасибо тебе, Лизонька, – в голосе уже слышалась усталая покорность и даже, черт побери, намек на благодарность. Ни один мужчина, в каком бы веке ни жил, не желает лечиться. Как дети малые, ей-богу.

– После полоскания спать, – сказала я просто. – Завтра продолжим.

Выйдя из комнаты, я прислонилась к прохладной стене коридора. Откуда во мне эта уверенность? Эта способность командовать? Наверное, от страха. Страха потерять этот островок безопасности, этого строгого, но справедливого человека, который стал для меня и спасителем, и… чем-то большим, в чем я боялась себе признаться даже мысленно.

Пелагея, проходя мимо с охапкой белья, кивнула мне с одобрением:

– Молодец, Лизонька-травник. Вижу, дело знаешь. Барин-то наш тебе доверяет, это редкость.

«Лизонька-травник». Звучало уже не как прозвище для диковинки, а почти как должность. Почти как «своя».

А впереди был завтрашний день. И в моих планах на него значились паровая ингаляция, луково-медовый сироп и, если Николай Сергеевич окончательно встанет на ноги, баня. Нужно было выгнать хворь из него до последней былинки.

В теплице, под стеклянной крышей, тихо сопели ягнята и зеленели первые ниточки укропа. Здесь жизнь брала свое, несмотря на зиму. И здесь, в этом доме, что-то неуловимо менялось. Менялось и во мне самой.