Текст книги "Теплица для попаданки. Ягодка для барина (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 31
Своя традиция

Утро после отъезда комиссии встретило не солнечным лучом, а той самой глубокой, выспавшейся тишиной, которая бывает только когда с плеч сваливается пудовая гиря. Я проснулась поздно. Солнце уже било в окно, вырисовывая на половицах яркие, пыльные прямоугольники. В доме было тихо.

Я спустилась в столовую. Стол был уже прибран, но в воздухе висел запах вчерашнего пирога и свежего хлеба. Из кабинета слышались голоса: низкий, ровный бас Николая и спокойный, деловитый говор Анисима Ивановича.

– … охрану с сегодняшнего дня оставить только на ночь. Днем как обычно. Но бдительность, Анисим, не терять. Двери на запоры, окна проверять. Кирьянов человек злой и обидчивый. Может, и махнет рукой, но мы перестрахуемся.

– Понял, барин. А как с людьми? Многие вчерашнего напугались.

– Объяви всем: угроза миновала. Барышня Лиза остается с нами, и точка. Кто будет лишние вопросы задавать или косо смотреть, со мной разговаривать. А теперь по хозяйству: к весне план…

Я прошла дальше, чтобы не мешать. В коридоре как раз столкнулась с Пелагеей. Она несла чистые полотенца и, увидев меня, чуть нахмурилась, но уже не так, как раньше.

– А, Лизонька. Проснулась. А я думала, до обеда проспишь после всех вчерашних передряг. Барин настрого велел не будить: отдыхай, мол. Голодна? Прикажешь в комнату подать?

– Спасибо, Пелагея, пока нет. Не голодна что-то. Позднее как-нибудь перекушу.

– Ладно, ладно. Сама знаешь. Только не забудь, – кивнула она и поплелась дальше.

В это время из кабинета вышел Анисим Иванович. Увидев меня, кивнул коротко, почти по-свойски.

– С добрым утром, барышня. Поздравляю.

– Спасибо, Анисим Иванович, – улыбнулась я. – За все.

Он махнул рукой, мол, ерунда, и зашагал прочь, уже что-то бормоча себе под нос про сено и овес.

Я проводила его взглядом, набрала воздуха и толкнула тяжелую дверь кабинета.

Николай стоял у окна, спиной ко мне, глядя на двор. На нем была простая домашняя рубаха, волосы слегка взъерошены. Он обернулся. Лицо было усталым, но спокойным. Глаза, которые вчера горели стальным огнем, теперь смотрели тепло и даже немного рассеянно.

– Ну, – сказал он просто. – Отвоевались.

– Отвоевались, – кивнула я.

– Как спалось?

– Мертвым сном. А вы?

– Примерно так же. Но теперь, кажется, можно будет спать спокойно, – он прошелся взглядом по моему лицу. – Ты сегодня совсем другая. Не та, что вчера в городе.

– Потому что теперь я точно знаю, кто я, – ответила я честно. – И все вокруг тоже знают. Это… странное чувство.

Он понимающе кивнул.

– Это называется уверенностью. Теперь ты не находка, не беглянка. Ты – Лиза. И точка.

– И точка, – согласилась я. – А что теперь? Какие планы?

– Планы? – он усмехнулся, и углы его глаз слегка смягчились. – Обычные. Хозяйство. Зима в разгаре. А тебе… – он посмотрел на меня пристально, – тебе, наверное, в теплицу не терпится?

– Еще бы, – я не смогла сдержать улыбку. – Там же клубника. И укроп нужно проверить.

– И ягнят, – напомнил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти шутливая интонация.

– И ягнят, – подтвердила я. – Пойду, осмотрю свои владения.

– Иди, хозяйка, – сказал он, и слово это прозвучало настолько естественно, будто он всегда его так и говорил.

Я уже взялась за скобу двери, когда он окликнул меня.

– Лиза.

– Да?

– Спасибо. За вчерашнее. Ты была… блестящей.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, смущенно мотнула головой и выскользнула в коридор.

День прошел в непривычно мирном, деловом ритме. В теплице Степан и Фомич встретили меня почти как полководца после триумфа. Фомич тут же поволок к грядкам, тыча корявым пальцем в каждый новый росток.

– Гляньте-ка, барышня! Лук-то как пошел! И укропчик… а это вот, – он бережно раздвинул кожистые листья клубники, – ваша ягодка-первенка. К Новому году, ей-ей, красная будет. Ручаюсь.

Я присела на корточки, осторожно коснувшись твердого розового бока. В груди что-то тихо и радостно екнуло.

– Верю, Фомич. Спасибо.

Потом зашла в овчарню. Ягнят уже перевели обратно, они резвились в загоне. А у выхода столкнулась с Никитой. Он тащил ведро с водой, увидев меня, смущенно потупился, замер на месте.

– Все в порядке? – спросила я.

– Так точно, барышня, все… в полном, – выдохнул он, видимо, ожидая другого, и робко улыбнулся. – Спасибо.

Я просто кивнула в ответ и пошла дальше.

Вечером мы собрались за чаем. Николай, я, Пелагея. Анисим Иванович заглянул на минутку, выпить чашку. Разговор шел о делах, о том, что пора бы уже подумать о празднике.

– А к Новому году что будем делать? – спросила я, отламывая кусок пирога. – У вас тут как принято?

Спросила и сразу же поняла свою ошибку. Пелагея на секунду замерла, перестала вытирать руки о фартук и посмотрела на меня с молчаливым, но красноречивым удивлением. Будто я спросила, как у них тут дышать принято.

– У нас, Лизонька? – переспросила она, и ударение на слове было мягким, но точным. – Да как… по-старому. В церковь сходим, дома посидим. Гуся зажарим, пирогов напечем, студень… все как у людей, – она сделала паузу, и ее взгляд стал чуть прищуренным, изучающим. – А у вас разве не так?

Этот встречный вопрос повис в воздухе: прямой и неудобный. Николай, сидевший напротив, перестал листать какую-то бумагу и поднял на нас взгляд, явно заинтересованный тем, как я вывернусь.

Мне ничего не оставалось, кроме как отступить, сделав вид, что ничего не заметила.

– Да нет, я просто… интересуюсь, – смущенно пробормотала я. – У всех же обычаи разные.

Я помолчала, глядя на темное окно, в котором отражался теплый свет лампы. В голове сами собой всплыли картинки: запах хвои, блеск игрушек, трепетное ожидание чуда.

– Знаете, – сказала я тихо, больше думая вслух, – чего не хватает дому к празднику? Настоящей елки. Чтоб пахло хвоей и… волшебством. Для всех.

Пелагея аж подпрыгнула на стуле.

– Барышня! Да это ж городские вычуры! У нас так не заведено! Елка – это только в гостиных у барышень столичных, со свечками да игрушками… пожар еще устроить!

– А почему бы и нет? – мягко, но твердо перебил ее Николай.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Не на Пелагею, а на меня. В его взгляде не было вопроса, было тихое, ясное решение.

– Традиция хорошая. И не новая. В городе в порядочных домах ее ставят уже не первый десяток лет, – он на секунду отвел глаза, обращаясь к управляющему, но тут же вернул их мне. – Что думаешь, Анисим?

Управляющий пожал плечами.

– Да мне-то что… Если барину угодно. В лесу елок не меряно. Выбрать можно.

– Вот и отлично, – заключил Николай, и его голос прозвучал как приказ, отданный самому себе. – Завтра с утра за елкой. Вели мужикам съездить, выбрать самую пушистую, ровную. Заведем свою традицию, – он отпил чаю, поставил чашку со звоном. – Для наших домочадцев.

Пелагея покачала головой, но спорить не стала. Видно было, что сама идея ей даже отчасти нравится.

– Ну, раз уж так… – пробормотала она, и в голосе ее послышалась деловая жилка. – Тогда уж и игрушки надо. Орехи позолотить, яблоки на нитку… А конфеты у Мавры в запасе есть, в фольге завернутые. И свечи… только уж будем смотреть в оба, чтоб не случилось чего.

Разговор зашел об игрушках, о подарках для дворовой детворы, о том, куда поставить лесную красавицу. Атмосфера за столом стала по-настоящему теплой, почти семейной. Я сидела, слушала их, и внутри медленно растекалось тихое, глубокое счастье. Не эйфория, не восторг, а именно счастье: простое, твердое, как этот дубовый стол под ладонью.

Угроза миновала. Буря отгремела. Теперь впереди была зима, праздник, а за ним весна, посевная, новые планы. И я была здесь. Не гостья, не временная находка. А своя. Хозяйка. И у нас с Николаем Сергеичем была теперь своя традиция.

Глава 32
Новогоднее чудо

На следующее утро меня разбудил такой гомон со двора, будто там не усадьба, а ярмарка. Смех, топот, мужские голоса, детские возгласы. Я вскочила, подбежала к окну, отдернула занавеску и обомлела.

Посреди двора, прямо на снегу, лежала красавица: огромная, пушистая, темно-зеленая ель, вся в инее, будто в кружевах. Вокруг нее толпились мужики: Игнат, Андрей, Федот, еще пара дворовых. Они что-то горячо обсуждали, руками размахивали, и у всех лица были такие озабоченные и в то же время радостные: ну точно как у мальчишек.

Сердце екнуло от нежности. Значит, не отмахнулся Николай. Вспомнил.

Я наспех оделась, уже быстро и привычно, накинула на плечи шаль и выскользнула из комнаты. Внизу, в гостиной, уже шла настоящая работа. Николай стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел то на пустой угол, то в окно, на двор. Лицо у него было сосредоточенное, как перед важным сражением, но в уголках глаз собирались смешные морщинки: явно настроение было на высоте.

Увидев меня, он кивнул коротко, без лишних церемоний.

– Вот и наша затейница. А мы тут голову ломаем. Думаем, где ставить-то эту лесную царицу. Как считаешь?

Я оглядела комнату. Высокие потолки, простор. Инстинкт и память о прочитанных когда-то инструкций по технике безопасности сработали мгновенно.

– Ни в коем случае не у камина, – решительно сказала я. – Жар, искры… это же прямая дорога к пожару. Да и елка от тепла за два дня осыплется, иголки полетят. Нет, нужно к окну. Там прохладнее, и свет на нее падать будет, еще наряднее станет выглядеть.

Он приподнял бровь, оценивающе посмотрел на пустой угол у большого окна, затем на меня. В его взгляде мелькнуло уважение к практичному расчету.

– Дельно, – коротко кивнул он. – На пожары я тоже небогат. К окну так к окну, – и обернулся к дверям, где уже маячила фигура Анисима Ивановича. – Слышал, Анисим? К большому окну ставить. Аккуратно, ветки не обломать.

И пошла работа. Я думала, мужики все сделают сами, а Николай будет стоять в стороне, начальственно наблюдая. Ан нет. Он первым подошел к двери, когда вносили елку, помогал разворачивать. Рукава рубахи закатал выше локтей, и я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях, когда он принимал на себя тяжесть ствола.

– Легче, легче, ребята! – командовал он, но не громко, а как-то по-деловому, по-свойски. – Андрей, ты левее. Федот, поддержи снизу. Так, пошли.

Они двигались медленно, осторожно, как с драгоценной хрупкой вазой. Елка вошла в комнату, заполнила ее запахом мороза, смолы и чего-то дикого, лесного. Установили в большое ведро, уже наполненное песком и камнями, стали выравнивать, подпирать клиньями. Николай то приседал, проверяя устойчивость, то отходил, оценивая общий вид. И все это своими руками. Не приказами, а участием.

Я стояла и смотрела, и внутри что-то таяло, как тот самый иней на ветках.

Когда елка наконец стояла ровно и гордо, будто всегда тут и росла, принесли ящик. Старый, потертый, пахнущий прошлым. Пелагея открыла его с таким видом, будто вскрывала сундук с сокровищами.

– Вот, все, что осталось от покойной барыни, от матушки Николая Сергеича, да от сестры его, – сказала она, доставая что-то завернутое в пожелтевшую бумагу. – Когда-то ставили, потом… перестали. А вещи-то сберегли.

Мы развернули «богатства». Из пожелтевшей бумаги выглянуло скромное, но милое праздничное наследие. В первую очередь фигурки из картона и папье-маше: позолоченный ангелочек с чуть потускневшим ликом, несколько пузатых шишек, покрытых серебряной краской, и пара склеенных из картона рыбок с чешуей из фольги.

Рядом лежали настоящие елочные украшения в их старинном виде: несколько яблочек, восковых, легких и душистых, с вплавленной в них тонкой петелькой из проволоки; позолоченные и посеребренные грецкие орехи, аккуратно проколотые и продетые на алые шелковые нитки. Были и простые, но от этого не менее ценные стеклянные бусы: крупные, синие и малиновые, слегка пыльные.

Самым большим сокровищем показались стеклянные шары, бережно завернутые каждый в отдельную мягкую ткань. Их было всего штук шесть: два синих, два красных, один серебристый и один с ручной росписью золотой краской, изображавшей заснеженную избушку. Краска немного потрескалась от времени, но от этого шар казался еще дороже.

Были и пряники, уже, конечно, не для еды, а для красоты: твердые, как камень, покрытые белой глазурью и украшенные цветным цукатом.

В самом низу ящика, завернутая в бархатную тряпицу, лежала восьмиконечная Вифлеемская звезда, главное завершение убранства.

Пелагея взяла восковое яблочко, покрутила в руках, и на ее обычно суровом лице промелькнуло что-то теплое, почти улыбка.

– Яблочко это повыше подвесим, от наших озорников подальше. У Федотовых ребят глаз как у коршуна, откусят мигом, не разобрав, воск оно или нет.

Анюта, которая заглянула посмотреть на диковинку, не могла сдержать восторга. Она вертелась вокруг елки, как мотылек, и тянула руку к самому красивому синему шару.

– Барышня, а можно мне этот? Ой, смотрите, как он блестит! Прямо как небо зимнее!

– Вешай, Анюта, аккуратно, – разрешила я, и она, осторожно взяв шар за холодное стекло, потянулась к нижней ветке, вся сияя.

– А конфетки-то где? – осмелела девушка, оглядывая ящик.

– Конфетки Мавра к самому празднику завернет, – отозвалась Пелагея. – А эти пряники только глаз радовать. Тверже кирпича, зуб сломать можно.

Николай тем временем сразу взял в руки завернутую в бархат звезду. Развернул ее, и в его ладони заблестела восьмиконечная жестяная верхушка, покрытая потертой позолотой. Он поднял ее, и луч зимнего солнца, пробившийся в окно, ударил в грани, рассыпав по стенам золотые зайчики.

– Этим я займусь, – сказал он просто, без лишних вопросов, оценивающим взглядом измерив высоту елки. – Без лестницы не обойтись.

Он поставил складную лесенку, проверив устойчивость, и полез. Я замерла, затаив дыхание, глядя, как он медленно поднимается выше, к самой макушке елки. Николай дотянулся, аккуратно укрепил звезду на тонком верхнем побеге, поправил, чтобы смотрела в окно. И спустился, отряхнув ладони от хвойной пыли.

– Ну вот, – сказал он, отступив на шаг и окинув взглядом нарядное дерево. – Основа есть. Теперь ваше дело, художники.

И в этот момент, через пушистые, уже украшенные несколькими шарами лапы елки, наши взгляды встретились. И он улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а простой, открытой, теплой улыбкой. От которой у меня внутри все перевернулось, стало тихо-тихо и невероятно светло.

Пелагея уже вовсю командовала, куда какие орехи вешать, чтобы красиво было. Анюта нашла колокольчик и позвякивала им, смеясь. Даже суровый Анисим Иванович, заглянув за делом, на минуту задержался в дверях и одобрительно покивал: «Красиво. По-праздничному».

А я сидела и смотрела на эту картину: на елку, на людей, на спокойное, удовлетворенное лицо Николая. И понимала: вот оно. Дом. Не стены, не крыша. А вот это чувство общей радости, общего дела.

Позже, когда суета улеглась и все разошлись по своим занятиям, во мне закипела энергия. Не сидеть же сложа руки, когда столько дел!

– Пойду теплицу проведаю, – сказала я Николаю, который уже снова погрузился в какие-то бумаги в кабинете.

Он лишь кивнул, не отрываясь: «Иди, хозяйка».

Глава 33
Главный план

В теплице царил свой, упоительный порядок. Воздух густой, теплый, пахнущий землей, прелым навозом и жизнью. Печь ровно гудела. И первое, что я увидела – это Фомич. Он сидел на своем привычном чурбаке, а перед ним на расстеленной мешковине лежало несколько бумажных кулечков с семенами, которые он перебирал с видом знатока.

Увидев меня, он не стал подниматься, но кивнул с деловым видом.

– А, Лизонька. Проверяю запасы. К весне готовиться пора. Все свое, отборное, из своих же урожаев. Семена капусты, свеклы, моркови, репы, лука-севка… Картошку из погреба прорастим. Кормиться будем.

Я присела рядом, внимательно глядя на это практичное богатство. Все правильно, надежно, но… скудно по ассортименту. Рацион дворни и барина из века в век.

– Фомич, а если не только кормиться, но и… получать больше? Раньше? И разнообразнее? – осторожно начала я.

Он поднял на меня усталый, понимающий взгляд.

– Новые штуки затеять? Диковинки?

– Не только диковинки, – я провела рукой над семенами. – Вот горох, он холодостойкий. Его можно сеять чуть ли не в апреле. А огурцы, патиссоны, тыквы, они тепло любят. Если их не прямо в грунт, а сначала здесь, в теплице, на рассаду пустить… К моменту высадки у нас будут крепкие, закаленные растения. Они и урожай дадут на недели раньше, и болеть меньше будут.

Фомич задумчиво потер подбородок.

– Рассуждаешь здраво. Рассада… это дело известное, для капусты так и делаем в парничках. Но для теплолюбивых – мысль дельная. Только семян-то особых у нас нет. Огурцы свои простые, деревенские. И тыква одна: твердокорая, на кашу.

– Вот потому и нужно докупить, – сказала я, чувствуя, как во мне загорается азарт планирования.

– В городе, у купца Ермохина, – тут же откликнулся Фомич. – Сорта выбрать урожайные, проверенные.

– Да, превосходно, но не только огурцы. Ранние томаты, которые успеют вызреть. Сладкий перец, хоть немного, для пробы. Цветная капуста…

Фомич, до этого слушавший с деловым киванием, при последних словах резко поднял на меня взгляд. Его брови почти съехались к переносице.

– Цветная капуста? – произнес он так, будто я предложила выращивать в теплице жемчуг. – Ты о той самой, что к господскому столу подают, белую, кудрявую?

– Да, о той самой, – подтвердила я, уже чувствуя подвох.

Он засопел, качнул головой, и в его глазах читалась смесь скепсиса и почтительного ужаса перед такой наглостью.

– Лизонька, голубушка, да ты погляди на нас. Мы люди простые. Капуста у нас та, что в щи да на полати, на долгое хранение. Квашеная, соленая, с тмином. А эта… цветная… – он даже рукой махнул, как бы отгоняя несбыточную мечту. – Ее, слыхал я, в оранжереях особых держать надо, уход адский: то ей жарко, то ей сыро, то гусеница накинется и пиши пропало. Семена золотые. И на рынке за головку целковый просят, а то и больше. Это ж не для нашего стола затея. Это барину в город продавать, чтоб на выручку бархат себе новый купил.

Его тон не был враждебным. Это был трезвый, крестьянский расчет, выверенный поколениями. Он не говорил «нельзя», он говорил: «не для нас, слишком рискованно и дорого».

И это был самый важный момент. Нужно было перевести идею из разряда «барской прихоти» в разряд «хозяйственного расчета».

– А если не для продажи, а для престижа? – мягко спросила я. – Чтобы предводитель дворянства, Сергей Петрович, к примеру, услышал, что у Каменева не только овес хорош, но и диковинную капусту выращивают? Чтобы соседи за семенами приезжали? Чтобы слава об усадьбе пошла не только из-за… прошлой истории, а из-за дел нынешних? Это тоже капитал, Фомич. Не осязаемый, но важный.

Он задумался, почесав свою щетинистую щеку. В его взгляде мелькала внутренняя борьба между осторожностью и любопытством мастера, перед которым поставили сложнейшую, почти невыполнимую задачу.

– Славу ты, конечно, правильно понимаешь, – пробурчал он наконец. – Только слава – она потом. А пот, труд и серебро – сейчас. Барин, говоришь, согласится на такие риски?

– Нужно показать ему не риск, а возможность, – сказала я, и это была уже чистая правда. – Мы купим немного семян, горстку. Посадим десять, двадцать растений. Не в поле, а здесь, в теплице, под присмотром. Если получится, мы получим и славу, и свой семенной фонд на будущее, и выручку. Если нет, мы потеряем немного денег и узнаем, что эта земля для нее не подходит. Но мы попробуем. С умом. С планом.

Фомич смотрел на меня долго, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед безумной, но заразительной идеей.

– Ладно, – сдавленно произнес он. – Записывай свою «цветную чуду» в список. Только ма-а-аленько. Самую малость. А план… да, план нужен железный. И барину его подавать будем вместе, чтоб он видел: мы не с бухты-барахты, а с расчетом. Ящики сколочу, землю приготовлю: легкую, воздушную, как перину. А там… будь что будет.

Я улыбнулась, глядя на его грубые, трудолюбивые руки. Чувство было удивительное: я не просто высказывала идеи в пустоту. Я обсуждала их с опытным человеком, находила отклик и поддержку. Я чувствовала себя не чудачкой-экспериментатором, а частью общего, живого дела, которое могло измениться к лучшему. И это было куда ценнее любой, даже самой удачной, одинокой грядки.

Вечер застал меня за составлением планов в голове. Идеи роились, просились на бумагу. И как будто почувствовав это, Николай позвал меня в кабинет.

– Зайди, Лизонька, если не занята. Надо весенние дела обсудить.

Он сидел за столом, но бумаги перед ним были отодвинуты. Ждал.

Я вошла, немного натянутая после общей, такой светлой утренней радости. Сели друг напротив друга. Сначала говорили о деле: о теплице, о первом урожае.

А потом я не выдержала. Планы и расчеты, которые копились во мне, хлынули наружу. Я схватила со стола чистый лист бумаги, карандаш и начала рисовать.

– Смотрите, Николай Сергеич, – говорила я, увлеченная, водя карандашом по бумаге. – Я говорила с Фомичем о семенах. Нашего запаса хватит, чтобы прокормиться. Но если мы хотим больше – больше урожая, раньше сроков, новых культур – нужно докупать. И менять подход.

Он кивнул, позволяя продолжить.

– Вот здесь, в теплице, – я ткнула карандашом в нарисованный прямоугольник, – мы сделаем не просто грядки, а рассадную фабрику. Все, что боится заморозков – томаты, перцы, огурцы, патиссоны, – мы посеем здесь в марте. К маю у нас будут не семена в холодной земле, а крепкие, закаленные растения с месяцем форы. Они приживутся мгновенно и урожай дадут на полмесяца, а то и месяц раньше. Это значит выше цена на рынке.

Я перевернула лист, рисуя уже схему полей.

– А с зерновыми можно рискнуть. Есть метод раннего посева по мерзлоталой почве. Как только сойдет снег и земля чуть оттает на палец, сеем. Семена лягут в холодную влагу, наклюнутся и будут ждать тепла. Как только придет, взойдут первыми, обгоняя все сорняки. Корневая система разовьется мощнее, потому что использует весеннюю влагу. Риск вымерзания есть, но если подобрать морозостойкие сорта и высевать часть полей таким образом, мы выиграем время и увеличим шансы на урожай даже в засушливый год.

Я говорила, не поднимая головы, увлеченная своими планами, которые простирались на месяцы, на годы вперед. Это были не фантазии, а выверенная, пусть и непривычная, агрономическая логика. И только когда закончила и наконец посмотрела на него, то замерла.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел не на мои схемы, а на меня. Его лицо было непроницаемым, но глаза… В них горел какой-то странный, глубокий огонь. Не удивления, не скепсиса. А чего-то другого. Более серьезного.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, очень медленно произнес:

– Твои планы… они на годы вперед. Ты думаешь не об одном сезоне. Ты думаешь, как полководец. С расчетом, с резервом, с ходами наперед. Ранний посев по мерзлоте… Это рискованно. Но если расчеты верны… – Он провел рукой по подбородку, и в его взгляде мелькнул азарт настоящего хозяина, увидевшего новый, смелый путь. – Это может перевернуть все.

Мне стало немного не по себе от этого пронизывающего внимания.

– Я просто хочу, чтобы земля не простаивала и работала на полную силу, – смущенно пробормотала я. – Чтобы отдача была максимальной. Чтобы вложения в семена и труд окупились сторицей.

Он поднялся. Не резко, а плавно, как большая кошка. Обошел стол и остановился прямо передо мной. Его тень накрыла меня, но не пугала. Николай смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был тяжелым, прямым, пронизывающим.

– Я слушаю тебя, – сказал он тихо, – и понимаю одну вещь. У тебя есть планы на землю. На урожай. На все это хозяйство. Ты видишь его будущее. А у меня… – он сделал крошечную паузу, и воздух между нами стал густым, как мед, – у меня теперь один главный план. Ты.

Я не успела ничего сообразить, не успела испугаться или обрадоваться. Он наклонился. Его пальцы, теплые и твердые, мягко взяли меня за подбородок, приподняли мое лицо. И он поцеловал меня.

Это не был страстный, жадный поцелуй. Это было что-то другое. Вопрошающее. Нежное. Как будто он проверял последнюю, самую важную границу. Как будто спрашивал: «Можно?»

И я… я не оттолкнула его. Я замерла, и все внутри во мне замерло вместе со мной. А потом мои руки, сами собой, неуверенно поднялись и легли на его рукава, ощущая под тканью твердые мышцы. Я ответила на поцелуй. Сначала робко, потом чуть увереннее.

Он отстранился всего на сантиметр. Его дыхание было неровным, теплым у моего лица. Голос, когда он заговорил, звучал низко, хрипло, будто через силу.

– Я отпущу, если скажешь, – прошептал он. – Скажи «нет» и больше ни слова. Но я должен был. Я люблю тебя, Лизонька. Не как находку. Не как агронома. А как женщину. Самую упрямую, умную, невероятную… и свою.

Он сделал глубокий вдох, и его пальцы осторожно провели по моей щеке.

– И если уж кому-то предъявлять права, так это мне. Самые законные. В качестве мужа. Останешься со мной? Навсегда. Не как временная гостья. А как хозяйка. Моя жена.

Я смотрела в его глаза. Серые, ясные, полные той самой стальной решимости, которую я видела в нем всегда. Но теперь в них было еще и что-то беззащитное. Ожидание. И бесконечная нежность.

Весь мир сузился до этой комнаты, до его лица, до тиканья часов на камине. Никакого страха, никакой неуверенности, никаких теней прошлого. Только он. И я. И этот простой, страшный и прекрасный вопрос.

Я не могла говорить. Горло сжалось. Я просто кивнула. Один раз. И едва слышно, на выдохе:

– Да.

Он не закричал от восторга. Не подхватил меня на руки. Он просто… выдохнул. Глубоко, с облегчением, будто сбросил с плеч тяжкий, невыносимый груз. И притянул меня к себе. Просто прижал, крепко-крепко, положив подбородок мне на макушку. Я уткнулась лицом в ткань его рубахи, чувствуя биение его сердца: ровное, сильное, теперь уже навсегда мое.

Мы стояли так молча, в тишине кабинета, залитого мягким светом лампы. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Все было сказано.