Текст книги "Лепестки Павильона Хризантем (СИ)"
Автор книги: Виталий Хонихоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 19
Павильон Хризантем, место обитания Мамочки Фудзино, резиденция Старшей Фрейлины находился совсем рядом с Павильоном Весенней Луны, всего-то делов – выйти через центральный вход, через раскрытые, пахнущие свежим клеем двери, только вчера поставленные взамен выбитых, спуститься вниз по ступеньками из полированного дерева, выкрашенного в красный цвет и уже изрядно потертого в центре, там, куда люди ступают чаще всего, по выложенной плоскими камнями дорожке – отойти от крыльца. Затем перейти дорогу, настоящую дорогу, состоящую из слоя утрамбованного гравия с песком, эта улица вела к Восточным воротам дворца, а потому переходить ее нужно было осторожно, дабы не столкнуться с носильщиками паланкинов или лошадьми что везут навьюченные тюки с продуктами в Императорскую кухню или не дай бог – с парадной процессией кого-нибудь из наместников, которые обязаны раз в два года посещать столицу дабы преподнести Императору дары и уплатить налоги.
После пересечения дороги снова начиналась дорожка мощеная плоскими камнями, ведущая к центральным воротам Павильона Хризантем. Так что можно сказать, что резиденция Мамочки Фудзино находилась по соседству с Павильоном Весенней Луны, разве что немного сдвинута в сторону Внутренних Покоев по диагонали.
Этот путь мы с Бай Лин проделали в полном молчании. Я впереди, неспешно семеня в белых одеяниях, будучи завернута в них так, что широко шагнуть никак не представлялось возможности. И она – чуть позади, за левым плечом. Еще до Ночи Короткого Клинка я заметила, что в минуты опасности эта Бай Лин смещается ко мне за спину и именно за левое плечо, знает, что я правша и что с правой стороны она мне только мешаться будет. Умная девочка. Умная, красивая, мечом владеет как белошвейка иглой, на язык острая, кланяться не приучена… и откуда она такая? Откуда Императрица взяла этих боевых танцовщиц, девушек что полегли под первыми же залпами из самурайских длинных луков-юми? Есть у меня пара догадок, учитывая, что и вооружение, и манера вести бой у них явно континентальная, причем не с Чосон, а именно ханьская. Как-нибудь однажды я ее обязательно спрошу, ну или она сама расскажет. Конечно, если мы с ней доживем до этого момента, а то смертность в этой части дворца зашкаливает, люди мрут направо и налево что твои мухи.
Столбы центральных ворот Павильона Хризантем были обернуты белой тканью и на них висели бумажные обереги с написанными заклинаниями от злых духов. Ворота распахнуты и пусты. В отличие от нашего павильона, кажется, что здесь ничего и не поменялось. В нашем павильоне ворвавшиеся черные учинили разгром, выломав добрую половину перегородок, сломав и порубив все, что может быть сломано и порублено и когда они успели, спрашивается?
У Мамочки же все было цело и невредимо, все было так, как я когда-то запомнила, входя в боевой отряд личных служанок Госпожи Фудзино под третьим номером. Во внутреннем дворе повсюду висели белые полотнища, над дверями-перегородками были прилажены бумажные обереги, царила пустота и тишина, никого не было, только откуда-то издалека высокой нотой отозвалась бива.
Я двинулась в сторону центрального павильона прямо по дорожке, вымощенной камнями. Вспомнилось как когда-то я стояла на коленях на этих самых камнях, ожидая пока Госпожа Фудзино вынесет свой приговор. Как попыталась блефовать, прикидываясь одержимой духом-китцунэ и как старая карга переиграла меня в два счета на своем поле, приняв мою игру и затеяв свою в ответ. Как показала мне что разница в тысячу лет и обладание знаниями из будущего вовсе не делают меня умней или хитрей чем местные. Что, даже не зная про Макиавелли и Талейрана, теорию игр и психологию масс – можно переигрывать таких вот зазнавшихся попаданок из будущего всухую. Что ж, век живи – век учись…
Я отодвинула перегородку-сёдзи в сторону и шагнула внутрь. Еще несколько шагов и снова перегородка. Отодвигаю и ее. Пахнет сандалом, в воздухе курится дым от ароматических палочек с благовониями, прямо в центре комнаты на низеньком столе лежит тело в белых одеяниях, перед ним в сэйдза, на коленях – три буддийских монаха в шафрановых одеяниях, которые усердно бормочут молитвы. Мой взгляд останавливается на белой ткани, Мамочка замотана в саван с головы до ног, я думала, что смогу увидеть ее в последний раз. Как она там сказала – «хотелось бы посмотреть на солнышко еще раз»? Извини, старая карга, у меня не получилось.
– Сан-сан. – откуда-то появляется Ичи, она тоже вся в белом, у нее серьезное лицо и покрасневшие глаза. Она без всяких церемоний обнимает меня и я – поддаюсь порыву, обнимаю ее в ответ.
– Вот мы и осиротели. – говорит она с кривой улыбкой. – Я знала, что ты придешь проститься с ней.
Здесь не принято ходить в дом к покойнику, потому-то двор и пустой. Даже служанок второй категории почти нет, все, кто мог отвертеться от обязанностей внутри павильона и не появляться тут – отвертелись. За кладбищами, захоронениями и местами для ритуального сожжения тут ухаживают местные парии, отверженные, буракумин. Сам ритуал сожжения тела состоится поздно вечером, а прощаться с усопшими тут не принято, потому двор пуст. Во всем павильоне только Ичи-Первая, Ни-Вторая, Си-Четвертая и я с Бай Лин. Наверное, еще Ханами… я так и не видела ее с той ночи, надеюсь с ней все хорошо.
– Конечно же я пришла. – говорю я, разрывая объятия и сделав шаг назад. – Как ты, Ичи? Как у тебя все…
– В Павильоне беспорядок. – грустно сообщает она. – Си от рук отбилась, не ест и не пьет, а Ханами пропала. Ни в порядке, но ты же ее знаешь, по ней никогда ничего не скажешь.
– Сочувствую. Могу вашу Си воспитать. – предлагаю я. Ичи мотает головой.
– Не, спасибо, Сан-сан. – говорит она и впервые улыбается искренно. – Только твоего воспитания ей еще не хватало. Мамочка ее подобрала на Западном Рынке в Хэйан-кё, там она от голода на улице помирала… для нее Фудзино и правда, как матушка была.
– Ом, ами дева хри… – бормочут монахи и один из них бьет в маленький гонг. Гулкий звук наполняет помещение, еще один – дует в большой рог и хрип-полурык вторит первому.
– Проходи, посиди. – Ичи делает приглашающий жест. Я прохожу внутрь, медленно приближаюсь к белому кокону, что лежит на низеньком столе посреди комнаты, тоже устеленном белой тканью. Откуда тут столько белого?
Склоняюсь в поклоне, сложив ладони вместе. Ом, ами дева хри. Упокойся с миром, старая карга. Никогда я тебя особенно не любила, но ты могла приказать удавить меня шелковым шнуром в тот раз, ты была в своем праве и все же – не отдала приказ. Сделала личной служанкой, подняв статус на два ранга сразу же. Обучала меня думать, как местные, лучше, чем местные, дальше, чем местные. Увидела во мне потенциал и приблизила. Именно с этой ступеньки я и прыгнула дальше – на должность Старшей Фрейлины Принцессы Павильона Весенней Луны, головокружительный рост карьеры, круче только у Госпожи Сидзуки – из танцовщицы сразу в любовницы Императора.
Отхожу от тела и сажусь на мягкую подушку сразу за монахами. Рядом опускается Ичи, где-то позади подсознанием чувствую движения Бай Лин.
– Церемония будет на горе Торидабэ неподалеку от города. – говорит Ичи.
– Если бы роса на поле Адасино никогда не исчезала, а дым над горой Торибэ никогда не рассеивался, и люди жили бы вечно – как мало было бы в мире очарования… – вздыхаю я, вспоминая Ёсида Кэнко. Дым над Торидабэ… ничто не вечно под луной.
– А? Сан-сан, что ты сказала? – наклоняет голову Ичи.
– На Адасино поле
Роса б не исчезала вовек,
Над Торибэ гора
Дымилась б в небе вечно —
Где ж тогда очарованье? – говорю я, изложив мысли философа в танка. Ичи замирает, вслушиваясь. Потом – медленно повторяет за мной – поле Адасино, гора Торибэ, дым над ней. Грустно улыбается.
– Вижу, что не зря про тебя ходит слава острой на язык поэтессы, Первая Похабница Хэйан-кё. – говорит она. – Ты не просто пришла проститься, но подарила Госпоже Фудзино свои стихи. Она всегда выделяла тебя, Сан-сан.
– Выделяла?
– Да. Я же говорила, что такую убийцу как ты мы уже не найдем. Даже Ханами не справилась бы в темноте Павильона Весенней Луны. Ты же была подобна тайфуну, подобна ярости самого Хатимана, никто не смог противостоять твоей силе, Аяко-доно.
– И все же я не справилась. – я перевожу взгляд на белый кокон савана. Спи спокойно, старая карга.
– Ты справилась. – качает головой Ичи. – Ты сделала больше, чем любой смог бы на твоем месте. Ты спасла свою химэ и всех нас, продержавшись до прихода воинов из рода Тайра. Если бы Мамочка была бы жива – она бы гордилась тобой. Даже наградила бы чем-нибудь?
– Наградила? Меня?
– Да. Например, перестала бы бить тебя веером по голове.
Мы молчим. Монахи читают молитвы, время от времени кто-то из них бьет в барабан, кто-то дует в трубу, сделанную из пожелтевшей кости, и снова погружаются в назойливое бормотание мантр. Никто больше не придет попрощаться с Госпожой Фудзино, тут так не принято. Даже Императрица Рэнка не придет, чтобы сказать напоследок пару слов той, кто погибла ради ее блага, до конца исполнив свой долг. Ради чего умерла старая карга? Чтобы Рэнка сохранила власть еще на два года? Потому что никакой реставрации власти Императора не будет, Императорский род не сеет и не пашет, у них нет ни денег, ни риса, ни своих клинков, они обречены быть марионетками в руках влиятельных кланов, раньше это были Фудзивара, а потом станут Тайра. Затем – Минамото, после Сэнгоку Дзидай – Токугава. Но в тщетной попытке стать самостоятельной Рэнка бросила Фудзино прямо в жернова истории, под клинки северян из Минамото и Абэ. Никто не должен был выжить, это должна была быть красивая легенда о предательстве и верности, о том как девушки в шелковых одеяниях встали на защиту своей Императрицы против воинов в тяжелых доспехах с мечами-тати и луками-юми. Как погибли, пронзенные стрелами и порубленные клинками служанки, как моя химэ покончила бы с собой перед красным паланкином «своей смертью свидетельствую протест против вопиющего беззакония!». Мертвые герои куда как покладистее живых.
Но одна деталь не встала в строчку этого уравнения, не была учтена Рэнкой при планировании. И я ее понимала, тут и везение, ливень в ночи, грохот грома и рев льющейся воды, вынудившей первую волну нападающих убрать луки в чехлы. Шум дождя не дал им услышать меня в темноте, вода залила бумажные фонарики, оставив только масляные светильники из меди, а их было всего ничего. Темнота, шум, потолочные балки, переплетение бамбуковых жердей как колючая проволока, торчащие из-за спины, мешающие длинные луки… и я. Одетая в темное и совершенно невидимая. Из-за шума – неслышная. Без доспехов – значит легкая. Бегущая по потолочным балкам, значит – вездесущая. Мне очень повезло. Скольких я убила? Не помню, та ночь слилась в сплошной поток образов, в кипяток, обжигающий правую руку после того, как лезвие клинка входило в щель между шлемом и кирасой, туда, где и сонная артерия и яремная вена переплетаются вместе… и уравнение Императрицы не сошлось. Мы выжили. Продержались до того момента как воины в алых доспехах не вломились в уже разгромленный павильон и не перебили оставшихся черных.
Но выжили мы в том числе благодаря жертве Мамочки, которая уселась в красный паланкин. Потом скажут, что она спасла Императрицу, спрятав ее в шкафу или под полом, а сама заняла ее место, но я и Ичи знаем, что никакой Императрицы не было в ту ночь в павильоне. Это все одна большая приманка… на которую купился Лорд Токихира и его сторонники из Минамото. Теперь это повод к чисткам, к тому, чтобы объявить войну. Повод, который был так нужен Рэнке.
Вот и все, чем послужила Мамочка своей Императрице – она стала поводом для войны.
– Спи спокойно, Мамочка. – бормочу я себе под нос. – Я помню твои слова. – и действительно я помню. «Я знаю в чем заключается мой долг, Маленькая Буковка, знаешь ли ты?» – вот они. Глядя на белый кокон савана, я понимаю, что не собираюсь быть такой как она. Я не стану очередным поводом для войны и не умру покорно чтобы кто-то наверху спокойно убрал пешку с доски. Ну уж нет. Говорят, что дети могут сделать только два вывода из жизни родителей – решить быть таким же как папа или мама… или же решить, что никогда не станут такими же как папа или мама. Я не стану такой как Мамочка. У меня нет долга перед Императрицей, перед Императором, перед этой страной или влиятельными кланами.
Я кланяюсь еще раз, молча встаю и выхожу из комнаты. Вслед за мной семенит Бай Лин. Я думаю о том, что Мамочка была умной, но в то же самое время осознанно выбрала умереть за интересы своей повелительницы. Если бы ей дали время и возможность самой принять решение она бы обязательно нашла путь как сделать все то же самое, но без таких жертв, она бы обязательно нашла способ. Не обязательно было умирать чтобы дать возможность Рэнке опрокинуть шахматную доску. Но против прямого приказа тут не попрешь, вот потому-то она и была такой грустной тем вечером. Она так и не увидела следующий рассвет… подумать только, такая простая вещь как увидеть рассвет может сделать человека счастливым. Сколько рассветов мы уже успели увидеть и не испытывали благодарности и восхищения? Я иду по дорожке, вымощенной камнем, и думаю о том, что Мамочка совершила свой подвиг, потому что у нее был приказ. У нее была ее хозяйка и она умерла за нее. Может быть – за страну.
Вспоминаю древний гимн Бодхидхармы, гимн монахов-воинов и ступаю в такт словам, проносящимся в голове. У меня нет родины, земля и небо стали моей родиной. У меня нет крепости, неколебимый дух – моя крепость. У меня нет властелина, Путь – вот мой властелин.
У меня нет хозяина. Я выбираю свой путь, Мамочка.
– Снова тучи на небе. – говорит Бай Лин из-за левого плеча. – Будет дождь?
– Тучи? – бросаю взгляд на небо, которое и вправду заволокло темным. – Надеюсь это не помешает зажечь погребальный костер. Дым над горой Торибэ… ты пойдешь со мной вечером?
– Вместе с Госпожой Фудзино будут отправлены в последний путь и все остальные, кто погиб, защищая Хозяйку Внутренних Покоев. Всем присвоены ранги придворных дам. – говорит Бай Лин, задирая голову и глядя вверх. Это уже начался дождь или капля, что стекает по ее щеке?
– Может быть ты останешься со мной? – предлагаю я. – В свите Принцессы Весенней Луны есть места, полно мест. Или отправишься на родину?
– У меня нет родины, Сан-сенсей…
– Значит судьба.
Глава 20
К вечеру действительно пошел дождь, как и обещали тучи, что всю вторую половину дня висели над Хэйан-кё, нависая все ниже и плотнее, давя на город своей влажной тяжестью, и вот наконец не выдержали. И вниз упали струи воды, упали всей своей накопившейся за день влагой прямо на черепичные крыши павильонов, на мощеные камнем дорожки, на деревянные галереи, что соединяют дворец в один огромный, кишащий интригами организм, на людей, которые поспешно открывали зонты, натягивали над головой ткань, или прятались в дверных проемах, осуждающе косясь на небо, как будто небо их лично обидело, забыв что дождь над столицей – дело обычное. Тем временем вода течет по крышам, журчит в водостоках, собирается в лужах, отражая в себе последние отблески тускло-оранжевого света, что еще не покинул край неба над Западными воротами, и несет с собой запах влажной земли, запах пыли, которая наконец-то оседает, запах листьев и коры деревьев в парках, где гуляют принцессы, и этот запах одновременно холоден и свеж, как хмурое, осеннее утро в парке.
Вода стекала вниз по черепичным крышам павильонов потоком, находя щели между плитками, где скапливалась пыль и листья, и несясь дальше, ускоряясь, сбиваясь в ручейки, которые срывались с краев черепицы, вниз в медные и деревянные желоба водостоков. Из желобов вода падала дальше, вниз, вниз, туда, где её ловили раскрытые пасти керамических жаб – желтых, зеленых, с выпученными золотыми глазами и языками, свёрнутыми внутри красных открытых ртов, и жабы эти, что ставили на земле, чтобы собирать воду для полива садов, сейчас переливались через край. Вода скапливалась повсюду на земле, образуя лужицы, в которых отражались плывущие облака, отражался последний свет заката, и эти лужи становились маленькими зеркалами мира, в каждой лужице – целый небо. А над всем этим, над городом, над дворцом, над керамическими жабами и лужами – далеко-далеко на восток – виднелся дым. Дым над горой Торибэ, над местом, где проводят погребения, сжигая тела на большом помосте.
Здесь не принято прощаться с ушедшими, не принято стоять у погребальных костров, не принято возвращаться к могилам. И обычно я плевать хотела на то, что принято тут или нет, но сегодня у меня и правда не было сил чтобы стоять на горе Торибэ и смотреть на пылающий костер.
А потому я сидела в нашей беседке вместе с химэ и смотрела на то, как дождь смывает пыль с крыш дворцового комплекса в Хэйан-кё. Город мира, спокойствия и благополучия, ха. Императрица Рэнка посеяла семена гражданской войны, и эпоха мира и благополучия подходит к концу. Скоро по всей стране поскачут воины в алых доспехах с камоном Тайра, им в ответ поднимутся северяне Минамото и слово «мир» будет всплывать разве что в мечтах.
– В свое время Император Камму перенес столицу сюда из Нагаокакё, а до этого – из Нара. – нараспев говорит моя химэ, задумчиво глядя на то, как вода наполняет рты керамических жаб и выплескивается наружу, на гладкие камни у стен павильона. – Слишком много монастырей стало окружать Нара. Говорят, он был безбожник…
– Слишком много монастырей вокруг столицы – слишком много влияния монахов. – рассеянно отзываюсь я. – Какой бы ты ни был религиозный, но позволить монахам диктовать тебе условия – все равно что самому уйти в монастырь. Он не мог себе этого позволить. Вот как Императрица не стала терпеть влияние Фудзивара и Минамото.
– Киото… то есть Хэйан-кё – точная копия континентальной столицы Чаньань, ханьской столицы семьи Тан. – кивает моя химэ. – И разделена на кварталы и стороны. В самом центре город разделяет пополам Судзаку Одзи или Проспект Красного Феникса, шириной двести семьдесят семь сяку.
– Примерно восемьдесят метров. – перевожу я на привычные мне меры длины. – Широкий проспект.
– Он выложен красным вулканическим камнем и весьма красив. Если мы отправимся вдоль дворцовой стены на юг, то выйдем к Воротам Красного Феникса, что ведут к этому проспекту. Там центральный выход из дворца, Сан-сан и там очень красиво! Проспект делит Хэйан-кё на два района, Левый и Правый. В каждом есть свой рынок, Западный и Восточные, есть свой храм и театр, а также район для развлечений. Давай туда сходим? Как-нибудь. Там шумно и всегда толчея, там продаются кусочки жареных кальмаров на деревянных палочках и фрукты, запеченные в карамели, там есть твои любимые цубакимоти и рисовые колобки… и конечно маринованные сливы.
– Обязательно. – обещаю я, глядя на струи воды, что стекают с крыши беседки вниз. – Обязательно сходим, моя химэ.
Откуда-то появляется Сора, она ставит на столик чайник, две чашки и тарелочку со сладостями, разливает нам чай.
– А Госпожа Сидзука оказалась не такой уж и страшной. – говорит химэ, наблюдая как Сора наливает чай в ее чашку. – Обычная женщина. Даже удивительно. Про нее придворные дамы столько гадостей говорили, а она не такая…
– Про нас с вами при дворе тоже много гадостей говорят. – откликаюсь я, пододвигая к себе свою чашку. – Спасибо, Сора. Скажи, меня сегодня больше никто не спрашивал?
– Вам два письма пришло, Сан-сама. Они у вас в комнате. Прикажете принести? – склоняется Сора и я качаю головой. Потом почитаю.
– Интересно же от кого? – гадает химэ. – Может это от твоего мужа, Господина Такэда, он же такой… представительный. Скажи, Сан-сан, а как ты его полюбила? Все ли хорошо между вами в постели? – голос оживился, глаза заблестели, химэ стала ерзать на мягкой подушке. Вот любопытная.
– Не полюбила я его. Господин Каменноголовый Такэда даром мне не нужен. – говорю я, складывая руки на груди. – Не для него мама ягодку растила. Он же наместник, у него свои земли, свое поместье, свой замок. И войско. Я ему нужна как пятое колесо в телеге, у него и так жена и пять наложниц дома есть, я вообще удивлена что он в Киото прибыл без них, мог бы хотя бы парочку захватить.
– Кто же в путешествие со своей женой едет? – удивляется моя химэ. – Это как в паломничество с мужем отправляться. По пути кто-то да встретиться.
– А ты у нас авантюристка… – прищуриваюсь я. – Поехали в паломничество? Встретим кого-нибудь…
– Я бы с радостью… – разводит руками она. – Да кто ж меня отпустит. Я же… ну вдова императорской семьи, вот. Никак нельзя. Разве что, если совсем в монастырь, а я в монастырь не хочу пока.
– Ну, времена меняются. И правила тоже будут меняться. И вообще – а давай никого не спрашивать. Попрошу я этого Каменноголового во дворец явиться во главе своих пяти сотен лучников из провинции, а потом вместе с ними и покинем дворец. И пусть кто-то у ворот попробует нас остановить. Дворцовой стражи и Императорской Гвардии уже считай и нет, а воины рода Тайра не осмелятся.
– Вот видишь, ты все-таки его любишь, раз на него рассчитываешь!
– У этого Каменноголового передо мной должок. И…
– Сан-сама! Соно-химэ! – к нам семенит Идзуми, семенит, кланяется и выпрямляется, вид у нее обеспокоенный. – К вам гости! Господин Татибана!
– Господин Татибана⁈ – химэ подскакивает на месте и ее щеки занимаются румянцем. – Пусть проходит! Конечно же пусть проходит!
– О. А ведь это к тебе, твое высочество. – приподнимаю я бровь. – А ну-ка скажи как давно ты влюблена в этого медведя Татибану?
– Ой, все, Сан-сан! – отбивается она. – Неправда все это! И… Сора! Принеси еще чашку! И… чаю, да поменяй чай, у нас же был хороший чай, лучший, из листьев высокогорных сортов… и сладости. Хотя нет, мужчины же любят острое и соленое… принеси закуски. И сакэ, у нас же еще осталось сакэ? Или Госпожа Сижзука все выпила?
– На мой взгляд ты слишком суетишься. – пожимаю я плечами, глядя как Сора всплеснула руками и исчезла исполнять поручения, а Идзуми засеменила по крытой галерее впускать Господина Татибану. – Видно же, что медведь по тебе сохнет, так что можно лишних усилий не прикладывать, он уже весь твой. Хочешь я оставлю вас наедине? Похихикаете вдоволь…
– Сан-сан! – принцесса кидает на меня возмущенный взгляд. – Не было у нас ничего! И… ну он просто хороший и все! Будешь так себя вести я… я на тебя рассержусь, вот!
– Ха. Да ладно. Если хочешь я этого Татибану свяжу по рукам и ногам… и отдам тебе на поругание. Хочешь? – я приподнимаю бровь и наклоняюсь вперед, чуть понизив голос. Химэ вспыхивает алым цветом, отстраняясь.
– Да ну тебя, Сан-сан… – говорит она. – Но никуда не уходи! Сиди тут!
– Все, все. Сижу. И ты успокойся, а то цветешь как маков цвет. Выдохни. Подумаешь, Татибана… еще один провинциал. Вежества не знает, манер не имеет, возится и пыхтит как медведь… такой же как мой муженек, кстати.
– Сан-сан…
– А вот и он идет, легок на помине… – слежу взглядом как по крытой галерее, к нашей беседке шагает Господин Татибана. Сегодня он одет совсем иначе чем в тот раз, сегодня на нем нет шелковых одеяний и черной шапочки на голове, сегодня на нем вдет боевой доспех, красно-черного цветов, только вот шлем он несет под мышкой, да и длинного меча-тати на поясе нет. Есть короткий вакидзаши. Я моргаю. Еще позавчера появится в таком виде внутри стен дворцового комплекса было невозможно, доспехи и оружие носили только Императорские Гвардейцы и дворцовая стража. Остальным это было запрещено. Однако Ночь Коротких Клинков изменила все. Видимо теперь любой может носить оружие и доспехи внутри дворца… и конечно же это временно. Как только Рэнка полностью возьмет власть в свои руки – она сразу же эту вольницу прикрутит, но пока…
Бросаю еще один взгляд на этого Татибану. В доспехах он выглядит совсем по-другому, он больше не похож на неуклюжего провинциала, сейчас передо мной грозный воин.
– Принцесса Соно. – говорит он, останавливаясь перед нами и склонив голову. Поворачивается ко мне. – Госпожа Такэда Аяко-доно.
– Наместник Татибана! Как я рада вас видеть! – расплывается в улыбке моя химэ и я только головой качаю. Ничему тебя жизнь не учит, принцесса, нельзя вот так навстречу всяким проходимцам свое сердце открывать.
– Проходите, садитесь, я уже велела принести сакэ и чай. И закуски. Вы любите маринованные сливы?
– Люблю. – коротко отвечает Татибана и по лицу моей химэ стремительно растекается румянец и она застывает на месте с открытым ртом.
– В-в смысле – сливы. – поспешно поправляется наместник. – То есть – они мне нравятся. Ну… сливы. Я бы и не сказал, что люблю, это в смысле не очень мне они и нравятся, я вообще могу не есть сливы, у меня даже сливовых деревьев в поместье нет, это ж север, там они и не растут совсем…
– Д-да! Да, сливы! Совершенно верно! Сливы! Как они могут расти… на севере… и, да! – суетится химэ. Я закатываю глаза вверх. Эти двое безнадежны.
– … а я вот очень люблю. В смысле сливы! Маринованные! Это… раньше они были сладкие, но большие, а теперь все больше кислые и маленькие, но я такое люблю, в смысле мне такое очень нравится! И… Сан-сан! – принцесса закрывает лицо руками и стремительно краснеет. Я вздыхаю и поворачиваюсь к этому неловко мнущемуся на мягкой подушке Татибана.
– Принцесса Павильона Весенней Луны хочет сказать, что маринованные умебоси – ее любимое лакомство. – поясняю я спокойным тоном. – А еще ей нравится рисовать птичек по утрам на рисовой бумаге, играть с Тамой и чесать ей пузико, пить зеленый чай со сладостями, разговаривать о всяких глупостях и забавно смущаться. Она замечательная девушка и моя подруга.
– Да! – пищит принцесса, прижимая подушку к груди и опустив туда голову. – И ты тоже… замечательная, Сан-сан! И… – она поднимает голову от подушки. – Моя Сан-сан теперь Смертоносная Вдова, вот! И Первая Похабница Хэйан-кё! И Скряга Павильона Весенней Луны! И вышла замуж!
– Слышал. – кивает Господин Татибана и смеривает меня взглядом. – С нашей последней встречи ты заметно выросла в статусе, Госпожа Такэда Аяко-доно.
– Что есть то есть. – киваю я в ответ. – И что же привело вас, Татибана-сан, в наш дом? – к нам семенит Сора, она ставит перед Татибана чашку, тарелочку с закусками, фарфоровую бутылочку с сакэ, садится рядом с ним в сэйдза и наливает сакэ в чашку, склоняется в поклоне.
– Долг. – коротко отвечает он и ерзает на своей подушке, что заставляет меня наклонить голову и задуматься. Долг? Чего же он тогда мнется как девчонка на первом свидании? Обычно для этих ребят долг – это рвануть куда-то вперед, воздев меч над головой и порубить все в капусту, иное толкование долга слишком сложно для местных, тут главное – помереть в бою как воин и все такое, желательно предварительно порубив как можно больше врагов. И о таком говорят иначе, не ерзая задом на подушках, о таком говорят совсем иначе. Что же за долг такой привел в наш дом господина наместника?
– Своими неуместными действиями я позволил кинуть тень на вашу безупречную репутацию, Соно-химэ. – продолжает Татибана и я – моргаю. Безупречную репутацию? Если бы я не знала «медведя» чуть ближе, если бы он был из придворных лизоблюдов, то сейчас я бы подумала, что он над нами издевается. У моей химэ была репутация при дворе, это да. Но безупречной ее назвать язык не повернётся. Легкодоступная простушка, если суммировать все коротко, вот ее репутация. Еще короче – дворцовая шлюха.
Но Господин Татибана не шутит и не издевается, он слишком прост для такого, он и правда так считает. Как обычно, провинциалы ни черта не смыслят в дворцовых слухах.
– Я не имею права оставаться в стороне и обязан понести ответственность за свои действия! – продолжает он. – Прошу вас, выходите за меня замуж, химэ!
– А? – слабым голосом отзывается моя химэ и бледнеет как полотно.
– Чего? – моргаю я. На какой-то миг мне кажется, что мы все участники какой-то авангардно абсурдной пьесы и стоим на сцене в ожидании зрительских аплодисментов… ну или гнилых помидоров и свиста. Судя по качеству пьесы тут скорее гнилые помидоры… какой к черту «замуж», если Соно – вдова брата Императора и без высочайшего соизволения никак в новый брак вступить не может? Любовные шуры-муры – пожалуйста, тут вообще принято друг к другу в спальни прокрадываться, не взирая на пол, возраст и статус… но замуж – совсем другое дело!
– Я все понимаю! – торопливо перебивает нас он. – Я все знаю о… вас и вашем положении, химэ! И все равно желаю… то есть это обязательно будет возможно! Все изменилось! Я… дайте мне шанс!
– Я… не могу. – слабым голосом отзывается моя химэ. – Мой статус…
– Все меняется. – отвечает ей Татибана и кладет руку на рукоять своего вакидзаши. Машинальный жест. Я так же автоматически проверяю наличие своего айкути за поясом.
– Император дозволит нам заключить брак, если я встану на его сторону сейчас. – уверяет нас Татибана. – И я приму вас любой, что бы кто не говорил!
Ага, думаю я, он на самом деле знает какова репутация у моей химэ при дворе в действительности. Знает и несмотря на это – предлагает. Еще знает о том, что она вдова брата Императора и для нового брака ей придется взять новое имя и высочайшее соизволение. Знает и несмотря на это – предлагает. По крайней мере он смелый… в чем я и не сомневалась. Помню этот слух что по дороге в Киото он слишком увлекся скоростью, ускакал вперед от кортежа и был атакован разбойниками. И убил пятерых из них, продержался пока не подоспела подмога. Господин Татибана не таков как придворные чиновники и поэты, он воин. Этим он мне изрядно импонирует. Но насколько мы можем ему доверять? Более того – на чьей стороне он воюет? Как и сказал Господин Зимняя Флейта «воевать за Императора – это ни о чем не говорит. На чьей ты стороне? Все воюют за Императора.»
– Я помогу Императору восстановить власть и вернуть ее из рук мятежников. – поднимает голову Татибана. – И когда Минамото вернут все на свои места – Император разрешит наш с вами брак!
Понятно, думаю я, он наш враг.
