Текст книги "Лепестки Павильона Хризантем (СИ)"
Автор книги: Виталий Хонихоев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 17
– Кампай! – поднимаю я чашку, выпиваю ее до дна и лихо разбиваю ее о камень, стоящий во внутреннем дворе рядом с беседкой. – Кампай!
– Кампай! – вторит мне Госпожа Сидзука, запрокидывает голову, допивая свою порцию сакэ и с размаху бьет свою чашку об пол. Осколки летят во все стороны.
– … кампай. – тихо повторяет Соно-химэ и роняет голову на грудь, чашка выпадает из ее ослабевших пальцев.
– Химэ заснула. – говорит Госпожа Сидзука, проверив дышит ли та и приподняв ей веко.
– Но-но. – сказала я, отодвинув эту танцовщицу-любовницу Императора от своей химэ. – Нечего мою химэ лапать. Сама полапаю.
– Н-не надо меня лапать! Я в порядке… Кампай! – открывает глаза химэ.
– О! Принцесса Весенней Луны с нами! Кампай! – поднимает чашку Госпожа Сидзука. – А за что пьем-то?
– За Таму.
Как именно мы оказались снова у нас в Павильоне и почему вместе с нами пришла и Госпожа Сидзука – я как-то упустила. Вроде только что сидели, выпивали в купальнях, и раз – уже сидим в беседке во внутреннем дворе у нас и Госпожа Сидзука, которая без одежды была просто Юной – уже сидит в шелковом наряде с вычурной прической на голове и при параде. И мы все снова поднимаем свои чашки с сакэ – за процветание Дома Хризантем, то бишь за Императорский Дом, за хорошую погоду, за нефритовый стержень Господина Такэда и за то, чтобы у Тамы было вдоволь свежей рыбки и ее больше не пугали своими идиотскими гражданскими войнами и двери в наш павильон не выбивали, а то повадились. Выпили и за Господина Тайра-но Мицусаду, командира Алых Нобори, который как оказалось и правда вдовец, его молодая жена отправилась в паломничество в храм Сибы и по пути караван атаковали разбойники, так что огромная башня в алых латах и с дубиной-канабо на плече была безутешна почти год. А вот увидел одну Первую Похабницу, Смертоносную Вдову Такэда Аяко-доно и растаяло сердце… ну и что из того, что замужем? Пффф, подумаешь. Можно развестись. Можно в паломничество отправиться и попросить Алых Нобори сопровождать, а по дороге всякое может случиться – так сказала Госпожа Сидзука и подмигнула. Химэ же сказала, что Господин Такэда хороший и что Аяко и Такэда – хорошая пара. Хотя и Господин Мицусада тоже неплох, его люди вовремя пришли… и Госпожа Сидзука тоже хорошая и Сора хорошая, и Идзуми и Госпожа Кагуя и Госпожа Сугавара с Госпожой Татибаной и даже эта Госпожа Сяо Лань, что постоянно ходит одетая на китайский манер и шпарит стихами на континентальный манер – даже она хорошая. Но Тама лучше всех. И за это надо выпить – сказала Сидзука и подняла чашку.
С этого момента я начала воспринимать происходящее вспышками. Вот вспышка – Госпожа Сидзука пытается отобрать у меня чашку, потому что «хватит пить». Я громко хохочу и пью прямо из бутылки, меня не провести! С размаху бью бутылку об камень.
Еще одна вспышка – мы вместе с ней поем на два голоса грустную песню о парне, который ждал девушку, но не дождался, потому что ее утащил каппа, но зато у парня взошел хороший урожай риса и на следующий год он женился на другой, а девушка сама превратилась в каппу и пришла на его свадьбу и съела его и его невесту и даже нескольких родственников. Потом – вспышкой я вижу, как мы с Госпожой Сидзукой идем вдоль стеночки в туалет, при этом я все время падаю, а она меня держит и увещевает стоять ровно, после чего мы падаем уже вдвоем и хохочем, лежа на спине. Потом наступает темнота.
Просыпаюсь я от ощущения внизу живота, как будто сейчас лопну. Говорят, нет лучше будильника чем собственный мочевой пузырь. Я открываю глаза и некоторое время соображаю, где я и что со мной. Судя по всему, я лежу в комнате у химэ и у меня жутко болит голова. И если я прямо сейчас не встану и не пойду на задний двор, то или лопну или описаюсь прямо под себя. Оба варианта я признаю неприемлемыми и заставляю себя сесть на расстеленном футоне. Озираюсь. В комнате кроме меня никого нет. Где же моя химэ?
Нагретое сакэ ударяет в голову почти мгновенно, однако это означает что и похмелье приходит быстрее. Кое-как встав на ноги и схватившись за голову, я запахиваю халат, подпоясываюсь и печально бреду к выходу. Мне срочно нужно на задний двор… и в этом мире категорически не хватает унитазов.
Несколько минут спустя, когда я уже брела по коридору обратно, – я услышала звонкий смех откуда-то спереди. Похлопав себя по лицу, я дошла до перегородки и выглянула во внутренний двор. В беседке сидели двое – моя химэ и Госпожа Сидзука и судя по всему – продолжали пить. Боже, и как у них получается столько пить, у них что печень железная?
– О! А вот и наша главная надежда! – провозглашает Госпожа Сидзука, увидев меня и поднимает свою чашку. – Аяко-доно! Сан-сан! Собирайся, надо на месте заранее быть!
– Где? Куда? – не понимаю я. Куда еще собрались? Нормально сидим, у меня вот уже голова раскалывается, химэ, судя по всему, тоже один раз уже успела сознание от алкогольной интоксикации потерять и в себя прийти, на дворе вечереет, вон фонари зажгли у выхода и на беседке.
– Как где? У нас же поединок сегодня ночью! Героиня что не подпустила убийц к Императрице против Господина Сякухати и Принца Рэндзи!
– Вот же… – я смотрю в небо. Значит я проспала не так уж и много, а то по небу непонятно, то ли вечер, то ли раннее утро. Значит вечер. А еще значит поэтическая дуэль между этими двумя еще не состоялась… и у меня вопрос.
– Я, конечно, прошу прощения. – говорю, подходя к сидящим в беседке. – Но почему это между мной и этими двумя поединок-то? Разве это не дуэль между Господином Сякухати и Принцем Рэндзи? Они ж друг друга терпеть не могут.
– Что с тобой, Аяко? – сочувственно моргает Госпожа Сидзука. – ты все еще пьяная? Это же поэтический поединок, там чем больше участников – тем лучше.
– И правда… – вздыхаю я. – А давайте никуда не пойдем? У меня в спальне такой замечательный и мягкий футон есть… я туда лягу и все.
– Это все потому что ты слишком много пьешь. – авторитетно заявляет Госпожа Сидзука и если я в ответ на эту реплику от возмущения не лопнула, так это только потому что и так голова раскалывалась. Это она мне будет говорить, что я много пью! Эти двое как сидели, так и сидят и на вид такие же как и раньше – пьяненькие конечно, но с ног не валятся… нее, это точно мутация.
– … но у меня есть лекарство. – Госпожа Сидзука протягивает мне маленький фарфоровый пузырек. – Давай, выпей до дна, Сан-сан, тебе станет легче, а то у тебя вид такой, что краше в гроб кладут.
– У меня в голове будто демоны в барабаны бьют… а это что такое? – подозрительно смотрю на протянутый мне пузырек.
– Тем более. Как ты будешь в поединке участвовать? Пей, это не сакэ, это травяной настой, он голову прочищает. Мне его одна старая женщина на Западном рынке Хэйан-кё поставляет, я ее специально прошу никому больше не продавать. Там женьшень, яд гадюки, вытяжка из икры каппы и вороньих яиц.
– … хм. – честно говоря состав особого доверия не вызывает, но чем черт не шутит. В таком состоянии я и правда никакой поэтический турнир не выиграю, все на что я сейчас способна, так это «села муха на варенье, вот и все стихотворенье». Беру пузырек и решительно опрокидываю в рот. Закашливаюсь, рот и пищевод обжигает огненная вода, как будто чистого спирта хапнула! Поспешно беру чашку и запиваю огненную бурю… и…
– Там сакэ. – говорит химэ и я – выплевываю все наружу. С возмущением смотрю на эту Сидзуку, она что отравить меня пытается⁈ Запиваю все прямо из кувшина с фруктовым соком и…
– Там тоже сакэ.
– Да что такое то⁈ – мир вокруг снова проваливается в спасительную темноту, озаряемую редкими вспышками сознания. Вот меня одевают и Сора хлопочет рядом, держа таз прямо передо мной, потому что «жалко будет если вы все наши труды заблюете, Сан-сама». Потом – меня почему-то несут в паланкине, и я высовываюсь из окошка чтобы подышать свежим воздухом и сдержать рвотные позывы. Потом Госпожа Сидзука говорит, что это хорошо, что нам идти не пришлось, потому что кое-кто бы сюда не дошел – и на меня так посмотрела, нехорошо. Думает, что я это ей забуду? Ага, щас. Я черную книжечку себе заведу, буду туда таких как она записывать, а потом припомню. Напою ее и буду смеяться…
Потом так же вспышкой – удивленное лицо Господина Сякухати и мрачное – принца Рэндзи. Этих двоих тоже в черную книжечку, будет такая возможность – обязательно пну и того и другого. Кстати, а где Господин Киехару? Вот кому я точно два пинка задолжала…
Потом вспышкой – от меня чего-то требуют. Ах, да это же поэтический конкурс… я села прямо, отцепившись от моей химэ и откашлялась. Посмотрела вокруг. Беседка Цветов Лотоса, полная луна, фонари, фонари, фонари, лица, лица, лица, много шелка и мелкая мошкара вокруг фонарей. А у меня в голове – ничегошеньки…
– О чем речь? – спрашиваю я у химэ. И она объясняет, что на самом деле Господин Сякухати только что прочел стих о том, что «цветы, растущие в одном саду, бывают порой слишком близки», намекая на то, что Принц Рэндзи спит не просто со своей кузиной, но с родной сестрой.
– Ого. Панч… – пробормотала я, пытаясь сосредоточиться, и чтобы мир вокруг перестал раскачиваться и крутиться. – А Рэндзи что?
– А Господин Да Рен, Принц Рэндзи ответил что «поющий в вышине не видит как змея разоряет его гнездо».
– Ага. А тот чего ответил?
– А он ничего пока не ответил. Твой черед, Сан-сан. – говорит мне химэ. И я еще раз оглядываюсь по сторонам, вижу обращенные на меня взоры, как много людей… и чего же мне им сказать? Ага, кто там спит со своей сестрой… кажется у меня есть чем ответить, но в танка я это точно не уложу. Да и к черту, пусть будет народная песенка с ритмом и без счета слогов.
Я откашливаюсь и набираю воздуха в грудь… теперь бы еще суметь все перевести на местный… имена… имена надо заменить на местные, да попроще, каких в каждой деревне по пучку в базарный день.
– Я отвечу словами народной песенки. – говорю я, повышая голос, так чтобы меня было слышно издалека. – Тут есть бива? Пожалуй, мне нужен аккомпанемент. Сыграйте чего-нибудь веселенькое… – сидящие тут же музыканты переглядываются. Один берет биву и начинает перебирать струны. Надо бы чуть веселее, это же кантри, там все быстро и весело. И…
'О, Таро хорош, о, Таро пригож и в жены меня он позвал
Пошла за него бы, да только отец мне на ушко тихо сказал
О доча прости меня, должен сказать, хоть сам я такому не рад
Не знает никто, но Таро мой сын, а значит тебе будет брат'
– напеваю я под бодрый ритм бивы. Вокруг тишина, только мой голос, звучание бивы и полная луна над Беседкой Цветов Лотоса.
'О, Дзиро хорош, о, Дзиро пригож и замуж меня он позвал
Пошла за него бы, да только отец мне на ушко опять прошептал
О доча прости меня, должен признать, хоть сам я такому не рад
Не знает никто, но Дзиро мой сын, а значит тебе будет брат'
– кажется, что музыкант уловил мой ритм и ускорился. Я продолжаю напевать, чувствуя, как меня уносит вдаль. Все становится таким неважным и мелким, я как будто парю над миром…
'О, Горо хорош, о, Горо пригож и замуж меня он позвал
Пошла за него бы, да только отец мне на ушко устало сказал
О доча прости, с его матушкой был и сам я такому не рад
Не помню я толком, но Горо мой сын, а значит тебе будет брат
О горе мне горе, останусь одна я, навек старой девой мне слыть
Был грешен отец мой и каждый в округе мой брат, как же с этим мне быть?
И с этой бедою к груди материнской прильнула, чтоб душу излить
О мама, о мама, останусь одна я, скажи как беду мне избыть?
О дочь моя, мама сказала, прижав меня к мягкой груди
Отец твой хвастун и распутник, но ты осуждать погоди
Пусть каждому парню в округе отцом приходился отец
Но ты ему дочь не родная – любого бери под венец!'
– заканчиваю я свою балладу, во рту пересохло, чертова Сидзука дала мне какое-то ядрёное средство явно на крепком алкоголе, оно может и помогает, но меня лично только по второму разу разогнало.
– … это было интересно. – говорит Принц Рэндзи и я вижу на его щеках румянец. Смотри-ка, думаю я, а ты тоже живой человек, смешно тебе. А я уж думала ничем тебя не проймешь…
– Это что… – отмахиваюсь я. – А вот вы знаете как человек может быть своим собственным дедушкой? Нет? Эй там, на биве, запомнили ритм? Давай по-новой! Иии…
– Много, много лет назад мне было двадцать три,
Женился на вдове, прекрасней не найти!
Была у той вдовы дочурка, а позже я узнал
Что мой отец в нее влюблен и вскоре замуж взял
Так мой отец мне зятем стал. Причудам нет конца
А мне стала мамой, как жена моего отца
И стала жизнь еще чудней, когда моя жена
В один весьма прекрасный день мне сына родила
Мой кроха-сын в тот час же стал шурином отцу,
А мне же был он дядей, к несчастью моему.
Ведь если он мне дядя, то для дочери вдовы
Он брат, а та мне мачеха. Ты только посмотри!
Жена отца ему тогда же сына родила.
Тот сын мне внуком стал, ведь дочь мне мать его была.
Напомню, что моя жена – мать мачехи моей.
Тогда она мне бабушка, но дальше веселей!
Итак, жена мне бабушка, а я ей, значит, внук.
И как об этом думаю, всё валится из рук.
Ведь после всех перипетий и после стольких лет
Как муж моей бабули, сам себе теперь я дед!
Я и есть мой дед!
Да, я сам свой дед.
Я нелепый чудак,
Но это всё-таки так.
Я и есть мой дед! – распеваю я во все горло. – А теперь все вместе! Я и есть мой дед!
– Сан-сан! Пожалуйста потише! – пугается химэ рядом.
– Как и ожидалось от Первой Похабницы Киото. – склоняет голову Господин Сякухати.
– Я и есть мой дед! Йииихааа!
Глава 18
Я сидела, скрестив ноги под собой и смотрела в стену, считая вдохи и выдохи. События последних дней здорово выбили меня из колеи, сперва позволив мне выпустить своего внутреннего темного вволю порезвиться. Для существования вида природа ограничила внутривидовую агрессию, волк никогда не перегрызет глотку другому волку, ядовитые змеи не выпускают свой яд в своих соплеменников, тигр не убьет другого тигра. Их поединки за территорию или самок – ритуальные. Среди прочих видов человечество гордо носит корону самого массового убийцы себе подобных. И в голове у каждого представителя нашего рода есть два механизма насилия – первый вспыльчивый и яростный, загорающийся от обиды и стремящийся нанести удар сразу же. Когда запускается этот механизм, сердечный ритм усиливается, в кровь впрыскивается боевой коктейль гормонов, приводя тело в готовность к схватке. Это скорее страж границы, дающий силы для отстаивания себя в стае. И второй… о, второй совсем другой. Второй – хладнокровный, сфокусированный и настойчивый, просчитывающий варианты. Когда он у руля – сердцебиение становится тише, ровнее, дыхание затихает, зрачки расширятся… и не надо думать, что второй мягче первого, вовсе нет. Это хладнокровный убийца себе подобных, полностью сосредоточенный на своей задаче. Его я и называю своим темным попутчиком и вкупе с первым оба вдосталь насытились позавчерашней ночью, дав волю инстинктам и холодной, обдуманной ярости.
Именно поэтому я потом и не смогла противиться чашке теплого сакэ в горячей воде Императорских Купален, моя воля уже была подорвана пиршеством насилия и внутренней дрожью от того факта что я прошлась по краю и уже заглянула в бездну… когда тебя оттаскивают от края за шиворот – ты некоторое время несешь в себе то ощущение полной пустоты и безразличия во взгляде, которым бездна вглядывается в тебя.
Естественно, я напилась. Госпожа Сидзука не зря является самой приближенной любовницей Императора, она простая танцовщица, а имеет доступ к телу Сына Неба… и не только к телу. Она – опытный игрок, ей пришлось выживать в театральных труппах, которые в этом времени считаются почти борделями, ей пришлось бороться за место под солнцем, в отличие от Императрицы Рэнки, которой просто повезло родиться дочерью рода Фудзивара. Нет, Императрица тоже змеюка, я ее оправдывать не собираюсь, но она скорее дворцовая гадюка, в то время как Госпожа Сидузка выжила в суровых условиях внешнего мира.
Так что ничего удивительного в том, что Сидзука сыграла на расстроенных струнах моей души, моей и моей химэ. Напоила нас. Наверняка выставила на посмешище, я вот даже толком не помню, что там на поэтическом конкурсе было, помню только, что песни горланила, пила сакэ, била чашки об пол и… все. Интересно, придется ли мне теперь делать себе сэппуку на том основании, что я вчера опозорила род своего отца, род Господина Такэда и род моей химэ. Она вроде из Нара?
Я сажусь прямо, складываю руки внизу живота, одну ладонь в другую и закрываю глаза. Мне нужно вернуть контроль. Еще немного и я начну на людей срываться, а это непозволительно. Вдох. Представить как белая энергия праны проникает в каждую клеточку тела. Выдох. Черная слизь и коричневый гной, все нечистое, что скопилось внутри – выдыхается наружу, тут же впитывается в дерево пола, в землю под ним. То, что вредно для тела и души – полезно для земли, гармония и свет во всем окружающем меня мире, вдох. Выдох. Я – дышу. Позавчера, когда я рванулась на свет из темноты павильона, на какой-то момент я была ясно видна, четкая мишень для хорошего лучника и если бы я не метнулась в сторону сразу после того как выскочила во внутренний двор – меня догнала бы стрела. Длинная, тяжелая боевая стрела с черным древком и оперением, с наконечником-срезнем, с моим именем на ней. Ударила бы в спину, точно так же как и ту из Белых Кушаков и точно так же как она – я бы упала навзничь и заскребла бы ногтями по полированным доскам пола… а идущий следом черный перехватил бы свой тати обратным хватом, чтобы удобнее ударить сверху вниз, добивая. Клинок вошел бы в спину, разрывая плоть и пронзая сердце… и все.
Что потом? Представляю, как бы меня хоронили, теперь я – знатная дама, никакого больше кладбища для служанок, меня бы вывезли за город, завернули в белый саван, надо мной пропели бы сутры буддийские монахи, возложили бы на деревянный помост и подожгли бы. Пламя взметнулось бы до небес, а когда все сгорело бы – от моего тела остался бы лишь пепел.
Я выдыхаю. Медитация на смерть, древняя практика осознанности бытия. Я могла бы умереть не от стрелы. Представляю как Господин Суруга оказался бы намного лучшим фехтовальщиком, чем он был и в ответ на мою попытку остановить его выпадом в предплечье – остановил бы меня. Шаг назад, перенаправление клинка в сторону, тычок – и вот уже я а не он – стою с разрезанными венами и сухожилиями, не в силах удержать меч… стою и в моем взгляде – отчаяние, потому что я знаю что будет дальше. Он шагнет вперед, поднимая свой массивный тати, а я – закрою глаза, подаваясь вперед. Его удар разрубит меня от плеча до пояса, а он – шагнет вперед, отталкивая тело с клинка. Взмахнет им, веером рассыпая кровавые брызги и вытрет плоскость клинка, зажав его локтевым сгибом. А потом – будет огненное погребение.
Или – яд. Императрица не любит Госпожу Сидзуку, следовательно и Госпожа Сидзука не в восторге от Императрицы. А я в числе тех, кто помогает Императрице восстановить свою власть… значит во вчерашнем сакэ мог быть яд. Представляю, как я корчусь на шелковых простынях, выблевывая свои внутренности, изо рта у меня идет темная слизь, я мочусь кровью, отказывают почки, судорога сводит грудь и вот наконец – останавливается дыхание…
Тихий стук.
– Сан-сама? – робкий голос из-за перегородки. Сора пришла меня будить. Она отодвигает перегородку-сёдзи, встречается с моим взглядом и облегченно вздыхает, тут же берет себя в руки и кланяется.
– Доброе утро, Сан-сама! – говорит она, вносит в комнату поднос с утренними мелочами, садится на колени уже по эту сторону перегородки и закрывает ее. Да, тут каждый раз танцы с бубном, нельзя просто так отодвинуть перегородку-дверь и внести поднос, что вы. Надо сперва поставить поднос (у него снизу ножки-подставки, так что это скорее маленький столик уже) на пол, сесть рядом в сэйдза, на пяточки и коленки, уже сидя – чуть приподнять и отодвинуть перегородку так что бы не шуметь и не стучать, поклониться, встать, перенести поднос через порог, снова поставить поднос на пол, снова сесть в сэйдза и наконец закрыть за собой перегородку. Целая церемония только для того, чтобы поднос занести, не могут местные жить проще, все им надо усложнить.
– И тебе доброго утра, Сора. – отвечаю я. Сора принесла влажные полотенца с горьким цветочным ароматом, тазик с водой, частый гребень и веточку жимолости – для свежего дыхания. Пока я привожу себя в порядок после вчерашнего, она помогает мне, расчесывая волосы и сооружая прическу на голове. Перегородка отъезжает в сторону и на пороге появляется Бай Лин, она с ног до головы в белом, у нее сухие, красные глаза, а на поясе больше нет меча, ее любимого цзяня.
– Сан-сенсей. – кланяется она. Заносит в комнату и кладет рядом с моим футоном белый тканевой прямоугольник. Глядя на него, я понимаю, что это такое. Одежда. Здесь цвет смерти – белый. Как снег над горами – чтобы помочь душам усопших освободиться от земной грязи и мирской суеты и помочь правильно пройти границу между мирами. Правильно, сегодня же день похорон Мамочки Фудзино и всех остальных.
– Бай Лин. – зову ее я и она – поднимает взгляд на меня. Вид у нее усталый, круги под глазами, в белках глаз – красная сеточка лопнувших капилляров, но рука не дрожит. Держится.
– Ты как себя чувствуешь? – спрашиваю ее я. – Если тебе тяжело, можешь отдохнуть… до церемонии.
– Спасибо, Сан-сенсей. – кланяется она. – Но в том нет нужды. Когда я двигаюсь… мне легче, когда руки заняты.
– Захочешь поговорить – приходи. – говорю ей я. – Я выслушаю. Как здоровье у тех кто… у твоих друзей?
– Вэй Лин скончалась сегодня утром. – сухо отвечает она. – Мэй Хуа никогда больше не сможет ходить. Остальные… остальные в порядке, как и я.
– Мне жаль.
– Не стоит, Сан-сенсей. Мы знали на что идем. – поднимает голову девушка. – Вы пойдете в Павильон Хризантем? С утра оттуда приходила служанка, сказала, что омовение тела закончилось.
– Лучше никуда не ходить, Сан-сама! – вздрагивает Сора. – Лучше лишний раз не заходить в дом, где покойник!
– Обязательно зайду. – говорю я. – Сейчас в порядок себя приведу, химэ проведаю и пойду.
– Кувабара, кувабара… – бормочет Сора себе под нос местный аналог «чур меня, чур», смерть тут считается чем-то нечистым, так что лучше держаться от всего этого подальше. При этом Сора совершенно упускает из виду что еще позавчера у нас во внутреннем дворике тьму народу в капусту порубили и постреляли, если так вдуматься, то надо было бежать прочь отсюда куда глаза глядят, но нет. Это ее не волнует, а вот похоронный обряд – очень даже. Очень удобное суеверие, как леопард – пятнами, тут боюсь, а тут не боюсь. Кувабара, кувабара, да.
Переодеваюсь в белое, оставляю свой цзянь по примеру Бай Лин, подпоясываюсь тем самым черно-белым кушаком, повернув его на белую стороны и заткнув сзади за пояс свой айкути. Иду в спальню к химэ, благо идти недалеко. У ее двери вижу мнущуюся Идзуми, которая сидит у перегородки с подносом и делает сложное лицо, не решаясь войти.
– Доброе утро, Идзуми. – говорю я ей. – А ты чего сидишь тут? Химэ спит еще?
– Я… доброе утро, Сан-сама! – кланяется она и выпрямляется, глазки у нее так и бегают из стороны в сторону. Натворила чего?
– Послушай. – вздыхаю я и сажусь напротив нее на пол, так же как и она – в сэйдза. – Мы уже говорили об этом. Я все еще та самая Сан-сан, что пришла сюда фрейлиной, не надо меня бояться. Понимаю, что прошедшие события оставили свой след, однако хочу сказать, что это все выдумки, то, что про меня во Внутреннем Дворе сейчас говорят. Не убивала я сотню человек и не пытала Темного Тэнгу рода Минамото и уж тем более не клялась на крови что убью всех и каждого из Минамото, это все враки. Обращайся ко мне как прежде и не переживай, ладно?
– Сан-сама! – Идзуми снова падает в догэдза, прижимаясь лбом к полу. – Да я и не верю во все эти враки! Я же сама все видела!
– А. Точно. – в самом деле, когда Соно-химэ выскочила со своим перфомансом «если вы не прекратите нас убивать, то я сама себя убью» – она же там рядом была.
– Я все знаю, Сан-сама, там их не сотня была. – поднимает она голову и смотрит на меня блестящими от слез глазами.
– Вот и славно…
– Их там добрая тысяча была! И вы всех-всех убили!
– Аматэрасу… – вздыхаю я. – Вот так и рождаются нездоровые сенсации, Идзуми-тян. Ты лучше скажи, химэ спит еще?
– Я… то есть… – Идзуми отводит глаза в сторону, и я понимаю, что тут что-то не так. Оказывается, она не меня боится, а… боится к химэ зайти? Но почему?
– Ладно, я сама. – встаю и берусь за перегородку, но Идзуми падает мне в ноги и я – застываю на месте, глядя на нее сверху вниз.
– Я вас умоляю, Сан-сама, только не убивайте ее! – бормочет она снизу вверх. – Пожалуйста! И Госпожу Сидзуку тоже не убивайте!
– Чего⁈ – рывком отворяю перегородку, вхожу в спальню Принцессы Весенней Луны. Вижу как она спит, свернувшись клубочком и подложив кулачок под щеку, как невинно алеют ее губки а из уголка рта вниз протянулась блестящая ниточка слюны…
– Уже утро? – одеяло приподнимается и оттуда показывается помятое лицо Госпожи Сидзуки. – Ксоо, опять проспала… где моя одежда?
– Сан-сама! Пожалуйста-пожалуйста! – хватает меня за край белого косоды Идзуми. – Подумайте! Она не виновата! Госпожа Сидзука сама пришла!
– Аматэрасу… – бормочу я себе под нос, потом поворачиваюсь к этой Идзуми, которая пытается остановить меня от убийства в порыве ревности или что она там еще себе в голове напридумывала. – Так, скажи Соре чтобы принесла еще влажных полотенец и второй комплект белых одежд, у нас гости. Вернее – гостья.
– И сакэээ… – тянет «гостья». – И горькую воду с ломтиками лимона, а еще я хочу, чтобы ты, Сан-сан – помассировала мне спинку.
– Обойдешься. – фыркаю я. – И так вчера почти весь сакэ в доме выпила, у нас жалование в год на сто пятьдесят коку всего, знаешь сколько одна бутылочка кантонского стоит?
– Вот интересно. – прищуривает на меня глаз полуголая Госпожа Сидзука. – У тебя столько прозвищ, что бусинок в четках, тут и Первая Похабница и Смертоносная Вдова и что угодно, а ведь тебе не хватает еще одного – Скряга из Павильона Весенней Луны!
– Это я-то скряга? Я – экономная! – подбочениваюсь я, позволяя Идзуми и Соре проскользнуть мимо меня в комнату с подносами. Комнату заполняет аромат сандала, эти двое возжигают благовония, ставят тазики с горячей водой, готовят влажные полотенца.
– … и вообще, чего ты тут позабыла, Юна-тян? – нарочито называю ее придуманным именем. После вчерашнего общаться с ней мне легко и спокойно, мы как будто старые подруги, хотя я и понимаю, что это ее способ втереться в доверие.
– Благонравный хозяин никогда в гостеприимстве не откажет и гостя приютит, вот тебе заповедь. – поднимает палец вверх Госпожа Сидзука и зевает. Пока она закрывает рот ладошкой – одеяло падает вниз, и я имею удовольствие лицезреть полную грудь любовницы Императора. Что сказать… везет некоторым.
– … и чего вы расшумелись так с утра? – тихо говорит моя химэ, садясь в постели и протирая глаза кулачками. – Сан-сан, мне так страшно вчера ночью было, а ты уснула…
– Ну извините, ваше высочество, больше не буду. – ворчу я, осматривая ее, пока Сора подбирается со своим влажным полотенцем ближе. – А то каждый раз как я усну у вас в постели будет Госпожа Сидзука оказываться… а мое гостеприимство вот до такого уровня не простирается.
– Не умеешь ты ревновать, Сан-сан. – фыркает Госпожа Сидзука. – неубедительно. Без огонька. Ты мне нравишься. Вижу, что в тебе не ошиблась. Давай дружить.
– Ого, вот так сразу? А как же заход через описание ландшафта, песни соловья, заката над вершинами гор и утренней росы? – удивляюсь я.
– С тобой лучше прямо говорить. – машет рукой та. – Ты намеков не понимаешь, Первая Скряга.
– Эй! Сейчас я тебе тоже кличку придумаю! Та, Что Крадет Чужих Химэ!
– Та, Что Дает Странные Клички.
– Ах ты… Та, Что Выпила Все Сакэ!
– Все-таки ты Скряга. Прикажу возместить, у меня его много. О! Есть вино с континента – настоящее, южное.
– Мажорка.
– А? Это что за слово? Май-жоро-уко?
– Неважно. Я рада что у вас все в порядке. Химэ, я пойду в Павильон Хризантем – проститься с Госпожой Фудзино.
– Я с вами, сенсей.
– Я и Бай Лин.
