Текст книги "Сагарис. Путь к трону"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Статуи могли «потеть» духами с помощью специальных приспособлений. Через этот аромат благовоний пробивались тяжёлые запахи пота, кожи, чеснока и вонь от зверей с выгульных площадок под ареной. Уличные торговцы, продававшие прохладительные напитки, с трудом протискивались через забитые людьми проходы. Зрители были заняты заключением пари друг с другом. Шум толпы был похож на шум прибоя в шторм.

Амфитеатр был настолько высок, что при взгляде вниз с верхних рядов кружилась голова. Деревянный настил арены покрывал свежий песок, который привозили из Египта. Перед мраморным алтарём, установленным в середине арены, жрецы совершали жертвоприношения. Алтарь был посвящён богу Юпитеру. На подиуме уже собрались избранные. Первые тридцать шесть рядов предназначались тем, кто принадлежал к высшему классу римского общества.

Наконец до зрителей донеслись звуки музыки и шум приветствий. Это подходила к амфитеатру процессия Тита Флавия Веспасиана. Устроитель игр в окружении пышно разодетых друзей и приближённых ехал на колеснице, запряжённой зебрами (римляне называли их «тигровыми лошадьми»). На его голове был золотой венок. Впереди шли музыканты, а за колесницей следовали платформы, запряжённые мулами, лошадьми и слонами. На каждой платформе стояла статуя бога или богини. Процессия обошла арену под приветственные возгласы, свист и крики толпы, уже предвкушавшей запах крови.

Затем прозвучала труба, и начался парад участников игр. Возничие ехали на колесницах, гладиаторы маршировали в военном строю. Слоны несли башенки, в которых сидели вооружённые люди. Ехали верхом конные нубийцы, шла кавалерия императорской гвардии, бестиарии вели дрессированных слонов, страусы тащили лёгкие колесницы. Шли заклинатели змей с обвившимися вокруг них питонами. Прошла группа бойцов с быками. На мужчинах были лишь набедренные повязки. За ними в роскошных костюмах появились наездники верхом на жирафах, оленях, антилопах и даже на приручённом носороге. Шла группа пигмеев из африканского леса Итури.

В процессии были парфянские лучники, сирийские пращники, ассирийцы с цепями, египтяне с топорами, возвращающимися после броска, африканские метатели камней, германцы с дротиками, индийские сикхи, бросавшие кольца с заточенными краями. Прошествовали скоморохи, клоуны, карлики, одетые в шутовские костюмы. Процессию замыкал, блистая доспехами, отряд преторианской гвардии.

Пройдя под бурные овации круг по арене, участники парада выстроились перед императорской ложей и отсалютовали Веспасиану. После общего приветствия основная масса участников парада развернулась и строем покинула арену. Остались только гладиаторы. Публика, приветствуя своих любимцев, буквально неистовствовала. Гладиаторы остановились напротив императорской ложи и, выбросив вперёд правую руку, прокричали:

– Ave imperator! Morituri te salutant!

Император ответил на приветствие – поднял вверх свой жезл, сделанный из белой слоновой кости и украшенный резьбой, изображавшей сцены его побед. Золотой римский орёл – символ легионов и отваги – укреплённый на вершине жезла, сверкнул в лучах утреннего солнца, как звезда. Снова раздался рёв зрителей, и гладиаторы ровным строем ушли в помещение под трибунами, где им предстояло ожидать выхода на арену.

Филенис заметила среди друзей Тита Флавия Веспасиана и негоцианта Валерия Плавтия Сильвана. При виде бывшего возлюбленного кровь ударила в голову куртизанки с такой силой, что она едва не потеряла сознание. Своей мощной фигурой и мужественным лицом он сильно выделялся из толпы лизоблюдов, окружавших устроителя игр. «Как могло случиться, что я потеряла его?!» – в отчаянии думала куртизанка. Валерий в своих блистательных одеждах показался ей божественно прекрасным.

Однако сколько Филенис ни напрягала зрение, но на арене она не заметила ни одной женщины. Неужели Прискилла ошиблась? Нет, такого не может быть! Тем не менее это было так – женщин среди гладиаторов не наблюдалось. Обычно гладиатрикс выходили на арену без головного убора – чтобы их отличали от мужчин. К тому же женщины-гладиаторы сражались облачёнными в лёгкий доспех, а грудь прикрывали «строфием» – кожаной полосой.

После парада начались показательные выступления укротителей зверей, предшествующие «венацио» – схваткам с хищниками. Римские дрессировщики достигли в своём искусстве невиданных высот: медведи ходили по канату, львы клали бестиарию под ноги загнанного, но ещё живого зайца, обезьяны ездили верхом на свирепых гирканских гончих, а олени были запряжены в колесницы. Этим удивительным трюкам не было числа. Народ веселился от души, и его крики были слышны далеко за пределами цирка.

Наконец пресыщенная толпа потребовала крови, и на арене появились бесстрашные бестиарии, которые умели убивать зверей не только различными видами оружия, но и голыми руками. Особое восхищение вызвал венатор, накинувший на голову разъярённого льва плащ и убивший зверя одним ударом меча. Это считалось высшим шиком, и на арену посыпались монеты и драгоценности – подарки благодарных зрителей.

Это был знаменитый Карпофор, который подписал договор на несколько выступлений с Авлом Септимием. Его родителями были вольноотпущенниками. Они рано умерли, оставив мальчика без средств к существованию. Беспризорник рос вблизи Большого цирка. Маленький Карпофор таскал воду для слонов, чистил клетки, полировал доспехи гладиаторам и был на побегушках за несколько медных монет и питание. Ночью он спал под арками Большого цирка. Карпофор научился ориентироваться с закрытыми глазами в пересекающихся проходах, отверстиях, выходах, узких щелях цирка. Под трибунами существовал свой особый мир, населённый предсказателями будущего, простибулами, торговцами фруктами и вином, скоморохами, сирийскими и мавританскими танцовщицами, исполняющими непристойные танцы под звуки барабанов, цимбал и кастаньет. Все эти люди составляли одно братство. Они зарабатывали себе на жизнь, развлекая зрителей, приходящих в цирк. Карпофор вырос в этом мире.

Одно время он мечтал стать знаменитым гладиатором, потом – прославленным возничим, но его настоящий талант был в работе с животными. Он подобрал на улице пару бездомных собак, научил их танцевать на задних лапах, ходить по канату, зловеще выть, когда их спрашивали: «Что ты думаешь об упряжках – красных, белых и голубых?», и лаять с энтузиазмом, когда их спрашивали: «А что ты думаешь об упряжках зелёных?» Последнее бывало тогда, когда у спрашивающего был зелёный платок или шарф. Естественно, собаки реагировали не на слова, а на тайные движения руки Карпофора; они скулили или лаяли на любой цвет по его желанию.

У мальчика не было иллюзий в отношении своего ремесла, римской черни, знати и самого императора. В нём укрепилась вера в то, что весь мир похож на арену; в нём нет места справедливости и милосердию, и в нём выживают лишь энергичные и безжалостные. Через некоторое время Карпофор получил место помощника бестиариев в цирке. Он изучил их технику обращения с опасными дикими животными. Однажды один из бестиариев попытался выгнать медведя с арены, используя плеть со свинцовыми шариками на концах, но зверь бросился на него и схватил за плечо. Юный Карпофор вырвал у раба-служителя пучок пылающей соломы и прогнал медведя прочь. Слухи об этом эпизоде дошли до одного из инструкторов школы бестиариев. Он предложил Карпофору пройти курс обучения в этой школе, но юноша должен был за это стать его рабом на следующие десять лет. Карпофор принял предложение инструктора и временно стал его рабом.

В школе он провёл два года, изучая методы обращения с различными животными – от лисиц до слонов. Хотя все восхищались умением Карпофора обращаться с животными, его в школе не любили. Но даже самые проницательные из его учителей не предполагали, что этот угрюмый и замкнутый юноша в один прекрасный день станет лучшим бестиарием Рима.

Его внешние физические данные не соответствовали тем параметрам, которыми должен обладать хороший бестиарий. В нём не было того изящества и лёгкости движений, которые так высоко ценились в цирке. Жизнь сделала его подозрительным и научила не доверять людям. Это было одной из причин страстного желания Карпофора работать с животными. Его замкнутость и отчуждённость не нравились окружающим. Ученики школы считали Карпофора надменным, а он смотрел на них как на сборище дилетантов, поскольку большинство из учеников школы не работало раньше с животными, он же с раннего детства тесно общался с ними.

Карпофор обладал большой силой и жёсткой техникой, поэтому стал венатором – охотником. Он научился драться с дикими животными голыми руками – душил их или ломал им шеи. Он набрасывал львице на голову плащ, лишая её возможности видеть, а затем убивал, ломая ей хребет одним ударом ребра ладони. Для того чтобы научить Карпофора увёртываться от нападения зверей, его выставляли против леопарда и быка, связанных длинной верёвкой. Юноше приходилось сражаться одновременно против льва и леопарда, и он увёртывался от обоих. Его заставляли лежать на земле, выпускали дикого кабана, и Карпофор учился вскакивать в последний момент, чтобы избежать нападения и практически неминуемой гибели – рассвирепевший вепрь был опасней льва.

Естественно, Карпофор был весь покрыт шрамами, но, как и все бестиарии, он гордился ими, как солдат гордится своими боевыми наградами, и смотрел на них как на знаки своего профессионального мастерства. У него было только два серьёзных недостатка: он много пил и имел бешеный нрав.

Таким был знаменитый венатор, за которого ланистам Публию Нумицию и Авлу Септимию пришлось выложить немалые денежки его хозяину. И они не прогадали – Карпофор отработал свой номер с блеском, изрядно поиграв на нервах зрителей, и потряс их воображение.

Неспешно забрав плату за свой подвиг (деньги и драгоценности собирали служители цирка), Карпофор гордо удалился, красуясь мощной фигурой. Ему на смену вышел глашатай, который объявил, что наступило время казни преступника, приговорённого к смерти на арене. Этим несчастным оказался ювелир, продававший фальшивые драгоценные камни.

Бестиарии выгнали его на середину цирка и поставили напротив закрытой львиной клетки. Львиный рык громыхнул, как гром. Бедолага в ужасе ждал неминуемой, притом страшной, смерти. Наконец дверь клетки распахнулась, и из неё вышел... цыплёнок! Не выдержавший страшного напряжения ювелир упал в обморок.

Казалось, что от хохота зрителей обрушатся даже толстые стены цирка. Тит Флавий Веспасиан был доволен – его шутка удалась на славу. Когда зрители вдоволь насмеялись, глашатай объявил волю развеселившегося императора: «Этот человек обманывал, поэтому и его обманули». Ювелира привели в чувство, вылив на него две бадьи холодной воды, и отпустили на все четыре стороны.

Начались театрализованные бои, – для разогрева публики – во время которых кровь проливалась редко. Участники их – лузории и пегниарии – бились по всем канонам гладиаторской техники, но лузории тупым оружием, а пегниарии – бичом и палкой. Пока зрители вынуждены были довольствоваться этим представлением. Тем не менее народ веселился, наблюдая за тем, как гладиаторы немилосердно лупили друг друга, стараясь победить, потому что денежный приз полагался только за победу.

Устройство и проведение игр требовали громадных расходов. В году было отведено шестьдесят четыре дня для развлечений, и большие массы людей, стекавшиеся на эти праздники со всей Италии, требовалось не только бесплатно развлекать, но и бесплатно кормить. Поэтому после «сражения» лузориев и пегниариев служители накрыли прямо на арене сотни столов.

Тит Флавий Веспасиан не поскупился. На столах красовались зажаренные целиком быки, свиньи, козы, а разные вина чередовались с апельсинами, гранатами, имбирём. Всеми этими яствами насыщалась в первую очередь знать, а затем распорядитель игр подал знак голодному плебсу – заднескамеечникам – и народ лавиной устремился вниз, начав в давке и драке расхватывать остатки еды. Это зрелище было не менее занимательным, нежели шутовские бои лузориев и пегниариев. Довольные богатым угощением, изрядно подогретые вином, патриции веселились от души, наблюдая, как плебеи мутузят друг друга.

Но вот глухо взревели медные букцины, которые известили заждавшуюся публику о начале главного действа игр – боёв не на жизнь, а на смерть. Солнце уже переползло полуденную черту, жара постепенно покидала стены цирка, и приятная истома охватила Филенис, которая не стала уподобляться плебеям, ринувшимся на арену за едой. Прискилла взяла из дому корзинку с фруктами, сыром и вином, и куртизанка немного поклевала – как птичка. Филенис опасалась растолстеть, поэтому ела чрезвычайно мало.

Пока шли потешные бои, куртизанка сидела как на иголках. Филенис совсем не интересовали знаки внимания, которые оказывали ей мужчины; один из них даже прислал куртизанке дорогую диадему, тем самым претендуя занять место в её ложе, но Филенис решительно вернула подарок – у неё уже был богатый и щедрый покровитель-сенатор, который не терпел соперников.

Всё внимание куртизанки было сосредоточено на арене. Особенно её заинтересовала жеребьёвка. Порядок сражений всегда определялся жребием. Противники могли иметь одинаковое вооружение, но порой толпе хотелось увидеть неравный поединок. Так распорядитель боёв решил и в этот раз, стараясь угодить сыну императора.

Против ретиария, вооружённого кинжалом, трезубцем и большой сетью с грузилами, выставили секутора с мечом, щитом, металлическими наголенниками, доспехом для той руки, в которой он держал меч, и ограничивающим обзор гладким шлемом без выступающих деталей, чтобы затруднить броски сетью.

Бойцы долго нарезали круги, выжидая, когда соперник сделает ошибку. Ретиарий старался опутать секутора сетью, но тот был крайне осторожен; иногда со стороны казалось, что он даже пуглив. Это очень не нравилось зрителям, и они принялись освистывать секутора, хотя к ретиариям публика обычно относилась не очень хорошо.

Особенно тяжёлым проступком гладиатора была его «изнеженность». Здесь самые плохие шансы были у ретиариев. Даже среди гладиаторов ретиарии считались низшей кастой. Как правило, они выступали под прозвищами вроде Нарцисс или Купидон. Их натёртые маслом мускулистые тела производили неизгладимое впечатление на женщин, но правом голоса обладали мужчины, которые были безжалостны к писаным красавцам. Поэтому ретиарию приходилось стараться изо всех сил, чтобы угодить публике.

Когда он делал неудачный бросок, то старался побыстрее подтащить к себе сеть за верёвку, которую держал в левой руке. Ретиарий довольно ловко отражал удары меча своим трезубцем, при этом пытаясь поразить противника кинжалом. В конечном итоге явно не очень опытный секутор всё-таки сделал неосторожный шаг вперёд, его правая нога попала в сеть, и ретиарий, принадлежавший к школе ланисты Публия Нумиция, резким движением сначала повалил его на арену, а затем опутал сетью, словно паук свою добычу – глупую муху.

Секутор отчаянно пытался сопротивляться даже в таком состоянии, но два удара кинжалом заставили его выпустить оружие из рук. Из ран потекла кровь, и песок арены обагрился.

– Пощады! – отбросив меч в сторону возопил раненый секутор, обращаясь к императору; дрожа от страха, он поднял левую руку и выставил указательный палец вверх – знак покорности победителю и просьба к зрителям о помиловании.

Именно император позволял толпе решать, достоин гладиатор пощады или нет. Но гладиатора, не понравившегося зрителям, обычно убивали на месте. А секутор явно трусил, опасаясь за свою жизнь. Он был добровольцем, свободным гражданином Рима, – одним из тех, кто подписал договор с ланистой Авлом Септимием. У него был небольшой домик с виноградником, жена, дети, но зрителей это не интересовало и не волновало. Император склонил свой жезл, показав тем самым, что жизнь секутора во власти зевак, и по трибунам прокатилось сдержанное одобрение.

Веспасиана граждане Рима уважали, в отличие от Нерона. Он дал им много свобод. Веспасиан стремился к мирному сосуществованию и с Сенатом. С самого начала правления Тит Флавий старался противопоставить свою умеренность произволу Нерона. Он выстраивал отношения с сенаторами, как с равными, заботился об их имущественном положении и об уважении к ним со стороны других сословий, игнорировал доносчиков. Тем не менее патриции относились к Веспасиану настороженно – из-за его низкого происхождения. Зато плебс души не чаял в императоре, который вышел из низов.

Пока зрители бурно спорили, решая, как быть с раненым секутором, арбитр стоял между противниками, удерживая руку ретиария с трезубцем. Когда одерживающий победу воин в запале битвы наносил смертельный удар без разрешения на то императора, его приговаривали к суду. Если люди на трибунах махали платками или поднимали указательные пальцы к небу, призывая в свидетели богов, значит, они дарили жизнь отважному, но потерявшему способность сражаться бойцу. Но ежели зрители опускали палец вниз, это значило, что побеждённый в течение схватки проявлял излишнюю любовь к жизни и что победителю приказывается нанести последний, смертельный, удар.

И нобили, и плебс были единодушны; большинство из них направили указательные пальцы вниз. Секутор жалобно возопил, арбитр отпустил руку ретиария, и тот молниеносно и точно нанёс смертельный удар. Ретиарий позаботился, чтобы его противник долго не мучился, ведь не исключено, что и он когда-нибудь проиграет поединок и к нему кто-то из гладиаторов проявит такую же милость.

К поверженному бойцу подошёл служитель цирка, облачённый в мрачное одеяние этрусского бога мёртвых Харуна. Его задачей было констатировать смерть. Для этого раскалённым прутом прижигались открытые раны. Если побеждённый был ещё жив, то служитель должен был прекратить предсмертные мучения несчастного, нанеся «удар милосердия». Но в школе Публия Нумиция обучали слишком хорошо, и ретиарий сделал своё дело безупречно. «Харун» дал знак, рабы уложили бездыханное тело на носилки и через Врата Либитины[102]102
  Либитина – в римской мифологии богиня похорон. В святилище Лабитины, находившемся в посвящённой этой богине роще, хранились похоронные принадлежности. По преданию, первый римский царь Сервий Туллий приказал вносить в святилище Либитины по монете на каждые похороны, чтобы знать число умерших.


[Закрыть] унесли его в мертвецкую. Рядом с носилками шёл служитель в облачении бога Меркурия, который сопровождал покойного в подземный мир. Тем временем под звуки труб рабы приводили в надлежащий вид арену, разравнивая песок и засыпая следы крови.

Вскоре на арену вышла следующая пара гладиаторов. Представление продолжилось...

Филенис места себе не находила, вертелась на скамье, словно это была горячая сковородка. Где эта гладиаторша-мерзавка, завоевавшая любовь Валерия?! Который должен – да, должен! – принадлежать всецело ей, первой красавице Рима; и не только среди жриц свободной любви, но и среди гордых патрицианок, которые ей и в подмётки не годятся.

Но как она ни всматривалась в захватывающие сражения, разворачивающиеся на арене цирка, ни одной женщины там не оказалось. Неужто Прискилла ошиблась?

Филенис злобно посмотрела на служанку, которая даже голову втянула в плечи под её взглядом, которые ожёг Прискиллу, как удар плетью. Она понимала свою госпожу с полуслова, даже мысли её иногда читала, и теперь мучилась тем же вопросом: где гладиатрикс, которая беседовала с Валерием?

Наконец ближе к вечеру игры подошли к своему завершению. Школы Публия Нумиция и Авла Септимия шли вровень по количеству побед и поражений. Но на кону от устроителя игр стоял богатый приз ланисте, хозяину «лудий гладиатори», которая возьмёт верх. Поэтому от последнего поединка, в котором должна была сражаться Сагарис, зависело очень многое.

Когда Авл Септимий выпустил на арену своего последнего бойца, Публий Нумиций похолодел. Это был не Акила, с которым Сагарис могла справиться без особых затруднений – уж кто-кто, а ланиста знал хорошо её возможности – а знаменитый рудиарий-димахер, сириец, сражавшийся двумя мечами сразу. Звали его Фламма. Авла Септимия можно было понять – спасти его школу от поражения мог только выдающийся боец (коим Акила не был), хотя Фламма и выступал на арене совсем недавно и вряд ли мог в достаточной мере восстановиться после тяжёлых боёв. При той суровости, которой отличалась жизнь гладиаторов, можно было предположить, что каждый из них только и ждёт того счастливого дня, когда он сможет навсегда покинуть арену. Однако об этом мечтали далеко не все.

Фламма после каждого освобождения подписывал новый контракт. Четырежды вручали ему деревянный меч «рудис», приносивший свободу, а он всё равно упрямо возвращался на арену. За его плечами было уже тридцать восемь побед! Только девять боёв закончились для него ничьей, и лишь три схватки на арене он проиграл. Это было выдающимся достижением.

Настоящее имя сирийца было неизвестно. Как и большинство гладиаторов, он носил броское прозвище, которое обозначало «пламя». Смуглый Фламма и впрямь пылал на арене яростью, буквально сжигая своих противников неукротимым нравом и бесстрашием.

Сагарис наконец дождалась своей очереди. После парада её сразу же отделили от остальных гладиаторов для сохранения тайны, и она коротала время в одной из крохотных комнатушек под трибунами. Приставленный к ней охранник кормил и поил девушку, пока шли игры. При этом он очень злился, потому что ему было приказано не оставлять подопечную наедине, а ему сильно хотелось посмотреть захватывающее представление.

Фламма не впечатлил Сагарис. Чтобы не пугать амазонку, Публий Нумиций не стал ей говорить о будущем сопернике. Поэтому она не знала, что Акилу в последний момент заменили на непобедимого Фламму. Впрочем, для Сагарис это было не суть важно. Она никогда не выходила на бой с трепетом в сердце. Её приучили с детства только побеждать.

Сириец не был чересчур крупным и с первого взгляда не казался слишком опасным. Однако по тому, как он двигался (словно леопард, подстерегающий свою добычу), девушка поняла – противник у неё очень серьёзный. Но самым скверным было то, что она давно не сражалась с димахерами. Двурукие девы-воительницы были редкостью. Сама Сагарис тоже принадлежала к ним. Правда, Тавас, которая обучала её сражаться без щита, с двумя мечами, превосходила девушку по всем статьям в этом вопросе. Но то Тавас; сладить с предводительницей расмы никто не мог. Особенно в бою. Она была настоящей фурией.

Глашатай объявил имена гладиаторов, и над ареной повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь недоумённым шёпотом публики. Фламму знали все, у него было много почитателей, но имя его противника ничего не говорило зрителям. Публий Нумиций решил, что амазонке ради первого боя нужно дать прозвище – для соблюдения эффекта неожиданности. Лицо амазонки скрывал коринфский шлем, и определить, что она девица, было невозможно. Поэтому ланист записал Сагарис в программу выступлений как гладиатора-самнита под именем Арканус – Таинственный.

Арбитр взмахнул своим жезлом с фигуркой бога Меркурия на вершине, и бой начался. Фламме тоже не понравился его соперник. Он был слишком миниатюрным для серьёзного противника. Сириец пребывал в недоумении. С какой стати хитроумный Публий Нумиций выставил неизвестного публике бойца на завершающий игры бой, очень важный для его школы? Да ещё такого с виду хилого?

Фламма насторожился. Сириец почувствовал подвох. Только не мог понять, в чём он состоит. Поэтому вместо привычного для него натиска на противника с первого мгновения схватки Фламма начал бой осторожно, без обычного своего «пламенного» вихря. И вскоре убедился, что его опасения не напрасны.

Сагарис легко парировала все удары сирийца, но атаковать не спешила. Нужно было приспособиться к манере боя Фламмы. Это называлось «укачать» противника – заставить его выдерживать определённый ритм. Задача была сложной, тем более в схватке с опытным рудиарием, но Сагарис упрямо добивалась своей цели.

Фламма начал заводиться. Он уже рубился, как обычно, и всё же не торопился пускать в ход все свои коварные приёмы – уж неизвестно, почему. Его гибкий и проворный противник оказался большим мастером. Несколько раз меч Фламмы доставал Сагарис, но превосходная толедская броня могла выдержать и более сильные удары. А уж те, что приходились вскользь, – тем более; Сагарис умело держала дистанцию. Мало того, она намеренно подпускала Фламму чуть ближе, чем следовало. Пусть уверится в том, что его соперник уступает ему в мастерстве.

Народ на трибунах неистовствовал. Такого потрясающего сражения им ещё не доводилось видеть на протяжении всех игр. Да, пролилось много крови, были интересные схватки, появились новые имена, один из гладиаторов школы Публия Нумиция даже стал рудиарием (им оказался Ютурна), но столь завораживающего мастерства фехтования зрители ещё не наблюдали.

Бойцы оказались достойны друг друга; темп сражения всё нарастал, а вскоре стал и вовсе вихревым. Казалось, что бойцы не дерутся друг с другом насмерть; просто они показывают почтенной публике разнообразие приёмов мечевого боя, настолько все их движения были выверены и точны. В конечном итоге Сагарис «укачала» Фламму. Он поддался на её уловку хотя бы по той причине, что нужно было поберечь силы. Противник сирийца, как ему показалось, не испытывал никакой усталости, поэтому Фламма несколько умерил свой пыл и стал фехтовать более размеренно, без неожиданных выпадов. Именно этого Сагарис и добивалась.

В какой-то момент она вдруг неуловимо быстрым и резким движением выбила из рук гладиатора один из мечей, а затем, не дожидаясь, пока Фламма придёт в себя от такого поворота событий, метнула в него свой щит. Конечно же, сириец уклонился от тяжёлого предмета, для чего ему пришлось опуститься на колени, а когда он попытался встать на ноги и занять нужную позицию, меч Сагарис ужалил его в левый бок.

Удар был очень коварным. И попал в самое незащищённое место. Дело в том, что панцири гладиаторов оружейники специально делали не глухими, а оставляли открытые места, куда и целились бойцы. Иначе публика, которая заводилась от вида крови, льющейся на арене, могла уйти разочарованной. Что было совсем не на руку устроителям игр. Ведь бои гладиаторов считались в Риме высокой политикой. Полуголодный плебс мог простить императору временные затруднения с раздачей бесплатного хлеба, но только не отсутствие увлекательного действа. А бои гладиаторов и конные бега считались вершиной зрелищ.

Фламма не упал; он был очень стойким и мог терпеть любую боль. Сагарис даже позволила ему подобрать с арены второй меч. Но лучше бы он оставил всё как есть. Коварная амазонка знала, что делает. Сражаясь двумя мечами, сириец начал терять больше крови, которая не переставала литься из раны. Он сильно ослабел, а Сагарис всё усиливала и усиливала натиск.

Наконец Фламма в полной мере прочувствовал бойцовские качества соперника. Это было очень неприятное открытие, тем более для раненого, но сириец уже ничего не мог поделать со своим противником, как ни старался.

Развязка наступила достаточно быстро. Отчаявшийся Фламма бросился на Сагарис, как тигр, с высокого прыжка, стараясь провести борцовский захват руки соперницы с мечом для последующего броска (он прекрасно владел приёмами панкратиона – древней греческой борьбы), но амазонка словно ждала этого. Она слегка отклонилась и нанесла резкий удар ребром левой руки по горлу сирийца – словно отмахнулась.

Мать-жрица Сагарис будто предвидела нечто подобное, когда учила дочь тайному знанию побеждать голыми руками. За это её могли сжечь на костре, тем не менее жрица пошла на столь тяжкое преступление, потому что Сагарис у неё была одна. Она беременела три раза, и два плода оказались выкидышами. Поэтому мать души не чаяла в своей девочке и готовила её ко всем мыслимым и немыслимым превратностям жизни.

Фламма захрипел и рухнул на землю, корчась от удушья. Удар получился несмертельным – Сагарис нанесла его спонтанно, не готовясь заранее, – но сириец выронил меч и оказался в полной власти амазонки. Она уже приготовилась пронзить Фламму мечом, потому что он не поднял палец вверх, призывая к милосердию (просто не мог; держался обеими руками за шею), но тут вмешался арбитр. Он встал между бойцами и обратил свой жезл в сторону императорской ложи.

Веспасиан раздумывал недолго. Отовсюду неслись крики мужчин: «Пусть живёт!», женщины махали платками и кусками материи, плебс в едином порыве поднял пальцы к небу (собственно, как и многие патриции, хотя они Фламму почему-то недолюбливали; возможно, за то, что рудиарий был слишком надменным) ... Император прислушался к гласу народа и поднял вверх руку с раскрытой ладонью. Это означало, что он дарует любимцу публики жизнь. Рука, сжатая в кулак, означала смерть.

Цирк взревел от радости, и Веспасиан решил продолжить свои милости. Теперь они должны были распространиться на победителя.

– Принесите мне золотой венок! – приказал Веспасиан и дал знак арбитру, чтобы тот подвёл неизвестного гладиатора к его ложе, что и было исполнено.

Сагарис стояла перед императором, и ей казалось, что это сон. Веспасиан был не только видным мужчиной, но и умел одеваться. Золотые браслеты и кольца с дорогими каменьями на руках, туника и тога, сшитые из дорогих заморских тканей, затканных золотой и серебряной нитями, благородное, несколько надменное лицо, пронзительные глаза, в которых светился незаурядный ум, завитые локоны причёски, которая благодаря Веспасиану начала входить в римскую моду...

– Кто ты? – Сагарис услышала голос императора, словно через толстую кошму. – Сними шлем!

Она повиновалась. Её длинные волнистые волосы рассыпались по панцирю, и народ в цирке ахнул.

– Амазонка! – невольно воскликнул ошарашенный Веспасиан.

– Амазонка! – пронеслось среди патрициев.

– Амазонка! – грянула буря с верхнего яруса, где находился плебс.

Сагарис была прекрасной. Всё ещё раскрасневшаяся после тяжёлого боя, с глазами-звёздами, которые сияли, как два чёрных адамаса, в своём великолепном испанском панцире, она показалась Валерию, находившемуся в ложе устроителя игр Тита Флавия Веспасиана, богиней победы Викторией.

– Как твоё настоящее имя?! – возвысил голос Веспасиан, потому как в цирке творился настоящий бедлам.

– Сагарис... – ответила, смущаясь, девушка.

Она произнесла своё имя тихо, однако его услышал не только император, но и глашатай, который тут же возвестил публике своим трубным, хорошо отработанным гласом:

– Граждане Рима! Фламму победила амазонка-гладиатрикс по имени Сагарис! Виват победительнице! Adoria![103]103
  Adoria – слава (лат.).


[Закрыть] Adoria!

– Adoria! – громыхнуло с верхнего яруса.

– Слава, слава! – в восхищении скандировали патрицианки.

Им было радостно и приятно. Амазонка постояла за их честь, доказав на арене цирка, что женщины могут побеждать мужчин и с мечом в руках, а не только в алькове.