Текст книги "Кремовые розы для моей малютки (СИ)"

Автор книги: Вита Паветра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7

Тед Новак, вопреки своим же словам, позвонил в тот же день. Фома не стал ломать голову над такой удачей – судмедэксперт давно славился своей непредсказуемостью.

– Не наш случай, господин комиссар. Абсолютно чисто.

– Ладно, рассказывай.

– Судя по характеру повреждений, нашего покойничка сначала оглушили. Здорово чем-то приложили: на затылке шишка, величиной с куриное яйцо. Гематомы, судя по всему, не было. Похоже, били кулаком. Здоровенным таким кулачищем, – хмыкнул судмедэксперт. – Странно, однако...

– Что?

– Вы только не смейтесь, господин комиссар! Судя по силе удара, били осторожно. Я бы даже сказал – ласково. Звучит дико, понимаю... но стукни его неизвестный чуть посильнее, совсем чуть-чуть! – запросто бы прибил. Но нет.

Фома слушал, не перебивая. Лишь недоверчиво и задумчиво качал головой.

– У покойника под мышками синяки, аж черные. Держали так крепко, что даже отдельные пальцы отпечатались. Вы сами видели: покойник хотя и среднего роста и несколько истощен, однако мужчина не мелкий и жилистый. Приволокли его сюда уже мертвого. Господи, чуть не забыл! Когда он пришел в себя после удара – его угостили чаем с пирожными.

– И только?

– И только. Зато щедро. Вы не представляете, сколько их там утрамбовано – мне столько не съесть.

Фома нахмурился.

– Сначала бьют, потом сладким угощают. А потом он умирает. Сердце не выдержало хорошего угощения... хм!

– Угу, – сказал господин комиссар. – Еще вопрос: какие именно пирожные он ел? Они ведь не успели перевариться?

– Не успели, – подтвердил Новак. – Знаете, господин комиссар, я таких еще не видел – очень странные пирожные. Крохотные совсем, буквально, на два укуса. Бутончики из теста и крема, хех.

– Бутончики роз? – уточнил Фома. И, услышав подтверждение, сказал: – То есть покойник так жадно ел, что даже не пытался их разжевать. Торопился набить утробу – поскорей да побольше... пока не отобрали. Самоуверенность на грани глупости. Он явно не ожидал дурного. Ну, подумаешь, по голове шарахнули! Зато потом... – Фома покачал головой. – Тед, я не ослышался: анализ не показал ничего?

– Нет, не ослышались. Лишнего в его организме – ни-че-го.

– Идиотизм какой-то! Получается, сердце у бедолаги не выдержало случайного «праздника»? Такое слабое оказалось? Но ведь до этого еще никто не помирал оттого, что переел вкусных пирожных. Иначе все кафе и кондитерские периодически были бы завалены трупами – мужскими, женскими, детскими, а потом – все эти заведения дружно обанкротились бы, – фыркнул господин комиссар.

Судмедэксперт усмехнулся.

– Печень у него была слабовата. А сердце – хех, дай бог каждому. С таким сердцем, как правило, живут лет до восьмидесяти и дольше... и весьма неплохо живут. Если никто не помешает, конечно.

– Черт меня подери, – буркнул Фома.

Они помолчали немного.

– Странное дело. У него такая счастливая физиономия – будто перед смертью ангела увидел. Или бабу красивую и голую. А, может, обоих сразу, – задумчиво произнес Тед Новак.

– И они-то его, на пару, и того, угу.

– Скорее, от восторга он – того.

– Такие самодовольные типы от восторга не помирают, – вздохнул Фома. – Не те мозги, не тот характер. Я одного не понимаю: ну, помер и помер, труп его зачем сюда притащили? Труп бедняка с жадными, вечно несытыми, глазами – и в «Райские кущи»? Хм.

Судя по тону, судмедэксперт улыбнулся.

– Это уж вам разбираться, г-н комиссар. Хотя сомневаюсь, что позволят: большее, что можно вменить неизвестному «дарителю» – неоказание своевременной помощи.

А господин комиссар спросил:

– Время?

– Ел он в 17 часов, накануне. Как в бульварных романах пишут: время пить чай и умирать, хех! Прямо-таки, классика!

– Смерть наступила...

– ...примерно, через полчаса. Если б ему еще раз так же ласково по голове долбанули да сюда бросили – жив бы остался. Быстро б очнулся, ночи-то сейчас холодные.

– Значит, абсолютно естественная смерть. Нет смысла затевать дело, – сказал Фома, буркнул «спасибо, Тед!», положил трубку и уставился в окно.

За тусклым, дано не мытым стеклом, сгущались сумерки. Изредка пулей проносился автомобиль, оставляя после себя длинный световой шлейф и «благоухание» бензина.

Дело закрыто... да уж, какая экономия времени, сил и финансов! Начальство будет счастливо не меньше, чем несчастный Чарльз-Маурицио-Бенджамен Смит, младший бухгалтер, саркастично подумал Фома. Прицепиться-то не к чему, совсем. Однако все, буквально, все вызывало сомнения, не давая забыть о странной смерти. Судя по тому, что мы узнали – этого мутного типа рано или поздно должны были пришить. Мелкие мошенники с большими амбициями, как правило, скверно заканчивают. Удивителен не факт его смерти, а декорации: не по чину они такому прощелыге. Почему, почему он здесь? И, главное, зачем?! Кому выгодна смерть тщеславного ничтожества, мелкого жулика, абсолютно серой личности, полного никчемушника... словом, дрянного человечишки? Кому?!

Так рассуждал Фома, прохаживаясь по кабинету. От стены к стене, от окна к двери – и назад, снова назад. После разговора с Тедом Новаком, он «гулял» по своим «владениям» уже добрый час, однако прозрения – нет, не наступало. Значит, пора идти к начальству.

... Господин суперинтендант внимательно слушал отчет и негромко, довольно-таки фальшиво, выстукивал пальцами какую-то мелодию по зеркальной поверхности стола. И смотрел на лежащую перед ним картонную папку с листком бумаги внутри. Единственным листком. Кратким описанием «Дела Угонщика-Невидимки». Разумеется, предполагаемого.

– Значит, ничего не обнаружено, а смерть... – господин суперинтендант раскрыл папку и, надев очки, прочел: – ...Чарльза-Маурицио-Бенджамена Смита произошла по причинам естественного, а не криминального характера. Так?

Фома вздохнул.

– Получается, так.

– Дело открыто, дело закрыто, – подмигнул господин суперинтендант. – Кое-кто, не будем упоминать вслух имен, боже упаси! – будет просто счастлив!

– Угу, – сказал Фома. – Угу. И подумал: «Счастья полные штаны».

Господин суперинтендант снял очки и уперся взглядом в своего подчиненного.

– Савлински, опять сомневаетесь? То есть, как всегда. Вы, что, не рады? Что вам опять – не так?! Даже найдя того, кто этого типа обкормил, а потом сюда подкинул... даже найдя его, толку не будет. Большее, что можно вменить в данном случае – неоказание своевременной помощи. И все-о!

Господин комиссар только вздохнул в ответ.

– Разрешите идти, господин суперинтендант?

– Вы поняли меня, Савлински? С этим трупом у вас все в порядке, забудьте о нем! Это приказ. А теперь – можете быть свободны.

Господин суперинтендант демонстративно взял из папки, смял его и бросил в корзину.

Фома пребывал в сомнениях, но приказ есть приказ. Он уже мысленно приготовился с утра взяться за новое дело, благо, недостатка в них нет...

...однако ему помешали. Причем, дважды.

...Хмурый Фома сидел в своем кабинете и глядел в одну точку. Настроение, судя по шкале внутреннего барометра, сейчас находилось где-то возле отметки «великая сушь». Черт ее подери! Естественная смерть... дело заводить не стоит... автовладельцы будут счастливы, наконец-то... все разрешилось – если болен, так и не посягай на чужое, забейся в свой пыльный, грязный чулан и завидуй оттуда тихо и молча. А вылезешь – смирись с последствиями. «Главное, криминала нет, – довольным голосом произнес господин суперинтендант. – Остальное не в нашей компетенции». Все кончено, ура. Да ни черта не кончено, думал Фома. И смерть эта странная. По словам свидетелей, покойник был изрядно трусоват. Ему бы в голову не пришло – вот так окочуриться. Хотя польстило бы. Разумеется. Но что-то не давало покоя господину комиссару. Облегчения не наступало – почти все вопросы остались без ответов, а к подобному Фома не привык и привыкать не собирался. Вроде бы, работу ему облегчили... но получается, что наоборот.

Но приказ есть приказ. И сколько не сиди тут – не досидишься до истины. И за окном уже темно. Ночевать на работе сегодня повода нет. Домой, домой, домой!

Фома вздохнул, запер ящики стола и снял плащ с вешалки. Черный вязаный шарф уныло свисал из правого кармана. Фома чертыхнулся, но вытащить его и накрутить на шею не успел – в дверь постучали. На пороге возник один из младших офицеров, Ник О*Брайен. Фома вспомнил: один из участников недавней воскресной операции по зачистке наркопритона. Один из тех, кто последним видел в живых Патрика О*Рейли.

– Можно, господин комиссар? Вы не заняты?

– Заходи, – буркнул Фома. – Садись.

Парень, с виноватым видом, примостился на краешке стула.

– Не вздыхай, говори быстрей.

– Понимаю, что задерживаю, господин комиссар. Я второй день собираюсь вам рассказать – и то вас нет в Управлении, то меня. Простите!

– Короче.

– Я постараюсь! Мне покоя не дает та ночь – ну, когда погиб Патрик. Все шло нормально, никого из нашей цепи даже не ранило. И вдруг...

Он смолк, будто картина происшедшего той воскресной июньской ночью снова встала перед его глазами.

Фома молчал, хмурился. Ждал.

– Простите, господин комиссар! Не могу забыть, – Ник помотал головой, прогоняя наваждение. – Внезапно Патрик встал в полный рост, засунул пистолет за пояс – и распахнул объятья. С моего места все было отлично видно. Понимаете, господин комиссар, он... улыбался. Лицо стало вдруг такое счастливое, радостное... ч-черт!!! А потом он произнес что-то странное.

– Что?

– Да я не расслышал толком. Ребята говорили про какую-то «микумию». А перед этим Патрик выдохнул: «Анна!» Идиот... что на него нашло?!

– Мне рассказывали, Неймит пытался его спасти. Я верно понял?

– Пытался, господин комиссар. Он ближе других оказался, да и рисковый парень... был. Добежать хотел, на землю повалить, удерживать, прикрывая собой этого ненормального. Склонился в три погибели, чтобы шальная пуля не задела – да толку?

– Не успел...

– Не успел. Обоих «срезали». Патрика сразу. А Лесли в госпитале умер, через сутки. Когда тот притон взяли – ребята, со злости, меру сильно превысили. Но я их не осуждаю, – произнес Ник О*Брайен и, с вызовом, уставился на Фому. – Будь моя воля, на месте бы порешил уродов, а притон их поганый – с асфальтом сравнял.

– Не кипятись. Я тоже не осуждаю. И еще: господин суперинтендант уже давно дома, поэтому можешь говорить смело. Все, что думаешь, – господин комиссар улыбнулся и подмигнул удивленному парню. – А слова, что Патрик произнес... дай-ка подумать, хм. Скорей всего, это «Amica mea» – возлюбленная моя. Это из Библии, Песнь Песней Соломоновых.

– Так он из-за бабы, что ли, погиб?! Ох, идиоо-от... – Ник скривился, как от острой боли, и шарахнул по столу кулачищем.

– Тихо-тихо, офицер О*Брайен! И не из-за бабы, а из-за бессмертной возлюбленной, равной Пречистой Деве. Это ее так называют.

– Тогда я ничего не понимаю. Что ему привиделось, примерещилось?

– Может, он дури наелся или надышался перед выходом? Не грешил он подобным, а?

– Что вы, господин комиссар! Никогда! Нет у нас любителей этого дерьма, не надо меня сейчас проверять.

Фома прищурился.

– Я тебя не проверяю, не переживай. Верю-верю! Но... всякое бывает, знаешь. Подсунуть могли, под благовидным предлогом.

– Патрику?! Да он бы прибил на месте того, кто ему дурь всучить попытался бы. Потом – в наручники урода, потом – в камеру... и к вам. Он эту дрянь и тех, кто ее впаривает, люто ненавидел. Честнее и строже, чем Патрик, не было никого. За него я под топор шею подставил бы, господин комиссар.

Тот вздохнул, отвернулся.

– Да помню я, помню, как он твою младшую сестру из другого притона вытащил. Спас ее от этой дряни. А, значит, и всю семью. Она-то сама помнит, а?

– Такое разве забудешь, господин комиссар. Он еще и денег на ее лечение отвалил, не пожалел. Приходил к ней потом. Видя слезы – смешить пытался. Мать за него каждый день молится. Раньше – за здравие просила, теперь – за упокой...

Он замолчал и понурился.

– Патрик умный был, добрый, веселый. Всегда знал, что сказать тому, у кого на душе – ночь и черти воют. Ребята до сих пор мозги ломают – ну, что тогда произошло, черт подери?!

– И что ты от меня хочешь? – спросил Фома, хотя прекрасно понимал – что.

– Господина суперинтенданта бесполезно просить открыть дело, сами понимаете. Кричать начнет: вам, что, работы мало? Я подкину! Был бы Патрик графом, например, или сыном хозяина дорогой автостоянки – как этот придурок Энс... ой, простите, господин комиссар!

– Ничего-ничего, продолжай. Он тебя сейчас не слышит и как-нибудь переживет, – усмехнулся Фома.

Ник приободрился.

– Хозяином модной клиники для богатых психов или внуком сталелитейного магната. Или настоятелем собора вашего тезки. Словом, при чинах и при деньгах. Так нет же – хоть и крутой профи, но ведь простой полицейский. Убили? Кто умнее и добрее, скажет – издержки профессии. Недоумок или тот, кого ребята хоть раз за бока взяли, скажет: туда ему и дорога. Начальство наше скороговоркой произнесет молитву – и позвонит бухгалтеру, чтоб из ведомости покойного вычеркнул, а личное дело – сдаст в архив. И конец.

Фома слушал и улыбался. Он давно заметил, что ребята у них в Управлении – как на подбор. И все равно приятно удивился. Он давно понял – куда несмело, но упрямо клонит этот парень. Их мысли и цели совпадали: найти причину смерти Патрика О*Рейли, найти его убийцу (или убийц) – нет, не того (или тех), кто выпустил в него семь пуль, а того, кто под них подставил. Найти и наказать по всей строгости. Ибо нет преступления без наказания, нет наказания без закона, нет преступления без законного наказания.[i] Эту профессиональную истину Фома Савлински помнил даже лучше, нежели «Отче наш» – и, если надо, подписался бы под ней своей кровью. Хотя... бывало, что и подписывался. Да как обильно! Два раза с того света доктора вытаскивали – честь им и хвала. Как давно это было, но разве забудешь?

– Только вы, господин комиссар, способны узнать – кто погубил Патрика. Вы – поймете, вы – докопаетесь. А мы с ребятами были бы вам очень благодарны...

Тут Ник замялся. Не был он дипломатом, и переговоры на щекотливые темы не давались ему с легкостью. Никогда. Увы. Вот как сказать господину комиссару: «Мы хотим вас нанять, как частного детектива». Неуважительно звучит, по-хамски даже. Как подобрать нужные слова? Ох, субординация, чтоб тебя...

Все душевные терзания были так явственно написаны на его простодушном лице, курносом и веснушчатом, что Фома улыбнулся. Давай, парень, соберись... ну?

– Мы с ребятами поговорили и решили... – Ник снова на минуту замялся, – мы вам хорошо заплатим, не сомневайтесь, господин комиссар! Мы скинулись.

«Ты, конечно, добрый парень, но какой же ты дурак», будто говорил взгляд Фомы. «Разве ж я могу взять ваши деньги?» А вслух он произнес:

– Вот кем-кем, а частным детективом я еще не был. Видно, никогда и не буду, поэтому деньги свои убери. Но за то, что предложили – спасибо. Как дело закончу – сходим вместе пообедать. В тот ваш любимый бар, у него еще такое дурацкое название.

– «Две старых обезьяны»?!

– Он самый.

Ник О*Брайен замолчал, умоляюще сложив руки.

Лицо господина комиссара приняло суровое выражение.

– Хорошо, я возьмусь за это дело. Но о моем расследовании – никому ни слова, ясно? – И Фома выразительно показал глазами на потолок.

– Ясно, – вполголоса произнес Ник, еще не веря своему счастью. – Слушаюсь, господин комиссар!

– Мне может понадобиться ваша помощь – и даже в неурочное время.

– Всегда, господин комиссар! Мы готовы... да хоть сейчас! – подскочил на стуле Ник.

– Сейчас не надо, – охладил его пыл Фома. – Сейчас я пойду домой, ужинать и спать. На голодный желудок я неважно соображаю. И вам пора домой, офицер. Уже заждались, наверное. Спокойной ночи, О*Брайен!

– И вам спокойной ночи, господин комиссар. Спасибо вам...

– Пока не за что, – сказал Фома, закрывая кабинет на ключ. Про злополучный шарф он опять забыл, и тот уныло свисал из правого кармана плаща. Не оборачиваясь, господин комиссар помахал рукой на прощение.

Младший офицер Ник О*Брайен пристально смотрел ему вслед.

– Как это за что, господин комиссар? – счастливым голосом произнес он. – Спасибо вам за надежду.

Его простоватое курносое лицо расплылось в улыбке. Теперь все, все будет, как надо. Патрик – где бы он ни находился сейчас – будет доволен: его любят, его помнят, за него отомстят. По совести, но главное – по закону. Так будет правильно. И только – так. Ибо нет преступления без наказания, нет и быть не должно. Благослови вас бог, господин комиссар!

... А господин комиссар, тем временем, ехал в такси. С трудом сдерживая зевоту и предвкушая сытный, плотный ужин: отбивные (не меньше пяти!), горячая паста и, конечно, шоколад со сливками, м-мм, красота-а! И, наконец-то, семичасовой сон – впервые за две последние две недели. Фома и представить себе не мог, какой сюрприз ожидает его дома.

[i] Один из главнейших постулатов римского права.

Глава 8

Интересно, что должен чувствовать человек, получивший анонимку? Гнев? Недоумение? Обычный человек – возможно, только господин комиссар от подобных эмоций давно отвык. И сейчас испытывал, скорее, брезгливый служебный интерес: что эта дрянь может мне сообщить… ну-ка, ну-ка! Так рассуждал господин комиссар, достав из почтового ящика немного мятый конверт без обратного адреса. Внутри оказался лист самой дешевой, дрянной бумаги, рыхлой и серой. На ней печатными буквами – разного размера, вкривь и вкось, – был написан следующий текст.

Вот завсегда так: убили-то чужого кого, а сердце-то болит у меня. Потому как никто из господ полицейских ни за что не дотумкает – кто этого жулика ухайдокал. Ничтожество он есть и без гроша в кармане, но гасить-то его зачем? А вот есть такие наглые дефки, им жизнь чья-то и закон – все нипочем. Тока отвернись – она тебя и того… к праотцам ушлет. И ничего в душе ейной не почешется. Вы хоть полиция, но тоже люди – не побережетесь, она и вас туда отправит. Потому как злая и хитрая. Потому как иностранка, все они такие! Мерседес ди Сампайо ее имя.

Живет эта гнусная особа на улице Коронации, в пансионе «Под платаном». Работает в магазине игрушек «Детские забавы», что возле Звездной площади. Ежели вздумает отпираться – вы ей сразу по башке. Чтоб охмурить вас не успела, вот почему!

С премногим уважением, не подумайте чего дурного.

Доброжелатель

Фома смотрел на исписанный «доброжелателем» листок и хмурился. Конечно, можно было порвать эту дрянь на мелкие клочки, прямо здесь… да толку? За первой анонимкой непременно последует и вторая, порвешь и ее, промолчишь – значит, будет и третья. А с ней и жалоба начальству, на нерадивого, равнодушного к своему долгу, господина комиссара. По своему опыту, Фома знал: такие «доброжелатели» настырны, как клопы или клещи. Вопьется – не отцепится. Что ж, завтра с утра и навещу… как ее там? Мерседес ди Сампайо, хм. Где-то когда-то он уже слышал эту фамилию… или читал в газете о ком-то, ее носящем. Но где, когда? Нет, сейчас не вспомнить.

Эх, как же он забыл-то – с утра не получится, с утра они хоронят Патрика и ребят… это долгое дело, затянется до полудня.

Фома вздохнул и внезапно очнулся: черт подери, сколько можно стоять возле двери собственной квартиры, что-то бормоча под нос? Он сложил письмо вдвое, запихнул в карман, после чего – наконец-то! – переступил порог. Завтра, все завтра! А сейчас – ужинать и спать, с трудом удерживая зевоту, подумал Фома.

***

С утра хоронили погибших в ту воскресную ночь. Патрика, Лесли и еще троих ребят. На старом францисканском кладбище собралась огромная толпа – в Управлении полиции, и в комиссариатах остались только дежурные, немногочисленные охранники и несколько человек, занятых неотложными делами, еще несколько полицейских присутствовали в суде… тут уж, хочешь или не хочешь, а терпи. После простишься. Они и терпели, мысленно чертыхаясь.

К неудовольствию господина суперинтенданта, явилось «слишком много женщин. И ясно, к кому они, в последний раз, пришли». Одни стояли поодаль, однако, не таясь. Другие старательно делали вид, что пришли поглазеть на непривычное зрелище – похороны «служивых»… когда еще такое увидишь? Но одежды этих «скромниц» были черны, а глаза – мокры от слез. Третьи наблюдали за происходящим, окруженные мрачной охраной, слугами или служанками.

С того места, где стоял Фома Савлински, все эти дамы были хорошо видны, несмотря на попытки скрыть свою «личность» под широкополой шляпой или густой черной вуалью. Младшая сестра г-на мэра, дочь графа Т***, дочь банкира С***, двоюродная сестра главного подрядчика, младшая племянница г-на судьи… и, наконец, вдова известного автогонщика, сына банкира М***. «Надо же, какой цветник собрал этот «скромный, простой» парень Патрик О*Рейли – сплошь оранжерейные розы, лилии и орхидеи… Фома чуть не присвистнул, но вовремя опомнился. И не постеснялись придти – вон, стоят, будто королевы, и на весь остальной мир им сейчас плевать. Наверное, были и замужние – эти завтра явятся. Или еще поздней, но всенепременно. И простые, и непростые… мужу что-нибудь сплетут, позатейливее, а сами – вот сюда.

Друзья Патрика – из тех, что «попроще выделкой», тоже постеснялись заявиться, эти завтра нагрянут. Либо не захотели видеть коллег погибшего – как говорят в суде, «ввиду непреодолимых идейных разногласий». Для Патрика они, как ни странно, делали исключение. Да-да… были среди прочих и такие, кхм, друзья. Всех – таких разных – вмещала в себя душа покойного сержанта Патрика О*Рейли. Прямо-таки, необъятная, подумал Фома, не душа – шестиполосное шоссе от земли до небес – бездонных, бескрайних и бессмертных. Аминь!

«И беспощадных», неожиданно прозвучало у него в голове. Что за чертовщина, вздрогнул Фома Савлински и оглянулся. Стоящие позади него младшие офицеры, перестав слушать торжественную и прочувствованную речь господина суперинтенданта о «лучших из лучших, достойнейших и храбрейших офицерах, отважно, с честью, исполнивших свой долг, и павших за правое дело», удивленно уставились на господина комиссара. Ник О*Брайен вполголоса спросил:

– Что случилось, шеф?

– Ты ничего не слышал? – так же тихо произнес Фома.

Ник в замешательстве выдавил:

– Аа…ээ…где?

– Ага, понял, – сказал Фома. – Значит, померещилось.

Вздохнул и прижал палец к губам: никому и ничего! Ему ответили кивком: не дурак, все понял, шеф!

«И ты не дурак, и я не дурак», думал Фома. «Но ты слышишь голос господина суперинтенданта, причем, наяву, а я – голос покойного Патрика, у себя… кхм, в голове. Мистика-хренистика! Скажи кому: сразу жалеть начнут – уработался шеф, бедняга. Голоса покойников слышит – и не во сне. Пора, пора ему отходить от дел, скажут друзья. Пора, пора вызывать ему «дуровоз», захохочут недруги. А вот фигу вам всем!», с внезапной злостью подумал господин комиссар. «И на покой вы меня не отправите, и дело вы у меня не отнимете! Да я вам его и не отдам!»

«И правильно сделаете, шеф», вновь раздался в его голове тот же голос. «Спасибо вам за…»

– Гляньте, шеф, гляньте! – шепотом завзятой сплетницы произнесли над его ухом слева. – Вот это номер! Угораздило же Патрика, бг-г… ох, простите!

И говоривший сконфуженно замолчал.

– Что? Где? – откликнулся раздосадованный Фома.

– Шеф, видите кралю в черных мехах, которая к могиле подошла? Последней прибыла. Ее охранник цветы несет… видите? Прямо глазам не верится, да и только! Ох, беды бы не случилось.

Фома прищурился, чтобы получше разглядеть, и вновь едва не присвистнул. Роскошная длинноногая блондинка, туго затянутая в атлас, с декольте, позволяющим видеть «всю ее суть, без утайки» – казалось, не замечала никого вокруг и единственная не прятала лицо под густой вуалью. Один из ее угрюмых охранников установил на свежем холме огромную корзину с розами. Алыми, как запекшаяся кровь, и черными по краям – будто обугленными. Фома знал этот женский типаж: в синема их обычно убивают – эффектно, в первых же кадрах. А в жизни такая краля и сама тебя замочит и глазом не моргнет. «Непрост оказался друг наш Патрик, ох, как непрост», внезапно понял господин комиссар.

– Жена К***, хозяина казино и подпольной лотереи, – зашептали сзади. – Ох, шеф… беда будет.

– Не будет. Ее муж сегодня выпьет «упокойную» и, на радостях, разрешит одному-двум выиграть. Только сегодня, зато по-крупному. Потому как нервы дороже.

– Вам виднее, господин комиссар.

– Само собой, – подтвердил Фома.

Пять разверстых могил ожидали – господину комиссару, на минуту, показалось: и жаждали – наполнения. Скорее, хозяева… сюда! Фома перенес взгляд со священника, высокого, худого, в белых одеждах, нараспев читающего молитву, и двух служек, что следовали за ним по пятам, и снова встретился глазами с сержантом О*Брайеном. Взгляд господина комиссара говорил: я помню, я сделаю. Ник все понял и кивнул в ответ.

Наконец, священник произнес: «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen! (Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь!)» Троекратно прогрохотали ружья – и воцарилась звенящая тишина.

…Толпа, как река, разделилась на «ручейки». Люди медленно покидали скорбное место. Ворона, сидящая на одном из крестов, каркала вслед уходящим хрипло и со значением, будто изрекая мудрые банальности: жизнь коротка, вас тоже сюда принесут. Прах к праху, крра-кра.

Фома шел одним из последних. Перед ним продвигалась к выходу группа младших офицеров. Они энергично спорили, выбирая бар для поминок – разумеется, вечерних. Невольно прислушиваясь к их голосам, господин комиссар поймал себя на очередной нелепой, как ему казалось, мысли. «А день сегодня – совсем неподходящий для похорон. Какое солнце радостное, ласковое. На небе – а ни облачка, хоть обыщись. Улетит эта черная дура в перьях, и запоют соловьи… они всегда поют, когда ее нет поблизости. Своими ушами слышал. И такой день – для похорон? Да бывает ли для них подходящее время года и суток? Возможно ли оно вообще?» «А все-таки хорошо, что не было дождя. Согласитесь, шеф: двойное оплакивание – уже перебор, да и лежать потом в мокрой форме как-то невесело», произнес насмешливый голос.

Фома замер, как вкопанный, и завертел головой по сторонам. Позади – никого… Одна ворона, со злорадным интересом, наблюдала за ним. Фома зажмурился, пробормотал молитву и наспех перекрестился. Он хотел прибавить шаг, но одернул себя: «Савлински, постыдись!» – и заставил себя идти нарочито медленно. Сзади раздался мужской смех – добродушный, негромкий и очень печальный. А вскоре смолк… будто ничего и не было.

…Когда все люди разошлись, из-за деревьев появился пес. Могучий красавец, будто выточенный из камня или вылитый из серебра, местами черненого. Приблизился к первой из пяти могил и притулился к ее земляному «боку», тонущему в цветах. Именно здесь упокоился его бывший напарник, любимый хозяин и лучший в мире друг – сержант Патрик О*Рейли. Здесь надлежит быть и ему, псу – нести бессменную службу, охраняя вечный сон, вечный покой навсегда ушедшего.

***

День, который начинается с похорон твоих друзей, напарников, да просто отличных парней – день скверный. Отравленный печалью, как будто вымазанный черной краской. "Ребятишки", как часто называл их Фома Савлински, вернулись в Управление и теперь мыкались по кабинету, не в состоянии заняться чем-нибудь серьезным. Потом… чуть позже, думал каждый из них. Вот явится шеф – и тогда.

– Патрик О*Рейли пытался искоренить преступность, а вышло-то наоборот. Преступность искоренила его, – хмуро произнес громила-стажер Майкл Гизли, затаптывая окурок. – Семь пуль для него не пожалели. Щедрые, сволочи…

– Мир его праху и аминь, – вздохнул Джон Доу, третий раз уже складывая отчеты стопочкой.

– Полный аминь, – подытожил громила-стажер. – Окончательный и бесповоротный. Обжалованию не подлежит.

Он завертел ручками допотопного радиоприемника – бывшего вещдока, чудом прижившегося у них в кабинете. После шумов, хрипа, скрипа, смеха, пулеметной тарабарщины, произносимой женским голосом, напыщенных речей на иностранном языке, детского смеха и звона далеких колоколов (было время полуденного богослужения) – наконец, зазвучала песня. Красивая и надрывно печальная.

– То, что и требовалось, – ухмыльнулся довольный громила-стажер. – Любимая песня Патрика. Эта, как ее?

– «Дождливая среда»? – подсказал Джон Доу.

– Она самая.

Модная и потому всем изрядно осточертевшая песня, которую от души ненавидел громила-стажер Майкл Гизли. После такой не жить – повеситься охота, ворчал он. И укоризненно раскачиваться на глазах зевак и скорбящих родственников. Лицемеров скорбящих, угу – добавлял он.

Но лежавший – вначале в полицейском морге, на прозекторском столе, а теперь – в могиле на старом францисканском кладбище, тридцатилетний сержант Патрик о*Рейли – при жизни очень любил эту песню. Как мог этот красивый и веселый человек, любитель и сочинитель сочных анекдотов, улыбавшийся так ослепительно… как мог он по десять раз слушать «Дождливую среду»? Все знали: где Патрик – там смех, радость, а, значит, и утешение.

Не монтировалась с ним эта песня, думал Майкл Гизли. Ну, никак! Хоть ты застрелись! Какие темные, мрачные тайны скрывала душа его бывшего коллеги – самого светлого человека в Управлении полиции? Какие раны в ней гноились или кровоточили? Теперь уже не узнаешь, подумал громила-стажер. «Господи... ну, почему так? За что?! Послушай, а не сдурел ли ты, Господи?! А?» Майкла Гизли терзало какое-то болезненное, тяжелое недоумение.

А мужской голос, тем временем, выводил.

Я найду тебя –

и вновь потеряю,

теперь уже навсегда…

о, как это грустно,

о, как это страшно –

и неизбежно, совсем неизбежно.

Это случится ночью, когда пойдет дождь…

Там, где вечно идет дождь…

в городе без имени,

в стране без названия.

Я думал: моя душа из хрусталя.

Я думал: моя душа – сад цветущий.

Я мечтал: откроются райские врата –

и я увижу тебя, вновь увижу тебя.

наконец-то, ох, наконец-то, увижу.

Но я все еще стою на пустыре,

уже ночь – а я стою на пустыре.

Твой дом пуст и окна разбиты,

И вокруг него – мертвые птицы.

А в руке моей – прокисшее пиво.

Это случится ночью, когда пойдет дождь…

Там, где вечно идет дождь…

В городе без имени,

в стране без названия…

С людьми, потерявшими свое сердце –

на пустыре у фабричных труб.

Прозвучал последний аккорд. Громила-стажер Майкл Гизли опять вздохнул – и выключил радио. Нет, ему не понять.

***

Интерлюдия

Из несуществующей рукописи, никем и никогда не написанной

У Патрика О*Рейли (которого некогда звали совсем иначе) от рождения было все – абсолютно все, необходимое для счастья. Как говорили в старину деревенские старики: при рождении его поцеловали феи. Патрик рос, не зная ни в чем нужды, в роскоши и заботе. И как там в песне поется? «Но превыше хлеба – любовь». Да, одна бесконечная, всеобъемлющая любовь окружала его... всепобеждающая, черт бы ее подрал! Именно так, увы. Патрик жил на земле – будто в Раю. Шестнадцать лет чистого, концентрированного блаженства. А потом – все кончилось. Резко, будто оборвалось. Возможно, тем, кто ткал нити его судьбы, вдруг опостылели светлые, сверкающие краски. Слишком уж – светлые, слишком – сверкающие. Ненависть то была или зависть? Бог весть.