Текст книги "Кремовые розы для моей малютки (СИ)"

Автор книги: Вита Паветра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Мерседес только плечами пожала: о чем тут вспоминать?

– В день первого совершеннолетия упаковала в сумку свои документы – часть их накануне выкрала из бабкиной комнаты, из ее сейфа, пока старуха лично отвозила «особый заказ особому человеку». Еще тряпки взяла, вторые туфли, старые и удобные – в них удирать легко, блокнот, две ручки, пять фунтов – подарок Стрелиции на Рождество, еще какую-то чепуху, нужную в первое время. Но, главное, мамин сапфировый перстень. На память.

– Вы очень рисковали. Ваша бабушка могла и в полицию заявить о якобы краже. Перстень ведь дорогой? Я имею в виду, по своей стоимости.

– Я поняла, – сказала девушка. – Очень дорогой, антикварный. Семнадцатый век.

– Во-от! Я понимаю ваши чувства, но все-таки это было неосторожно. Как вы теперь, при случае, докажете свое право на него? Простите, сеньорита, но чувства к делу не пришьешь, – развел руками господин комиссар.

Мерседес улыбнулась.

– Одну гравировку вы уже видели, господин комиссар. Там внутри еще одна. Сейчас!

Мерседес двумя пальцами обхватила золотые лепестки, обрамляющие сапфир, с силой крутанула и потянула на себя. Раздался негромкий щелчок – и взгляду Фомы, изумленному и восхищенному, открылась широкая полоска золота, с надписью – «От жениха, Карлоса Альфредо Криштиану Лукаса Эштебана ди Сампайо, обожаемой невесте моей, Джулии Тирренс». И чеканные латинские слова, повторенные трижды: «Аmica mea». Возлюбленная моя…

– Карлос и Джулия ди Сампайо – мои родители. Верхняя, открытая, гравировка – дата их свадьбы.

– Весомый аргумент, – согласился Фома, возвращая перстень.

– Теперь вы меня понимаете, господин комиссар?

– Теперь понимаю.

– Бабке я оставила записку: «прости-прощай!» и чтобы не искала. Не вернусь. Потом сняла комнату у одной вдовы, нашла работу. Не бог весть что, да ведь не навсегда, заработок ерундовый, но с голоду все же не подохну. Правда, чтобы дожить до первого жалованья, пришлось поголодать.

– Как это? – не понял Фома. Или сделал вид, что не понял.

– Так ведь пять фунтов не резиновые, – засмеялась девушка. – Быстро кончились.

– И как же вы…

– А, ерунда. Там неподалеку одно хорошее кафе, и каждый вечер остатки к заднему входу выносят. Меня сначала, правда, чуть не побили местные… кхм, завсегдатаи. Потом жалели, делились. Раза два в церковь бегала – на воскресную раздачу хлебов. А до этого булочку в парке стащила. На скамейке она лежала, возле большой хозяйственной сумки. Хозяйка отошла куда-то, а я терпела, терпела, ела глазами, давилась слюной… да и не выдержала. Суховатая булочка, но вку-усная… ах! Мне даже изюминка попалось. Правда, всего одна, – засмеялась девушка.

«Наверное, голубям ту булку приготовили. Или воронам да воробьям», подумал Фома – и улыбнулся в ответ.

– Сейчас мы сделаем кое-что очень важное.

Выслушав его просьбу, девушка нахмурилась.

– Зачем это вам? – глядя исподлобья, спросила она.

Фома улыбнулся – ни дать ни взять, добрый дядюшка. Томас, который с интересом следил за происходящим, уставился на гостью.

– Никакого подвоха здесь нет, – успокоил ее Фома.

– Хм, ладно. Диктуйте.

Фома подвинул к ней лист бумаги и «вечное перо». Мерседес вздохнула, с сомнением глядя то на стол, то на своего собеседника, пожала плечами – и, наконец, приготовилась писать.

– Какой чудесный сегодня день: солнце светит, птички поют. И, главное: уже полдень – а еще ни одного трупа, – с радостной, бодрой интонацией продиктовал Фома.

Мерседес хмыкнула, но как полагается прилежной ученице, дописала все, до единого слова. Потом демонстративно положила «вечное перо» и вновь нахмурилась.

– Нихрена себе у вас шуточки, господин комиссар. Простите.

– Вы правы, дитя мое. Шутки у нас, полицейских, и впрямь никудышные. Что поделать, профдеформация, – развел руками господин комиссар. – Ох! Чуть не забыл: поставьте дату… вот тут, ага… и распишитесь. Чуть пониже.

Когда растерянная, ничего не понимающая, Мерседес передала ему листок, господин комиссар осторожно, двумя пальцами, взял листок с «диктантом» и пробежался глазами по строчкам. Отлично, просто отлично! Образец почерка есть, надо будет – пустим его в дело. И час тот уже близок… ближе, чем некоторые думают. Замечательно все складывается, думал господин комиссар; тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Написал сверху – «образец почерка мисс Мерседес ди Сампайо», а внизу – «заверил комиссар полиции, Фома Савлински». Дата, две подписи – и вуаля, готово! Очень довольный господин комиссар бережно опустил бумагу в чистый конверт, а тот, в свою очередь, в письменный стол. Три оборота ключа в узкой, деревянной дверце. Внутри та оказалась стальной – письменный стол служил господину комиссару сейфом. Очень простым, домашним – и все-таки надежным.

Насвистывая что-то легкомысленное, Фома прицепил ключ к собачьему ошейнику.

– Теперь ты за него отвечаешь, – подмигнул он. Пес внимательно глянул на своего новообретенного хозяина и друга, и сдержанно, негромко «бухнул». «Понял. Не подведу.»

Фома погладил его по голове и сказал, с улыбкой:

– А сейчас мы пойдем обедать.

Он поднял взгляд на девушку – та наблюдала за ним с тягостным недоумением. Диктует черт-те что, сам себе улыбается, щурится довольно, свистит… может, он того? Сбрендил от переутомления – у полицейских же много работы, всегда… и какой работы, черт бы ее побрал совсем. Странные люди работают в полиции, очень. А говорят – «невероятно умный, страшно проницательный» и тыды, и тыпы. Мерседес вздохнула.

Будто угадав ее настроение (или даже прочитав ее мысли – нет, ну а вдруг?), и желая развеять сомнения, одно другого нелепей, и минорный настрой, Томас опять «бухнул». Девушка очнулась. Вздрогнув, она уставилась на здоровенного пса, которого еще немного – самую малость! – побаивалась. Тот «бухнул» еще два раза и замотал хвостом. Будто вновь к ней обратился: не надо сомневаться. Верь этому человеку. Верь!

Мерседес робко улыбнулась в ответ. Медленно, очень осторожно, затаив (ох-х!) дыхание, протянула руку и погладила собачью голову.

Фома переводил взгляд со своей гостьи на пса – и обратно.

– Вижу, вы нашли общий язык. Отлично, очень рад, – и уже серьезным тоном добавил: – А насчет диктанта… Понимаю, слова мои звучат для вас цинично и шокирующе. Но ведь это правда: день без обнаружения свежего или «застарелого»… – господин комиссар едва не сказал – «с душком», но вовремя сдержался, – мертвеца – такой день прекрасен. Да-да, конечно-конечно… найдутся для нас и другие дела: тяжкие телесные повреждения, полученные в драке, при нападении или обороне, насильники – всех калибров и сортов, крупное и мелкое жулье, подобной мерзкой «плесени» так много, что всю можно перечислять долго. Почти бесконечно. И все-таки это не убийства. Выход для несчастного или несчастных худо-бедно всегда найдется. Порой, даже не один.

Убийство как уничтожение человека – это рубеж, за которым ему ничем не помочь. Это не под силу ни его близким, ни всем гуманистам мира, ни всем полицейским. Это как захлопнутая дверь, еще и заколоченная, впридачу. Наглухо заколоченная. Это переправа в одну сторону, еще древние об этом писали. Точка, поставленная в конце текста – свидетельских показаний или вынесения приговора. Финита ла комедиа! Приговор обжалованию не подлежит. Все, аминь!

От волнения у него запершило в горле. Фома закашлялся, кое-как справился с собой и завершил пламенную речь.

– Мой, ныне покойный, дед так говорил. «Убийство – это черта, проведенная огненным когтем Сатаны или его приспешников». Очень правдиво, хотя излишне поэтично.

«Уфф! Кажется, все», подумал Фома. «Убедил, не убедил… Бог свидетель, я честно старался».

Мерседес смотрела – и не узнавала сидящего перед ней человека, настолько он изменился. Наверное, с таким же пылом вещали некогда, замершей в трепете и волнении, толпе ветхозаветные пророки. Или новозаветные апостолы. Мерседес и сама только что слушала его, будто завороженная.

Внезапно Фома опомнился. «Господи, куда меня понесло? Сроду пафосом не страдал – и на тебе… Расхорохорился перед юной красавицей, старый ты хрен. Ладно, юность любит пафос. Идеализм, романтизм… и все такое прочее. Ишь, как смотрит: полурастерянно, полувосторженно.»

А Мерседес и впрямь глядела на Фому, широко распахнув и без того огромные глаза. Полурастерянно, полувосторженно. Ей казалось: этот совсем не тот человек, который…с ней разговаривал, шутил и смотрел строго и ласково, как на собственную дочь.

– Как вы думаете, дитя мое, Царство Божие на земле – это что такое?

– Я прогуливала воскресную школу, – шмыгнув носом, буркнула Мерседес.

Фома засмеялся.

– Открой страшный секрет: я тоже ее прогуливал. Мне там все казалось таким невыразимо скучным – ну, просто до зевоты. Один раз едва челюсть не вывихнул. Поступки святых угодников я считал либо странными, либо глупыми. Взрослые люди – а так по-идиотски себя вели. Кто-то из них казался мне, ребенку, отпетым трусом: врагам нужно сдачи дать, а он мямлит что-то и сопли жует. Кто-то казался задирой – совсем, как мой нынешний стажер, Майкл Гизли… вот уже в каждой бочке затычка, силушки и азарта не занимать, ума хватает, даже многовато, зато разума – нет, еще не «наросло».

И мне об этих соплежуях слушать, мне это учить? Пф-ф! Скучал я тогда безмерно. Многого не понимал, – господин комиссар вздохнул: – да и сейчас вряд ли все в той «науке» правильно понимаю. Правда, годы… нет, десятилетия спустя, кое-что до меня все-таки дошло. Кажется, я понял главное.

По моему разумению, Царство Божие на земле настанет, когда исчезнет полиция. Нет, не по приказу какого-нибудь очередного идеалиста-недоумка, гуманиста-пустобреха или странной фантазии, прямо скажем, губительной – очередного правителя. И не потому, что в результате катаклизма (одного или многих) исчезнут все люди – и полицейские, в том числе. О, нет, нет! Просто в один, истинно прекрасный, день полиция вдруг станет абсолютно не нужна, потому что люди увидят: зло – крупное и мелкое – более не существует. И теперь никому и никогда даже в голову не придет причинить вред ближнему своему – из корыстных побуждений или ради жестокого развлечения. Исчезнет и равнодушие, что оседает и приживается, прочно – не выкорчевать! – в иной человеческой душе. Исчезнет и «кривая мера», которой столько веков мерили – да и сейчас пытаются, что скрывать! – измерить границы добра и зла. Потому как милосердие, измеренное «кривой мерой», оборачивается своей противоположностью, обыденной и потому страшной: абсолютным попустительством злу.

Мерседес потрясенно молчала. И этот человек служит в полиции? Да где – в «убойном» отделе?! Ему бы проповедовать с кафедры, в самом большом и великолепном городском соборе, посвященном его небесному тезке. Вот там бы – в самый раз.

Тут Фома мысленно глянул на себя со стороны: суровый, многоопытный комиссар полиции вещает нечто (как язвительно сказал бы Майкл Гизли, «дико филозофическое») прелестной девушке, а та – внимает, затаив дыханье. Сюжет для синематографа. Хоть ты бери да снимай! Классический сюжет, банальный до зубовного скрежета – дева в беде. «Но она и впрямь туда попала», одернул себя Фома. «Успеть бы спасти, только бы успеть. Нет, дитя, ты не пересечешь тот самый рубеж, я не позволю.»

– Надо же, целую проповедь вам прочел. Увлекся, – покачал головой Фома. – Ладно! Высокие материи это хорошо, но обед – дело не менее серьезное. Поэтому сейчас мы пойдем обедать. Чай будете красный, белый или черный? – спросил Фома.

– Черный, пожалуйста.

– Вот и хорошо, я вчера как раз новую пачку купил. У меня редко гости бывают, но все-таки бывают. Запас нужен, правда?

– Конечно, – машинально согласилась девушка. Не могла не согласится.

Фома искоса глянул на свою гостью: кажется, почти «оттаяла»…бедная девочка. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Хорошо, что он эти проклятые пирожные не купил, а ведь мог, мог. Ладно, сухариками с изюмом обойдемся, да и пирог с мясом отменно приготовили.

Согнув правую руку калачиком, Фома слегка поклонился изумленной девушке. Мерседес осторожно взяла под руку этого необычного человека, совсем – ну, ни капельки! – не похожего на полицейского. Насколько она могла судить, конечно. И, как будто на праздничном светском приеме, они чинно направились в кухню.

– Томас, тезка, не отставай! – через плечо бросил Фома. И пес радостно залаял ему в ответ.

[i]Послание апостола Павла к коринфянам

[ii] Фома и Томас – два варианта/аналога одного имени

[ii] «Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное».

Глава 18

Анну отвели в роскошную палату, более напоминающую номер-люкс дорогого столичного отеля, помогли раздеться и уложили в постель. В эту ночь она спала так, будто ее опоили маковым настоем. Однако снились ей не спокойные – тревожные, страшные сны. Да-да, опять… Как будто вернулась она в прелестный фарфоровый домик миссис Тирренс. А комиссар полиции, который спас ее, выдернул из кошмара, никогда и не существовал. Он ей приснился, а потом… растаял. Просто-напросто! Поэтому стоило Анне закрыть глаза, как она вновь оказывалась между сном и явью.

Ночь выдалась ясная. Благоухали розы и резеда. Белели резные ажурные стены беседки в глубине сада. Слева, по дорожке из самоцветов, прошмыгнул какой-то зверек. А, может, ящерица. Может, подумала Анна и обрадовалась, что толком не разглядела ничего: этих юрких расписных тварей с блестящими глазками она с детства боялась. До дрожи, до истерики… Бог весть почему, но все-таки. Белесые мотыльки кружились вокруг зеркального шара у самого входа в дом. Их влекло дробящееся в стеклянных гранях отражение полной Луны.

Как хорошо, подумала Анна, красиво и покойно…

…будто на кладбище. Тут она вздрогнула. Откуда взялась эта дикая мысль – сейчас, здесь?! О, господи… Анна подняла глаза к небу. Луна продолжала скалиться с высоты. Захлопнув окно, Анна помотала головой, гоня наваждение. Спасть, спать, спать! И поскорее!

У всех роз в этот раз почему-то появились человеческие лица. Юные, зрелые, старые… всякие. Но все одинаково любопытные, почти все ехидные и даже злорадствующие. Как зрители – в партере театра или в синема. Они хихикали, хохотали, дразнились и, время от времени, начинали вопить в голос:

– Мы тоже, тоже были людьми. Нас всех уморила Сладкая Бабушка. Это очень весело и совсем, совсем не больно. Ни капельки, аха-ха-хаа! Ах-ха-ха-а! хаха-ха-а! Хи-хи-хи!

Ближайшая из роз потянулась к Анне, обвила ее шею гибким стеблем, колючки его вонзились под кожу девушке, и с белых лепестков тут же закапала кровь. Капель становилась все больше и больше, они барабанили по листве и камням дорожки.

– И ты будешь с нами, и ты! – вопила роза. – Аха-ха-ха-а!

– Будешь, будешь, будешь! – злорадно верещали другие цветы, перекрикивая друг друга. Они стали уже не белыми, не алыми – почти черными. Обугленные края лепестков и рвущееся изнутри адское пламя. Злое и ненасытное. И вот уже несчастная, испуганная девушка стоит посреди лужи крови – все прибывающей и стремительно темнеющей по краям. Кровь закапала и с других цветов и бутонов. Они тянулись к Анне – и шептали, шептали, а потом… потом опять завопили все разом.

Анна скривилась от боли – в ее голову как будто воткнули тысячу невидимых игл. Раскаленных! Глотая слезы, девушка с ужасом видела: небо тоже стало алым. Как если бы в него плеснули краской или свежей кровью. Она хотела уйти, убежать – куда угодно, лишь бы поскорей! Скорей! Господитыбожемой…

И не могла. Отказали ноги, превратившиеся в два каменных или бетонных столба. Сознание мутилось от ужаса, в мозгу испуганной птицей билось, трепыхалось одно слово – «неотвратимость».

Анна только смотрела расширенными глазами на творящийся вокруг нее кошмар. А потом – наконец-то, не выдержала. Как мертвая, рухнула она окровавленные камни дорожки. Рухнула и нет… не проснулась, а вновь упала в сон. Как будто одна сумрачная, туманная дверь медленно закрылась, а другая, не менее сумрачная, туманная – распахнулась, затягивая в себя ошеломленную девушку.

Анне снилось, что сон кончился, она открыла глаза и увидела перед собой… брата. Ее милый, любимый, ее неизменно добрый Патрик явился к ней вновь. Правда, сейчас он пугал ее. Страшные, очень странные слова говорил он. Анна слушала их – и не верила, не хотела верить, не могла.

Почему ты моя сестра?

Почему ты не умерла при рождении или не родилась уже мертвой?!

Почему Он наказал меня – тобой? Почему?!

Того, который всегда чтил волю Его, не боялся – но любил благоговейно, почитал – как сын отца своего единокровного, и готов был принять все, все – но не эту муку, только не эту!

За что Ты наказываешь меня, Отче? за что?.. за что-о-о?!

Патрик внезапно оказался рядом с ней, обнял с такой силой, что казалось – кости ее хрустнут под его руками. Он целовал ее – и девушке казалось: каждый поцелуй, будто укус или ожог, а на место укушенное или обожженное – льется кипяток. А он продолжал твердить: почему ты моя сестра, почему?! Это не любовь, пришла мысль, это одержимость – похожая на угли адовы, горящие угли. Анна сопротивлялась, как могла, но силы были неравные. Внезапно простыни под ними – белого шелка – начали быстро зеленеть. Анна, в ужасе поняла: они… превращаются в траву – и вот уже земля разверзлась под ними, они съезжают вниз, вниз… падают так стремительно, что захватывает дух. Анна пытается зацепиться хоть за что-нибудь, чтоб удержаться от падения в эту бездну. Она сломала ногти до мяса, пытаясь ухватиться за торчащие корни деревьев, они выступали – как человеческие руки, они пытались столкнуть ее вниз. А потом брата и сестру, с головой, засыпало землей. Анна поняла, что обречена, и вот уже трава начинает прорастать сквозь ее тело. Все больше, все сильней, все гуще.

И тьма опустила над ними свое черное покрывало. Анна поняла, что лежит в гробу. Кричит и бьется. А брат – ее «милый, милый Патрик», обнимал ее еще крепче, целовал и хохотал… гром и тот гремит тише. Адский смех, адский ужас. И вырваться из его объятий невозможно.

– Мне все равно, где быть – в Раю ли, в Аду… лишь бы рядом с тобой. Анна, amica mea!

Наконец, она выдохлась, закрыла глаза – и проснулась, вся в липком поту. Батистовая рубашка ее вся измарана сырой землей и глиной. Нет-нет, это морок… злой, страшный сон. Дрожащими руками Анна ощупала себя… живая. Лежит на чистых шелковых простынях не в гробу, не в сырой земле. Живая… какое счастье.

…Когда к ней утром пришла внимательная, улыбчивая медсестра, то увидела – ее подопечная застыла перед большим, в рост человека, зеркалом. Улыбается – робко, недоверчиво. Будто не в силах отвести взгляд от своего изображения. Не в силах поверить – она здесь, здесь, а все ужасы – сон, не более.

В тот же день, господин комиссар позвонил доктору Уиллоби, справиться о самочувствии леди Анны.

– Ей стало легче, господин комиссар. Но…

Он замялся, тяжело вздохнул. Пауза грозила затянуться надолго.

– Доктор Уиллоби, не томите!

– Я постарался сделать все возможное за столь короткий срок. А, ладно. Между нами говоря, господин комиссар…

Фома насторожился.

– Боюсь, что леди Анна никогда не вернется к себе прежней. Нет-нет, она сможет вести подобающий ей образ жизни, она вполне интеллектуально сохранна, но испытала чересчур сильное потрясение. Причем, оно имело повторяющийся характер. И теперь отношение к ней должно быть предельно бережное, во избежание возможного рецидива.

– Доктор Уиллоби! Если можно – проще и короче! – не выдержал Фома.

В трубке осуждающе вздохнули.

– Никаких повторных потрясений. Немаловажное условие, которое может показаться вам нелепым и даже смешным – никаких белых роз. Ни в коем случае! Однако от этой «смешной нелепости» здоровье леди Анны может вновь резко ухудшиться. Поэтому я отправлю с ней дипломированную медсестру, с подробными инструкциями. Разумеется, за дополнительную плату.

«Разумеется», с иронией подумал Фома. А вслух произнес:

– Благодарю вас! Не могли бы вы, когда вашей подопечной станет чуть полегче, привезти ее к нам, в Управление? Разумеется, предварительно я вам позвоню.

– Разумеется, господин комиссар, – ответил доктор Уиллоби. Помолчал немного и добавил: – Знаете, а ведь она еще легко отделалась. Судя по ее признаниям, еще дня два-три – и прекрасную леди ожидала бы вначале смирительная рубашка, затем, после длительного курса лечения – пожизненное заточение в сверхкомфортабельной палате. Под постоянным наблюдением доктора. Видите, я ничего от вас не скрываю, господин комиссар. Разумеется, она сильная личность, у нее очень крепкий организм, но даже очень сильного и крепкого можно свести с ума, если хорошенько постараться. А, вот еще! Господин комиссар, леди Анна постоянно упоминает пирожные – крохотные такие, для состоятельных господ. «Кремовые розы для моей малютки». Мы трижды делали анализ ее крови – чисто, как ни странно. Хм!

– У меня к вам огромная просьба – пожалуйста, сделайте повторный анализ.

– Хм! – ответили на другом конце провода. После чего доктор Кларенс Уиллоби простился с господином комиссаром как-то очень поспешно. Фоме только и оставалось, что гадать – исполнит его просьбу «мастер по починке сломанных мозгов» или пренебрежительно откажется.

Господин комиссар еще не знал, что через каких-нибудь полчаса он временно забудет о судьбе леди Анны. И причина этого забвения будет не менее страшной и, главное, неотвратимой. Всего через каких-нибудь полчаса…

Рослая, крупная женщина остановила белый пикап возле Управления полиции. Надо выйти, говорила себе она, ведь не зря гнала машину через весь город… сейчас же выйти, надо, надо, надо. Внезапно перед ее мысленным взором появилась нерадостная картина многолетней давности. Да что говорить… просто горькая. Жаль, что нельзя вынуть ее из памяти, как вынимают железный осколок из тела, ни один доктор не возьмется за подобную операцию. И стереть невозможно. Да и нечем, увы. Вот беда какая…

…Это было воскресенье, приемный день. Хмурое небо, мелкий дождь, орущие за окнами вороны – декорации для злой сказки с очень плохим концом. Две истощенные, голенастые и высокие не по возрасту, девочки сидели в зале для гостей – рядышком, держась за руки. Обе в убогих чистеньких платьях, с аккуратно заплетенными жидкими косичками. Некрасивые, неказистые, в придачу, еще и немые. Люди приходили и уходили, и снова приходили… Уносили младенцев и уводили детей постарше, которые цепко держались за руки новых родителей. Но этих двух девочек – почему-то никто не хотел брать и уводить в «счастливое завтра». Их всякий раз как будто не замечали, заметив же – кривились, сострадательно или брезгливо на «это двойное убожество!» И теперь эти девочки больше не улыбались, пытаясь понравиться. Они просто не верили, что с ними может произойти что-то хорошее – и смотрели на людей равнодушными глазами, обреченно. Так смотрят на людей щенки – беспородные, некрасивые, совсем не милые и не забавные – а, значит, и никому не нужные. Что их ждет: утопят, закопают живьем или просто выгонят, на голод, мучения и смерть, мгновенную или долгую – ничего этого уже не изменить. Собачьи дети не ждали от мира добра, дети человеческие, Фрида и Хильда Петерссон – его тоже совсем не ждали.

Именно в тот день в приют для подкидышей явилась миссис Тирренс – и забрала их с сестрой. А, значит, и спасла. Конечно, она ни за что не расскажет об этом человеку, к которому пришла сюда – немолодому, с проницательными серыми глазами. Ведь это все равно, что попытаться ложкой вычерпать душу или отрезать кусок своего сердца. Она похоронила эти воспоминания в глубине памяти, думала – надежней некуда. А, глядишь-ты, опять выползли…

Она любила сестру, она любила хозяйку, поэтому сейчас ее сердце рвалось надвое. Больно-то как… очень больно. Будто бы режут ее сердце надвое, медленно… раскаленным гвоздем. Режут его, режут… никак не разрежут пополам. Она жила счастливо все эти годы и давно забыла, что бывает – вот так.

Она не хотела идти, ведь это значило – предать такую заботливую и милосердную хозяйку. Их доброго ангела-хранителя.

Она не могла не прийти, ведь это значило – предать сестру, оставить ее убийцу без наказания, ее смерть – неотмщенной.

Ее сестры, ее Глории Великолепной или Фриды, милой Фриды – талантливой, нежной и доброй, но главное – очень, очень красивой. Лучше нее, Хильды, напрочь лишенной каких-либо умений и такой неказистой – лучше во сто крат. Она пыталась понять – зачем хозяйка так поступила, ведь они были ей так преданны, так ее любили… зачем, зачем?! Они каждый день и час платили добром за ее добро… зачем же, зачем?! Нет, это непостижимо. Значит, иного выхода у нее нет. Ах, если бы она могла сейчас упасть замертво! Как это было бы хорошо… неправильно, но хорошо, так легко и просто. И страшный выбор ей делать бы уже не пришлось.

Она вышла из машины. Тяжело вздохнула, с упреком взглянула на небо – и переступила порог Управления полиции.

Когда нелепая женская фигура возникла в дверном проеме его кабинета – у господина комиссара похолодело на сердце. Ох, и скверное предчувствие! На этот раз Хильда Петерссон – она же Стрелиция Королевская – не походила на героиню синема или сказки. Теперь ее можно было выделить в толпе, исключительно, из-за немалого роста. Все остальное – скромное, «глухое», платье, грубые угольно-черные чулки и туфли – самые заурядные. Только руки необычные для женщины – грубые, натруженные, очень крупные и сильные – почти, как мужские.

– Добрый день! Мисс Хильда Петерссон? – и, когда та кивнула в ответ, улыбнулся: – Прошу вас, присаживайтесь.

Ее реакция поразила господина комиссара: великанша сделала книксен и, боязливо глядя на полицейских, осторожно присела на краешек стула.

– Уважаемая мисс Петерссон, я в курсе, что вы не способны озвучить свои мысли. И сурдолог болен, к сожалению. Ничего страшного! – торопливо добавил он, видя ее расстроенное лицо. – Я буду задавать вам вопросы, которые станет записывать мой помощник, сержант Шамис, а вы будет писать ответы. Потом вы прочтете их внимательно и поставите дату и свою подпись. Вы согласны?

Она потупилась и закивала опущенной головой: да, конечно, разумеется!

– Самуэль, дай мисс Петерссон бумагу и ручку.

Слезы потекли по ее впалым щекам, а натруженные рука безостановочно выводила: «Убила Глоричку мою убила убила убила убила убилаубилаубила…» Веки ее опухли: видно было, что до прихода сюда, она рыдала не один час. Слезы и сейчас застилали ее глаза, и потому буквы сливались, налезали, наплывали одну на другую, но прекратить писать она не могла, никак не могла остановиться, никак, нет-нет-нет… И несчастная все писала: повторяя одно и то же слово – «убила».

Господин комиссар потянулся через стол и накрыл ее руку своей. Кисть несчастной мелко-мелко дрожала, пальцы будто судорогой свело. Постепенно, очень медленно они разжались, и ручка, с негромким стуком, упала на дощатый пол.

– Мы накажем убийцу вашей сестры, – сказал Фома, не отпуская руки несчастной женщины. – Обещаю вам, мисс Петерссон. Я вам – обещаю.

И тут ее бледные, вечно неподвижные губы внезапно ожили. Они – разомкнулись. Они дергались, извивались, обнажая неровные зубы и розовые десны, они кривились… казалось ожила деревянная или глиняная маска. Видно было: каждое движение давалось ей с огромным, просто неимоверным, усилием.

Присутствующие офицеры, в ужасе, переглянулись. Странная тетка, жуткие гримасы. Что ж ее так корежит? Приступ у нее, что ли?

А Фома улыбнулся. Он-то понял: несчастная женщина благодарила его за подаренную, пока еще робкую, надежду и пыталась сказать ему – «спасибо, господин комиссар!»

– Кто это сделал? – спросил Фома.

Гостья судорожно вздохнула и написала – «хозяйка, миссис Тирренс».

– А теперь, мисс Петерссон, опишите все подробно.

Она стала писать: сегодня приемный день, в их усадьбе много народу – магазинчик полон, они с Глорией забегались, даже хозяйка – и та помогала паковать «кремовые розы» и пирожки. Одни покупатели уходили, другие приходили. Глория пошла за новой партией в дом, на кухню. И пропала. Хозяйка стала сердиться, пошла следом за ней, через некоторое время вернулась. «Работай здесь», сказала она, «Глория очень занята, вернется позже». Через полтора часа, когда покупатели разошлись, обеспокоенная Стрелиция пошла в дом…

… и, на кухне, возле стола чуть не упала, споткнувшись о что-то твердое. Башмак. Ох, достанется им за такое! Разбрасывать обувь – и где?! Она глянула вниз… и окаменела. Сестра лежала на полу, скорчившись, руки вывернуты, пальцы скрючены, лицо – милое, нежное лицо – исказила страдальческая гримаса. Запах рома мешался с запахом рвоты – Стрелиция разглядела несколько подсыхающих лужиц на полу. И рядом – пустую фляжку, в которой ее сестра хранила свой любимый ром. Пропитку для «бисквита». Стрелиция не могла, не хотела верить глазам! Она дотронулась до щеки сестры – та была уже холодной. Доктора не помогут, тут нужен могильщик – сказала бы хозяйка. Размазывая слезы по щекам, Стрелиция бросилась через сад к машине – и вот, приехала сюда…

Она закончила писать и отдала листок господину комиссару. Тот прочитал. И внезапно его осенило… а почему бы и нет, подумал Фома. Быстро достал из стола картонную папку, вытащил фотографию и показал ее гостье.

– Мисс Петерссон, вы знакомы с этим человеком?

Она взглянула на фото – и вздрогнула всем телом… и быстро, быстро застрочила.

…История, рассказанная Хильдой Петерссон (или Стрелицией Королевской), оказалась и простой, и неприятной, в равной степени. Постоянный заказчик, Чарльз-Маурицио-Бенджамин Смит не нашел ничего веселее, чем подшутить над этой бедолагой. Делал вид, что влюбился, что сохнет и спать не может из-за мыслей о «милой Стреличке!» – так и выманивал у нее дорогие пирожные бесплатно. Бедолага прощала его грубоватые шутки: «что за баба, щипать твой зад – все равно, что зад каменной статуи». Считала своим женихом, не подозревая, что это шутка, всего-то «легкая, забавная, гы-гы-гы!», шутка.

В тот вечер он сказал: «Давай, покажи мне все тут, невеста, бг-гг!» Она и показала: они почти весь дом – там, где позволяла миссис Тирренс. А потом случилось то, что случилось. «Привела его в подвал. Там Комната, в ней – Красота. Особая, не для всех. Я думала, он обрадуется, красота же, а он – испугался», написала Хильда-Стрелиция. И, подняв глаза, выжидающе замерла.

Фома прочитал внимательно, потом улыбнулся и кивнул – продолжайте, мол. Хильда-Стрелиция продолжила свой «рассказ». И писала, писала, писала… очень быстро. Ручку она зажала в кулаке так, будто бы хотела проткнуть бумагу насквозь.

«Он заметался, уронил старого господина, тот рассыпался… на шум явилась хозяйка, начала ругаться. Он угрожать стал, обзываться: вызову полицию, вы, говорил он, старая ведьма, преступница. Обзывался долго. Хозяйка его уговорила выпить чаю с пирожными. А мне велела собрать старого господина заново. Я и собирала. Потом – усадила назад, в кресло. Полюбовалась немного. Птичек еще поправила, они тоже красивые».