Текст книги "Счастье подождет до завтра (СИ)"

Автор книги: Виолетта Крауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 7-3

Глава 7-3

* * *

Реальность возвращалась медленно. Словно я постепенно всплывала из густого и вязкого киселя. И чем четче я осознавала себя и свое тело, тем сильнее болела голова. Ее словно что-то сдавливало. И что-то мешало открыть глаза.

Тело показалось мне каким-то свинцовым, неповоротливым, неуклюжим, не хотело подчиняться. Рядом кто-то что-то бубнил. Монотонно, неразборчиво и раздражающе. Как бьющаяся в стекло осенняя муха, когда за окном уже давно облетела листва и по законам природы крылатой нахалке давно уже пора было уснуть. Этот отупляющий бубнеж вызывал у меня тихое бешенство, усиливал головную боль и подталкивал вскочить и пинками выгнать того, кто не дает утихнуть отбойному молотку в моей голове. Но пока у меня не получалось даже поднять руку, чтобы разобраться с тем, что давит на мою несчастную голову.

Я барахталась и барахталась, без конца повторяя попытки поднять руку, подчинить себе тело. Одновременно пыталась вспомнить, что со мною произошло, где я и почему.

Память в отличие от сознания вернулась как-то резко и одномоментно. Я вспомнила аэропорт, прощание с адвокатом, непривычно притихшего сына и кулак мужа, летящий в лицо. Димка! Осознание того, что мой сын сейчас может быть один и непонятно где, сработало почище любого катализатора или ускорителя.

Я рывком села. Назойливый бубнеж тут же утратил свою монотонность.

– Мама!

– Юля, вам нельзя вставать!

Тревога в дух голосах – адвоката и сына – полоснула по туго натянутым нервам. И я наконец-то сумела открыть глаза. Все сразу встало на свои места. Я огляделась: небольшая комната, задернутые светлые шторы на окнах, приглушенный свет, белая входная дверь в углу, перепуганное личико сына и трубка капельницы, тянущейся к моей руке. Свободной рукой я потянулась поправить то, что давило на голову. Но мою руку кто-то перехватил:

– Не нужно, не трогайте повязку.

Валлиуллин. Голос мягкий, вкрадчивый и… виноватый. Не поняла?

В этот момент сбоку открылась входная дверь, впуская женщину в медицинском костюме, белоснежной шапочке и маске. При виде нашей скульптурной композиции она на секунду замерла, а потом возмутилась:

– Кто разрешил вставать? Господин Валлиуллин, вам что доктор сказал? Вы можете дождаться в палате, пока пациентка придет в сознание! А вы что делаете?

Она решительно шагнула к кровати, на которой я сидела, отстранила в сторону адвоката, который, как оказалось, стоял у изголовья, и мягко, но непреклонно заставила меня лечь обратно.

Головная боль мгновенно усилилась. И я опять потянулась к голове рукой. Но медсестра перехватила мою ладонь:

– Повязку снимать нельзя.

Повязку? Артур тоже что-то об этом упоминал.

– Какая повязка? Зачем она мне?

Свой собственный голос я с трудом узнала: сиплый, ломкий, еще и в горле дерет.

В глазах медсестры появилось сочувствие:

– При падении вы сильно разбили голову. Пришлось наложить пару швов. Не волнуйтесь, все заживет, будете, как новенькая. Но придется немного потерпеть. Последствия сотрясения мозга крайне неприятны. Так что ложитесь и отдыхайте. Вам нужен покой.

Мне, как маленькой, поправили подушку и одеяло. Совершенно дезориентированная, я только и смогла, что пожаловаться на головную боль. Сопротивляться и что-то требовать сил не было. Да и что требовать, я не знала. Все как-то перемешалось. И я ощущала себя воздушным шариком на сильном ветру.

Медсестра заглянула озабоченно мне в лицо, проверила капельницу и предложила:

– Я вам сейчас сделаю обезболивающий укол. Потерпите немного. А вы, господин Валлиуллин, – она повернулась к тихо стоящему адвокату, который прижимал к себе Димку, – забирайте мальчика и уходите. Сегодня вам тут точно нечего делать. Больной нужен покой.

– Хорошо. Мы сейчас уйдем. Еще пять минут, пожалуйста. Есть вопрос, который откладывать нельзя.

За маской не было видно, но мне показалось, что медсестра недовольно поджала губы.

– Хорошо. Но не больше.

Она вышла, тихо прикрыв за собою дверь.

Артур быстро шагнул ко мне ближе. Я хотела вновь сесть. Но на этот раз у меня не вышло. Не хватило сил. И на малейшее усилие голова отзывалась сумасшедшим фейерверком боли.

– Юля, лежите, все будет хорошо. Я решу все вопросы, связанные с лечением. И… Юля, я воспользовался документами, которые были подготовлены для Германии, и как ваш адвокат выдвинул обвинение против вашего мужа в нанесении…

Я испуганно вытаращила глаза, позабыв о головной боли:

– Юрку арестовали?

Валлиуллин поморщился:

– Он, скорее всего, уже дома. Его брат, хоть и нотариус, но не совсем дурак. Но не это сейчас важно. Потом решите, что вы будете делать со своим браком и как вообще будете дальше жить. Сейчас важно другое. Вам пока нужно оставаться в стационаре под медицинским наблюдением. Удар Юрия застал вас врасплох, вы потеряли равновесие и при падении разбили голову. У вас рана и сотрясение мозга. Мальчика из аэропорта я забрал. Но что делать дальше? В больнице ему оставаться нельзя. Вам есть с кем его оставить до выписки из стационара?

Я растерянно обмякла на кровати. Димку оставлять было не с кем. О Юрке и свекрови мне даже думать не хотелось. Родственников с моей стороны не было. А подруги… После истории со смертью мамы и предательством Глеба я как-то незаметно осталась совершенно одна. Словно в вакууме. А потом центром моей вселенной стал сначала сын, потом рядышком появился Юра, который защищал нас с Димкой и прикрывал своим именем от людской злобы. И вот теперь, когда со мною случилась беда, мне некому было доверить сына. В глазах закипели слезы.

Валлиуллин шумно вздохнул, присел у кровати и взял меня за руку:

– Юля, не реви. Я понял, оставить Димку не на кого, кроме как на родственников мужа.

Я хотела кивнуть, но у меня не получилось. Валлиуллин снял очки, тщательно и медленно протер стекла, и со вздохом надел их назад. Я как-то машинально отметила, что без очков он выглядит совсем молодым, едва закончившим обучение юнцом. А еще беззащитным. Словно очки – его броня от всего мира.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Понурый Димка примостился с другой стороны кровати и осторожно поглаживал меня по ноге поверх одеяла. При виде сына у меня сердце сжалось. Ну не могу я отдать его свекрови! Просто не могу! Ему там будет плохо! Про все остальное даже вспоминать не хочется.

Вернулась опять медсестра. На этот раз со шприцем в лотке.

– Вам пора, господин Валлиуллин. Ваши пять минут давно истекли. Освободите, пожалуйста палату!

Я дернулась, чтобы удержать, не отпустить сына, но медсестра сердито поймала меня за плечо:

– Да что же это такое! Вам лежать нужно! – Она повернулась к адвокату: – Господин Валлиуллин!..

Юрист аккуратно подтащил к себе Димку:

– Не ругайтесь, мы уже уходим. – И мне: – Юлия, отдыхайте и поправляйтесь. За сына не волнуйтесь. Диму я заберу пока к себе. До вашего выхода из больницы.

Глава 7-4

Глава 7-4

* * *

Последующие три дня для меня смазались, словно я наблюдала за событиями через смазанное вазелином стекло. Под капельницей я пролежала почти сутки. Но и потом, когда ее отключили, я вела больше растительный образ жизни: спала, ела, посещала ванную. И много думала.

Для себя я все решила. Не зависимо от того, как решится вопрос с наследством покойного Шульца, от мужа я ухожу. Похоже, все это время я с упоением носила розовые очки, не замечая истинных качеств того, с кем делила жизнь и судьбу. Юная и напуганная, я с большой радостью и облегчением спряталась за его широкую спину от всех невзгод и проблем. А вот кому эта спина принадлежала – разглядела только сейчас. И да, я не верю в старинный русский постулат: если бьет, значит – любит. И считаю, что, если бьет, значит – не уважает. И уважать уже никогда не будет. Более того, по однажды проторенной дорожке повторно пройти куда легче, чем вновь проложить путь. То есть, если уже есть прецедент, то следует ждать повторения. А меня это не устраивало. Защитить меня и Димку от произвола некому. Спрятаться мне тоже негде.

Отсюда рождалась первая проблема: чтобы уйти от мужа, мне нужно где-то жить. Хотя бы временно. А у меня ничего не было. Мамину квартиру давно продали. И деньги вложили в ту квартиру, в которой мы жили до недавнего времени. Родственников и подруг нет. Конечно, наша с Юрой квартира – это совместно нажитое имущество. Но я уверена: скорее снег выпадет в августе, чем Юрка добровольно и быстро продаст эту квартиру, чтобы отдать мне деньги. И особого благородства, чтобы оставить эту квартиру нам с Димкой, я тоже за ним не замечала. Все это означало только одно – суды. И неизвестное количество времени, которое еще нужно где-то прожить.

На этом месте у меня неизменно начинала болеть голова. У меня не было решения проблемы. И чтобы найти его, это решение, было очень мало времени. Да еще и Димка сейчас находился на иждивении у совершенно чужого человека.

Адвокат приходил ежедневно, по вечерам. Приносил соки и фрукты. Непринужденно рассказывал о том, что еще натворил Димка в его квартире. Хотя, больше, конечно, болтал Димка, счастливый от того, что никто не запрещает ему сидеть целыми днями в интернете.

На третий день вечером, выдав мне отредактированный и смягченный пересказ Димкиных шалостей, Артур вдруг непринужденно поинтересовался:

– Юля, ты уже думала, что будешь делать дальше?

Обнимаясь с сыном, я расслаблено посмотрела на мужчину и пожала плечами:

– Найду работу и буду дальше жить.

Мужчина досадливо крякнул.

– Я не об этом. – Он посмотрел на пригревшегося воле меня Димку: – Дима, хочешь еще и мой планшет привести в негодность?

Мы с Димкой возмущенно подскочили одновременно:

– Как в негодность? – Ахнула я.

– Я ничего не ломал! Он и был такой!

Димкиному возмущению не было предела. Но Валлиуллин только хихикнул:

– Ага, телефон счел, что тачскрин ему больше не нужен.

– Дима что-то разбил? – Я взволнованно приподнялась, разглядывая нахохлившегося мальчишку. – Он обычно очень аккуратный и бережливый. У него даже детские игрушки целые!

Улыбка пропала с лица Валлиуллина. Он поднялся со своего места, выудил из оставленной у вешалки сумки планшет и наушники и повернулся к Димке:

– Дима, тут мультиков нет, но есть крутые гонки, хочешь?

Я несколько недоверчиво наблюдала, как у сына загораются глаза. И как он тянется к чужому гаджету. Когда пальцы сына удобно ухватили корпус, адвокат серьезно предупредил:

– Только без наушников игру не включать! А то и меня, и тебя выгонят из больницы за нарушение дисциплины.

Димка охотно схватил наушники, сунул их в уши и подключил к планшету. Артур помог запустить игру. Через минуту мой сын был полностью потерян для мира, с азартом управляя машинками на трассе, или где там происходило действие.

Артур чуть виновато улыбнулся:

– Прости. Но я счел, что этот разговор не для Димкиных ушей. Ну не выставлять же его в таком случае в коридор?

Я согласно кивнула, настороженно глядя на мужчину. И почему я уверена, что ничего хорошего сейчас не услышу?

– Юля, я повторю свой вопрос: ты уже решила, как будешь жить дальше?

Как-то очень незаметно и плавно мы с Артуром перешли на «ты». Возможно, этому поспособствовало мое беспомощное положение. А возможно, я просто что-то проглядела в силу своей природной близорукости в отношениях.

Я растеряно откинулась на подушку:

– Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? Тебе нужно уехать?

Артур торопливо покачал головой:

– Нет, мне никуда не нужно. А на счет «случилось» …

Он замялся, явно не желая рассказывать. Но все же заговорил. Неприязненно морщась, через силу, словно его заставляли пить жидкий рыбий жир:

– По городу ползут неприятные слухи. Кто-то очень искусно подогревает обстановку, напоминая обывателям о той давней истории с продажей девственности. А скажи, пожалуйста, твой муж и его родные знают об подставе с наркотиками?

Я пожала плечами:

– Никогда не делала из этого тайны. Это ведь ошибка. И все выяснилось в конце концов.

– Хмм… А теперь по городу бродит сплетня, что ты задержалась в Германии чтобы приобрести партию дури. Что ты – никчемная мать, и тебя лечили от наркозависимости.

Я просто ахнула. Ну Зинаида Григорьевна! Ну!.. Слов не было.

– Вот зачем это ей? Насолить на прощание?

На лице адвоката не дрогнул ни единый мускул. И я испугалась:

– Разве нет? Зачем еще без пяти минут бывшей свекрови распускать обо мне гнусные сплетни?

Артур помедлил, оглянулся на увлеченно гоняющего машинки Димку, и только потом осторожно пояснил:

– Не все так однозначно. Твой отрицательный социальный портрет плюс пара обычных справок, при чем даже не подделанных, и тебя могут лишить материнских прав. А так как с твоей стороны родни нет, то Зарайские могут претендовать на опекунство.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Юрка меня ударил у всех на глазах! Какое тут может быть опекунство?

– Вот для замазывания этого незначительного инцидента сейчас и распускаются слухи.

Я начала закипать:

– Ну неужели все вот так просто? Лишили мать родительских прав, потому что так захотелось их левой пятке, взяли под опеку, а кстати, зачем? Зинаиде Григорьевне никогда не нравился Димка. Она даже не стеснялась высказывать свое мнение в лицо ребенку!

– Юля, ну ты же не маленькая! Как это зачем? А наследство Шульца?

Мне стало холодно. Неужели люди способны на такое ради эфемерной возможности получить какие-то деньги? Я подняла совершенно несчастный взгляд на Валлиуллина:

– Артур, что мне делать? Я не могу допустить, чтобы Димка остался в этой семейке без моей защиты! Ведь им не мой мальчик нужен!

– Согласен. Дима для них – всего лишь банковский ключ. А я всегда считал лучшим способом защиты нападение. Мой тебе совет: не тяни резину, прямо сейчас подавай на развод, и нужно дать ход делу о рукоприкладстве Юрия.

Я невольно скривилась:

– И что мне это даст, кроме того, что еще больше разозлит Зинаиду Григорьевну?

Валлиуллин нехотя признался:

– Много не выиграешь. Если вообще что-то получишь. Но Юрий уже не сможет оформить опекунство. А против Степана и его матери будет возражать Дима. Насколько я понял, этих двух мальчик не любит отчаянно. А он уже взрослый. С юридической точки зрения опекунство над ним без его письменного согласия оформить невозможно.

Глава 7-5

Глава 7-5

В больнице меня продержали вплоть до самого отлета в Германию. Держали бы и еще дольше, но траурную церемонию из-за меня никто бы откладывать не стал. А получилось все так не потому, что мое состояние было таким уж плохим. Вернее, мое состояние резко ухудшилось буквально через сутки после нашего разговора с Артуром.

Валлиуллин с Димкой всегда приходил по вечерам. Примерно в одно и то же время. Я не задавала вопросов. Просто считала себя не вправе совать туда свой нос. Но, скорее всего, адвокат приходил навещать меня в больнице после работы. Забирал Димку, они что-то мне покупали, а затем сидели у меня в палате до конца посещений. Мне было неудобно перед мужчиной. И в то же время я была безмерно благодарна ему за все: за то, что не бросает меня в беде, за то, что забрал к себе чужого ребенка. Не каждый согласится взвалить на себя такую обузу.

После памятного разговора с адвокатом я весь день раздумывала над его словами. Нет, я верила ему безоговорочно. И точно знаю, что Зинаида Григорьевна меня терпеть не может. И способна на любые гадости. Но все же, каким-то крошечным уголком своей души я не верила в то, что Юрка пойдет на поводу у своей мамочки. Что он способен на подлость.

На следующий день я поймала на себе косой неприятный взгляд дежурной санитарки. Пожилая женщина мыла полы в палате, неодобрительно поджав губы. Словно я была не пациенткой, а по меньшей мере блудницей вавилонской. Впрочем, учитывая новости, которые мне сообщил Артур, удивляться не приходилось.

Но это были даже не цветочки. Это были бутончики. Потому что почти сразу после того, как началось отведенное для посещений время, в мою палату просочился… муж.

Вот если честно, то я как-то даже растерялась, настолько неожиданным оказался для меня этот визит. Я смотрела на выбритого, прилизанного, отутюженного и благоухающего Степкиным одеколоном Юрку, с букетом дорогущих бордовых роз в руках, и не знала, что мне и думать. За всю нашу совместную жизнь я ни разу не получала от мужа в подарок даже одну голландскую розу. А тут он протягивал мне сразу пять длинных колючих стеблей, увенчанных крупными строгими бутонами.

– Это тебе, Юля, как ты себя чувствуешь?

В полнейшем ступоре я взяла протянутое и растерянно положила рядом с собой.

– Ничего, уже лучше.

Я ошеломленно подняла на мужа взгляд. И очень вовремя. Успела заметить какую-то легкую судорогу, пробежавшую по его лицу. Словно тень какой-то сильной эмоции или невовремя прорвавшееся раздражение. Но это случилось настолько быстро, настолько мимолетно, что через секунду я уже засомневалась: а было ли это в действительности? Или мне показалось? Тем более, что Юрка покаянно опустил голову и пробормотал:

– Юль, прости меня, пожалуйста! Я сам не знаю, что на меня нашло. Никогда не думал, что смогу так ревновать: до головокружения, до полной потери разума, до багровой пелены на глазах! Прости, я больше никогда так не буду!

Наверное, вот так мы, женщины, и покупаемся на сладенькие речи. А потом попадаем в капкан домашнего насилия. На какой-то миг я поверила. Сердце в груди дрогнуло. Все же Юрка был мне не чужой. А вдруг и в самом деле ошибся? С кем не бывает? Окончательно поплыть мне не дала одна мысль, вернее, две: почему Юрка пришел надушенный одеколоном брата? У него ведь и свой имеется. Пусть и не такой дорогой и статусный, как у нотариуса. А второй мыслью было брезгливое воспоминание о подрывной деятельности свекрови.

Осторожно проведя пальцем по бархатистым лепесткам розы, я все же задала вопрос, который меня мучил:

– Юр, я все понимаю про тебя. Приревновал, и так далее. Это жизнь. Но зачем Зинаида Григорьевна поливает меня грязью по всему городу? Ты приходишь мириться, а свекровь перед всеми выставляет меня дрянью гулящей. Как это можно понимать?

На этот раз я вовремя подняла глаза. И успела увидеть и мигом закаменевшие челюсти супруга, и мелькнувшее в глазах бешенство. Все сразу стало понятно. Ложь. Этот приход Юрки – ложь. Извинения и предложение мира – тоже ложь.

Я отдернула руку от ни в чем неповинного цветка:

– Значит, это правда. Решили выставить меня перед всеми тварью и отвратительной матерью, забрать у меня Димку и распоряжаться его наследством по своему усмотрению.

Я говорила тихо. Но в палате было еще тише. Так что отчетливо слышалось становящееся все более тяжелым дыхание мужа. Мне стало страшно. Хоть мы и в больнице, и в коридоре обязательно кто-то есть, но все же тут мы наедине. И пока кто-то соизволит прийти мне на помощь, Юрка меня убьет. А если там только дежурная санитарка, то от нее помощи жать и вовсе не стоит. Она уже показала свое отношение ко мне. Если бы не работа, то наверняка и полы бы в палате мыть не стала.

Муж отчетливо скрипнул зубами:

– Ты не права. Никто не собирается у тебя отнимать ребенка.

– Да? А для чего же тогда Зинаида Григорьевна развернула свою подрывную деятельность?

Вот не хотела я язвить, но злое ехидство само как-то прорвалось в голосе. И муж начал злиться:

– Опять маму по имени отчеству называешь! Ты сколько со мною уже живешь? Пора бы уже научиться называть мамой ту, что тебя приняла голую и босую, как дочку! Накормила и обогрела!

Я даже воздухом поперхнулась от такой беспардонности. И далеко не сразу сообразила, что Юрка попросту проигнорировал мой вопрос, избрав лучшую тактику защиты – нападение.

Стало больно и горько.

– Юра, – я говорила уже совсем тихо, сил на большее не было, – мамы не поступают так со своими детьми. Не обливают их грязью перед всем городом. Не чернят их репутацию. Не лишают работы.

– А ты чего хотела?! – Муж неожиданно для меня заорал. Я испуганно втянула голову в плечи, молясь про себя, чтобы кто-то из медперсонала сейчас вошел и выгнал хулигана. – Если бы ты вела себя как обычно, то сейчас бы все было по-прежнему! Подумаешь, взяли бы немного денег у твоего мальца чтобы спасти Степкин бизнес! Не обеднел бы небось!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А как обычно – это как? – Я почувствовала, что страх прошел мгновенно, а я тоже начала закипать.

– Не артачилась, слушалась, что тебе говорят, и не шлялась бы непонятно где!

Я пропустила мимо ушей глупое обвинение в «шлянии непонятно где». Остальное для меня звучало более неприятно. Звучало так, словно я прожила свою жизнь овца-овцой. А может, так и было на самом деле?

– Юра, а ты вообще почему на мне женился?

– Потому что ты мне подходила: тихая, слова лишнего не скажешь. И с отдельной квартирой в центре. Я мог без проблем переехать и не видеть, как мать сюсюкает постоянно над Степкой! Словно он ей сын, а я так, в гости пришел!

Обнаженная правда Юркиных слов камнем упала в пустоту палаты. Видно, сильно он разозлился, что утратил над собой контроль и высказал то, что думает в действительности. Намеренно такого не придумаешь.

– Вот как. Значит, ты женился на квартире. А теперь, не смотря на все свои обиды, помогаешь матери оттяпать у ребенка деньги для своего брата. Отлично! Просто отлично! Значит так, – во мне тоже уже бурлила злость, – забирай свои розы, – я швырнула дорогой букет в мужа, – и проваливай! А я подаю на развод!

На секунду муж опешил. Но быстро очень опомнился:

– На развод? – Он рычал, как бешенный зверь. – А хрен тебе, сука! Я тебя так разведу, что щенка своего не увидишь вовек! И не надейся на своего адвокатишку! Он тебе не поможет! Степка уже поговорил с нужными людьми! Так что можешь уже сейчас прощаться со своим сынулей! Мама его воспитает как следует! Ремень отцовский еще не выкинула!

У меня глаза застлала какая-то багровая пелена. Димку – ремнем??? Да черта с два! Разъярившись, я перекривляла мужа.

– А хрен тебе, козел! Димку ты не получишь!

Зря я это ляпнула. Это стало моей большой ошибкой. Потому что взбешенный до потери человеческого обличья муж, вцепился мне в плечи и с рычанием сильно встряхнул. А я сидела на кровати под стенкой. Под чей-то яростный крик моя голова с глухим стуком встретилась с твердой поверхностью. И я снова нырнула в темноту.