Текст книги "Счастье подождет до завтра (СИ)"

Автор книги: Виолетта Крауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 5-3

Глава 5-3

Смятение и тревога охватили меня. Сидеть смирно на месте оказалось невозможным. Я вскочила, схватила наши чашки и нервно бросилась их мыть.

Как же так? Я попыталась успокоиться, рваными, резкими движениями натирая керамику. Я уже как-то привыкла считать это негаданное наследство своим, уже примерно распланировала будущее сына. Мне самой эти деньги нужны не были. Молодая, здоровая, на жизнь заработаю. Но только на жизнь. Я невольно вздохнула. У меня нет иллюзий по поводу того, что меня ждет впереди. С голоду не сдохну, как и миллионы моих соотечественников. Но мне очень, очень, очень не хочется, чтобы мой сын повторил мой жизненный путь. Уверена, спроси любую мать – и она, не задумываясь, ответит, что ради лучшей доли для своего ребенка пойдет даже на убийство.

Подрагивающими от нервного напряжения руками я засыпала в турку новую порцию кофе. Все равно мне теперь до утра не уснуть. Слишком разнервничалась. Чуть поколебавшись, оглянулась через плечо на адвоката:

– Артур, еще кофе будете?

С дивана до меня донеслось тихое, как вздох:

– Буду…

Добавляя порцию и для мужчины, я невольно усмехнулась. В его голосе мне почудилось обреченное: «Все равно поспать уже не дашь».

Пока вода закипала, я на разные лады прокручивала в голове сложившуюся ситуацию. Проклятый Глеб! Выходит, он дважды лишает меня денег! В прошлый раз из-за него умерла мама. Чего я лишусь в этот раз? Неужели сына? По спине пробежал холодок. Даже если уплывет из рук будущее моего ребенка, и то будет обидно. А если, помимо этого, случится что-то еще?

За размышлениями я не услышала, как Валлиуллин поднялся с дивана и подошел ко мне. Едва не пролила мимо чашки готовый напиток, когда над ухом неожиданно раздалось тихое:

– Размышляете, как не упустить деньги в этот раз?

Капли горячего кофе все-таки попали мне на руку. И я зашипела от боли и досады, что адвокат так легко разгадал меня. Хотя…

– Голову даю на отсечение, вы подумали не то.

Я протянула Валлиуллину чашку. Он хмыкнул, принимая ее у меня:

– Не удачно вложились в прошлый раз? Повторять не рискнете?

Кто бы знал, чего мне стоило сдержаться, и не выплеснуть всю боль пережитого, всю ненависть на бывшего друга на голову ни в чем неповинного человека! Сцепив зубы, я судорожно втянула сквозь них воздух. Одновременно принуждая себя медленно, очень медленно, считать до десяти.

Если бы адвокат обладал меньшим терпением, у меня вряд ли получилось бы успокоиться таким образом. А может, мужчина что-то знал, и вновь меня проверял? Я судорожно хлебнула кофе, позабыв, что только что его сварила. Не успевшая остыть жидкость огнем обожгла мне небо и язык. А потом и горло, когда я сглотнула на одних инстинктах. От боли из глаз брызнули слезы. И я невольно застонала.

Мужчина переполошился:

– Юля! Ну что же вы так! Как маленький ребенок, честное слово!

Он выдернул у меня из рук чашку с кипятком и торопливо налил в другую холодной воды. А потом еще и несколько кубиков льда для верности туда бросил:

– Вот! Хлебните! Холодная вода частично снимет болевой синдром! Может быть, вам нужно обезболивающее?

Набрав полный рот ледяной воды, я отрицательно мотнула головой. Боль стихала. Валлиуллин с сожалением вздохнул:

– Ну как же вы так?

Вопрос был риторическим. Но я все равно, упрямо проглотив воду, ответила:

– Я забылась. Извините, что напугала. Просто…

Валлиуллин со вздохом меня перебил:

– Просто вы думали на тот момент не о горячем кофе… – Он вдруг отобрал у меня чашку, поставил ее на стол и сжал мои ладони в своих: – Сильно обожглись?

Я подозрительно прищурилась на мужчину. Странный он какой-то. Что на него сейчас нашло? Опять какая-то проверка? Детский сад, штаны на лямках в таком случае. И методы какие-то дурацкие. Неужели он так работает? Проверяет какую-то информацию? Или это я дура, и просто насмотрелась сериалов для домохозяек?

Осторожно отобрав у адвоката свои руки, я отодвинулась от него подальше.

– Артур, что вы делаете?

Взгляд мужчины в полумраке кухонного островка и слабом свете ночной подсветки показался мне нарочито-невинным и каким-то… провокационным, что ли.

– А на что это похоже?

Голос ровный и спокойный. Но глаза так блестят, что невольно вспоминается присказка: «В глазах черти пляшут». Я глубоко вздохнула и предупредила его:

– Артур, что бы вы сейчас не делали – проверяете ли меня на вшивость или действительно решили испытать мою моральную устойчивость – прекратите. Мне не нравятся подобные методы…

– А я вам нравлюсь?

Я опешила. А потом попятилась. Не то, чтобы я боялась применения силы с его стороны. Сомневаюсь, что юрист прибегнет к насилию. И все же его поведение пугало.

– Юля?!..

– Я иду к сыну! – Мой тон был категоричен. – Не знаю, что за игру вы затеяли, но, надеюсь, завтра можно будет устроить так, чтобы либо вы, либо мы с Димкой поселились в отеле. Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу, но и оставаться с вами под одной крышей не хочу!

Неожиданно плечи адвоката опустились вниз. А из него самого словно воздух выпустили:

– Юля, извините. И успокойтесь. Больше ничего подобного не повторится.

Я замерла повторно. Опять какие-то игры? Да что он себе думает?

– Это… – мне не хватало слов, и я судорожно искала приличное определение тому, что думала о методах Валлиуллина, – опять проверка?

– Почти. – Мужчина легко скользнул мимо меня, направляясь назад, к дивану. Я мимоходом отметила, что он выдерживает, между нами, максимально возможную дистанцию. – Я пытался вас спровоцировать на скандал. Мне нужно понять ваши мотивы. – Добравшись до мягкой мебели, мужчина тяжело опустился на сидение и растер лицо руками. – Немецкая сторона хочет знать, что на самом деле произошло в аэропорту в день вашего отлета из Германии десять лет назад. А вы как устрица – схлопнули створки раковины и на контакт не идете. Давно известно, что на эмоциях люди всегда откровеннее, чем в повседневной жизни. Вот я и пытался вывести вас на… гмм… откровенность.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я невольно фыркнула:

– Либо вы меня за дуру держите, господин адвокат, либо ведете какую-то свою игру. Не верю, что вы способны так топорно работать. Вы могли просто задать мне вопрос.

Валлиуллин хмыкнул:

– И что, вы честно и откровенно ответили бы мне? Рассказали бы куда дели полученные от Шульца деньги? И почему вас задержали в аэропорту по подозрению в транспортировке наркотиков?

Меня словно плетью по голому телу хлестнули. Прошлое снова полезло со всех щелей. Словно перекисшая квашня. А ведь я так надеялась, что все, мною пережитое, давно и надежно сгинуло в пыльном мраке забытья.

Глава 5-4

Глава 5-4

– Не нервничай ты так. – Глеб осторожно погладил меня по плечу, подсовывая другой рукой стакан с уже накапанным пустырником. – Между прочим, немцы – признанные лидеры в порноиндустрии. – Я невольно икнула, услышав эти слова и едва не поперхнулась успокоительным. – Мне кажется, о таком первом опыте можно только мечтать: богатый мужик, искушенный, чистый. Точно никакой дрянью не наградит. – Глеб продолжал поглаживать меня по плечу. – Богатые, они знаешь как за своим здоровьем следят!

Я торопливо допила лекарство. Чем ближе была дата отлета в Мюнхен, тем больше меня трясло. Я боялась до истерики. До мокрых портков. Шутка ли, ехать не просто в чужой город, в чужую страну! И ради чего? Ради того, чтобы за деньги переспать с мужиком! Меня передернуло.

По ночам меня одолевала бессонница. И я подолгу лежала в кровати, тупо глядя на темный потолок. Мозг отчаянно искал другой выход. Тело сопротивлялось тому. Что мне предстояло. Но другого выхода я не видела. Маме с каждым днем становилось все хуже. И операция требовалась незамедлительно. Времени на раздумья не было. И все бы ничего. Но по срокам я немного не укладывалась. Я потерла виски. На нервной почве у меня опять начинала болеть голова.

– Слушай, Глеб, придумай что-нибудь, как договориться с врачом! – Я умоляюще посмотрела на парня.

– А что такое? – Глеб снял очки с толстенными стеклами и, подслеповато щурясь, принялся тщательно протирать линзы. – У тебя же вроде все договорено? И твою маму будет оперировать лучший специалист?

– Договорено-то, договорено. Но Александр Карлович увольняется. Его пригласили работать в столичную клинику. Я боюсь, что не успею вернуться. И маме карточку с деньгами страшно доверять. Она вчера пол дня искала по квартире тапочки. Я когда вернулась после обеда, она меня встретила со слезами на глазах, что не может найти их. А сама стоит передо мной обутая в эти самые тапочки. – Я судорожно вздохнула, смахивая с глаз непрошенные слезы. Перед этим свои таблетки куда-то положила, я до сих пор найти не могу. А несколько дней назад больше суток упорно называла меня Олечкой. А когда приступ прошел, и я снова стала Юлей, она не смогла мне объяснить, что это за Олечка такая. Хотя относилась она ко мне – Оле, точно так же, как и ко мне – Юле. Я для нее была дочечкой.

Невольный всхлип прервал мой рассказ. Успокоительное меня уже не брало. Глеб поежился:

– Опухоль растет?

Беспомощное выражение его глаз за толстыми стеклами очков больно меня кольнуло, и я просто кивнула в ответ. Но потом спохватилась.

– Я не знаю. Наверное, растет. Мена предупредили, что она находится в таком месте, что симптомы будут нарастать и прогрессировать очень быстро. И если не сделать операцию, то в лучшем случае мама превратится в овощ. В худшем, просто умрет.

– Ты думаешь, что состояние овоща лучше? Неужели ты не понимаешь, что в таком случае твоя мама будет лежать на кровати, пуская слюни и гадя под себя? Юля, ты что, не понимаешь, что в таком случае ты будешь буквально прикована к ней? Ты же не сможешь отойти от нее надолго! А жить вы за что будете? Овощ овощем, но кормить ее все равно будет нужно! Где ты деньги будешь брать на продукты? На коммунальные услуги?

– А ты считаешь, что маме лучше умереть? – Я буквально взвилась с пол оборота. Если бы было чем, я бы охотно ударила Глеба. Это же надо такое придумать! – Глеб, это моя мама! Она меня родила и вырастила! Она – мой самый близкий и дорогой человек!

Парень примирительно вскинул руки ладонями вперед:

– Тише, Юля, не кричи! Я не имел ввиду ничего такого!

Я выдохнула, и почувствовала себя воздушным шариком, из которого выпустили весь воздух:

– Извини, Глебка, я очень сильно нервничаю.

Парень обнял меня за плечи и примиряюще заглянул в лицо:

– Не извиняйся. Я все понимаю. Я в подобной ситуации, возможно, истерил бы еще похлеще.

Я вымученно усмехнулась, кивнула, закрывая тему. Глеб, немного помолчав, тихо поинтересовался:

– Юль, а ты уверена, что операция поможет?

– Не уверена. – Мне стало горько и страшно. Чувство безысходности и обреченности давило на сердце бетонной плитой. – Но попытаться надо. – Я повернулась всем корпусом к другу: – Глеб, нельзя ничего не делать! Нельзя сдаваться заранее! Недаром ведь говорят, что надежда умирает последней! Нужно что-то делать, что-то пробовать! Под лежачий камень вода не течет! Мама еще жива, и я все сделаю, чтобы так оставалось и далее! Если бы у меня была вторая девственность, я бы и ее ради мамы продала! Понимаешь?

Глеб неловко покрутил головой. Словно ему давил воротник его серого свитера.

– Юль, ты отдашь абсолютно все деньги на операцию. И останешься на бобах. А если не поможет?

Я горько передернула плечами:

– Буду надеяться, что поможет… Или, хотя бы, отодвинет конец. А я потом еще что-то придумаю.

Глеб неожиданно разозлился:

– Финт с аукционом придумал я!

– И что? – Я недоуменно покосилась на Глеба. На что он намекает? – Я помню об этом. И очень тебе благодарна, что ты помогаешь. Или, – я ужаснулась пришедшей в голову мысли, – ты намекаешь, что я и тебе обязана заплатить? Как эскорт-агентству за услуги посредника?

Агентство, которое организовало аукцион, содрало с меня немало за свои услуги. И это я еще изрядно поторговалась, отчаянно отстаивая каждую копейку. Очень помогли выписки из маминой истории болезни, и счет за лечение. Представители агентства, узнав, что все вырученные деньги до копейки пойдут на оплату операции, неохотно уступили. Но взамен мне пришлось дать согласие на использование моей истории для дополнительного пиара агентства. Мол, вот они какие! И не легализованной проституцией они вовсе занимаются, а благотворительными делами! Если бы я знала, каким боком эта «благотворительность» повернется ко мне!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глеб испуганно отпрянул от меня, отчаянно замахав руками:

– Нет конечно! Юлька, ты что себе уже надумала?

Мне стало стыдно.

– Извини, Глеб. Я, наверное, уже тихо схожу с ума.

Приятель кивнул, быстро успокаиваясь. А мне еще долго было неловко перед ним. Это же надо: заподозрить единственного друга в корысти! Обвинить в том, что он помогает мне не просто так, а за деньги! Вот это я дожилась…

Игнорируя заданный адвокатом вопрос, я пристально посмотрела на сидящего мужчину:

– Артур, скажите, пожалуйста, с юридической точки зрения: можно ли сделать так, чтобы ни я, ни мой муж, никто вообще, кроме Димки не мог прикоснуться к деньгам Шульца?

По лицу Валлиуллина промелькнула какая-то тень. Я даже не успела определить, что это за эмоция, настолько быстро все случилось. И адвокат несколько озадаченно протянул:

– Конечно можно. И даже не одним способом.

Я почувствовала азарт:

– Артур, донесите, пожалуйста, до Шульца, что мне не нужны его деньги. Черт, да я согласна всю жизнь, какой бы длинной она не была, питаться одной лебедой! Лишь бы у моего сына судьба сложилась лучше и счастливее, чем у меня!

Глава 5-5

Глава 5-5

У меня все утро тряслись руки, я роняла почти все, что в них брала. И причин тому было несколько. Во-первых, рано утром пришла очередная смска от мужа с требованием сегодня же возвращаться домой. Сына он мне «любезно» разрешал оставить в Германии. Если это требовалось для получения наследства. После прочтения текста сообщения меня буквально перекосило. Чтобы я оставила своего ребенка одного в чужой стране? На чужих людей?! Юрка там что, пьет, не выкисая? Ничем иным подобную дурость и жестокость я пояснить не могла. И снова задалась вопросом: как я могла быть такой слепой? Ведь это я не доглядела, совершенно точно. Люди не могут так быстро и так кардинально меняться.

Во-вторых, Артур ушел из квартиры рано утром, сказав, чтобы мы завтракали без него и собирались. К десяти он за нами зайдет, чтобы отвезти в клинику. И тут я тоже нашла повод понервничать. Почему адвокат ушел? Куда и зачем? Уговоры, что он взрослый самодостаточный человек, мне не помогали. Не знаю почему, но я считала себя виновной в том, что он ушел. Кажется, это уже паранойя…

К тому же я никак не могла решить, что рассказывать Шульцу о своем прошлом. Только сейчас до меня дошло, что немец наверняка все официальные факты знает. И хочет услышать от меня подробности. А вот что ему рассказывать, я никак не могла решить. Моя воля – я б совсем ничего не рассказывала. Слишком все это мерзко. Но ради сына придется.

В конце концов я донервничалась до того, что, нарезая колбасу на бутерброды, полоснула себя ножом по пальцу. Боль отрезвила мгновенно. А еще то, что Димка просто побелел, увидев, как у меня из пальца хлынула кровь. Пришлось брать себя в руки, успокаивать сына и бинтовать палец. И лопать бутерброды с кровью.

Сынуля у меня с хорошим чувством юмора, с энтузиазмом принялся изображать из себя вампира. Я только вздохнула. И где он у меня такого набрался? Впрочем, что я ерундой занимаюсь? Сама же в качестве поощрения позволяю играть в компьютерные игры. И это дома. А чем он занимается в школе, одному богу известно.

Артур не обманул. И вот я уже вновь вхожу в уже знакомую палату. И вновь натыкаюсь на цепкий взгляд мутноватых глаз живого скелета. Холодок пробежал по моей спине. Просто жуть, что болезнь может сделать со здоровым и цветущим человеком!

– Доброе утро, Юлия!

Сегодня Шульц не скрипел. Он то ли хрипел, то ли каркал. Я невольно содрогнулась. Особенно, когда переводчица добавила лично для меня:

– Герру Шульцу сегодня хуже. Юлия, постарайтесь решить все вопросы сегодня. Врачи не дают гарантии, что герр Максимилиан проживет до завтра.

Холод сковал мое тело, сделав его непослушным. Вот так. Ты богат. Пусть и не до неприличия, но деньги на лечение есть. Вот только сделать ничего нельзя. Каково Шульцу смотреть на меня, и понимать, что его дни сочтены?

– Юлия, подойди!

Повелительное карканье, закончившееся страшным приступом кашля, вынудило меня сдвинуться с места. Прокашлявшись и отдышавшись, Шульц уставился на меня:

– Сядь. Мне тяжело говорить громко.

Пришлось подчиниться. Впрочем, все в этой комнате, пропитанной обреченностью и безысходностью, понимали: мне нет смысла артачится. Слишком большой куш болтается на веревке у меня перед носом.

Шульц некоторое время пристально смотрел мне в глаза. И я с трудом выдержала этот взгляд. Слишком он был тяжелым. Слишком мне хотелось спрятать глаза. Но я строго напомнила себе, что я тут ради Димки и его будущего. И у меня получилось не отвести взгляд. Шульц первым отвел глаза.

– Юлия, тебе должны были рассказать о том, живых родственников у меня не осталось.

Мужчина выжидательно на меня посмотрел, и я кивнула. Шульц шумно вздохнул:

– Видно, я чем-то сильно прогневил бога, что вынужден умирать в муках и в окружении чужих людей. Но не это сейчас важно. – Его каркающий голос снова налился властью и слой. – Я уже смирился с тем, что мое состояние отойдет совершенно чужим людям, когда в один из вечеров вспомнил о тебе. И прихоти ради нанял людей, чтобы о тебе навели справки. – Шульц перевел дыхание. – Я не буду оправдываться за свой поступок. Считаю, что имею право. Кстати, как так получилось, что ты родила?

Вот честно, вопрос мне показался настолько дурацким, что я непроизвольно вытаращилась на мужчину:

– Вы это у меня спрашиваете?

На лице Шульца проступила какая-то жуткая гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку:

– Ну да. От миллионера все хотят родить. Глупый вопрос, признаю. Да и я хорош. Но я, как увидел тебя с порога, юную, не тронутую, дрожащую, в этих развратных тряпках, совсем голову потерял. И даже не вспомнил о контрацепции.

– Я не собиралась рожать! – Я невольно вскинулась, услышав новый вариант обвинения в корысти. – Мне на тот момент было совершенно не до детей! И, – я невольно стыдливо опустила глаза, – я была слишком глупой, чтобы подумать о последствиях.

Услышав мое признание в собственной глупости, Шульц хмыкнул, но стал серьезным:

– Тогда почему родила?

Я невольно покраснела. Неприятно признаваться в собственной глупости и беспечности. Но я сегодня утром приняла решение быть откровенной с немцем настолько, насколько это будет возможным в моей ситуации. Поэтому заставила себя ответить:

– Во-первых, как я уже говорила, я оказалась слишком глупой и не озаботилась вопросом безопасности. А во-вторых…

Вновь вернуться к событиям прошлого, не смотря на принятое решение, оказалось сложно. Я мялась, не зная, как все деликатно пояснить. И Шульц меня поторопил:

– А во-вторых?..

И я решилась. Словно в ледяную воду с разбегу прыгнула:

– Вы ведь в курсе, что деньги мне нужны были на лечение мамы? Иначе бы я никогда не затеяла эту аферу с продажей девственности.

– Но в итоге потратила деньги на наркотики… – Шульц скептически прищурился.

– Нет!

От моего выкрика даже флегматичная переводчица вздрогнула.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Нет? – Немец мне явно не верил.

Я стиснула ладони в кулаки. Скрипнула зубами. И, выдохнув, быстро проговорила:

– Я не планировала тратить деньги ни на что другое, кроме оплаты операции для мамы. К сожалению, так сложились обстоятельства, что положить маму в стационар нужно было до моего приезда. Иначе врач не успевал ее прооперировать перед своим переездом в столицу. Доверить такое ответственное дело, как банковская карта и оплата операции, маме было нельзя. У нее была опухоль мозга. И на момент моего отъезда в Мюнхен она уже не узнавала меня, путалась в событиях и последовательности действий. За ней нужен был постоянный уход и присмотр. Я и так рисковала, уезжая к вам. Поэтому карту с деньгами я доверила лучшему другу. После моего сообщения он должен был оплатить маме операцию и положить ее в стационар. Но…

Воздуха мне не хватило. В горле пересохло. Рассказывать о поступке Глеба было стыдно, больно и противно. Но рассказать надо.