Текст книги "Счастье подождет до завтра (СИ)"

Автор книги: Виолетта Крауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 6-1

Глава 6-1

Чуть мутноватые от длительной болезни глаза Шульца пристально наблюдали за моими метаниями. Сегодня он не выказывал никаких признаков агрессии, не пытался командовать или настоять на своем. Может быть, Валлиуллин сумел довести до его сведения то, что я говорила адвокату ночью?

Так или иначе, но заставить себя говорить было трудно. Сознание всеми силами сопротивлялось возвращению в тот проклятый день десять лет назад. Я обхватила себя руками и опустила голову. Если сейчас не справлюсь с собой, то потом всю оставшуюся жизнь буду проклинать себя за упущенные возможности.

Я затравленно покосилась на вольготно рассевшихся немцев. Группа была почти в том же составе, что и вчера. Только одного кого-то не было – сегодня всем хватало посадочных мест. Лишь переводчица, как и вчера, стояла рядом с кроватью больного.

Шульц поймал мой взгляд, проследил за ним, и неожиданно хрипло прокаркал:

– Юлия, выбирай кто будет переводить: Анна или твой адвокат? Остальные выйдут. – Он неожиданно судорожно закашлялся, в уголке губ выступила коричневая, как растопленный шоколад, масса.

Переводчица тут же встревоженно склонилась к нему и осторожно вытерла желтоватые, как старый пергамент, губы мужчины. На белоснежной салфетке остались коричневые пятна. Словно ребенок шоколадом испачкался… И я неожиданно поняла, что не шоколад. Это кровь. Свернувшаяся, несвежая, но это кровь… Меня замутило.

К счастью, никто моего состояния не заметил. Шульц гневно выстрелил взглядом на произвол фрау Штерн. В какой-то момент мне даже показалось, что, если бы была возможность и силы, он бы ее ударил. Но жизненная энергия уже покидала это тело. Шульц мог только гневно смотреть.

Как ни странно, но переводчица подчинилась, отступила назад. А я вновь задалась вопросом: кем же она ему приходится?

– Юлия?..

Хриплый голос Шульца и его вопросительный взгляд быстро привели меня в чувство, напомнив о необходимости выбора. Я покосилась на Артура, сидящего в компании остальных немцев и что-то рассказывающего Димке. Потом глянула на переводчицу. По-хорошему, лучший выход – это отправить из палаты Димку вместе с Валлиуллиным. Нечего ребенку слушать мою исповедь. А адвокат – единственный, кого сын тут знает. А Штерн пусть переводит. Но я даже на мгновение не могла представить, что моя мерзкая и неприглядная со всех сторон история станет известной этой холеной и надменной немкине, как иногда эту нацию презрительно называла наша уборщица тетя Люся.

Смирившись с тем, что я никчемная мать и собственный комфорт мне дороже ребенка, я дрожащим голосом попросила:

– Пусть переводит адвокат Валлиуллин. А вас, Анна, я очень прошу присмотреть за моим мальчиком, поскольку здесь больше нет людей, знающих русский язык.

В глазах Штерн, отвернувшейся от больного и смотрящей только на меня, мелькнул какой-то странный, как мне показалось, злорадный, огонек. Но она послушно склонила голову в знак согласия.

Немцы – почти такой же организованный и дисциплинированный народ, как и японцы. Никому никаких пояснений не потребовалось. Одна вежливая просьба, и не прошло и пяти минут, как палата опустела. Остался только тяжело дышащий на кровати Щульц, кажется, уже даже кислородная смесь из катетера под носом ему не помогала, Артур и я. И мое прошлое…

На утро после «ночи любви» в объятиях бизнесмена я была никакая. Шульц отпустил меня только с рассветом. Нет, он не издевался надо мной. И секс был действительно традиционным, как мне и обещали. Но у меня осталось стойкое впечатление, что немец наглотался каких-то препаратов. Я, конечно, совершенно неопытна, но все же не верю, что мужчина под пятьдесят может переспать с женщиной за ночь больше двух раз. Шульц смог. В два с половиной раза больше.

В итоге на утро я с трудом могла ходить. Вот тогда я и оценила наличие провожатого-парня! Андрей буквально тащил меня на себе сначала в такси, а потом из такси в аэропорт. А я была как амеба. К тому же, парень меня пожалел, увидев, что я едва переставляю ноги, и сунул мне какую-то таблетку. Боль в теле от интенсивных постельных упражнений прошла. Но меня начало знатно штормить.

Сама поездка от отеля до аэропорта, и собственно пребывание в аэропорту прошли как бы мимо меня. Я видела дорогу, строгого шофера за рулем таксомотора, снующих как муравьи туда-сюда людей перед посадкой, но все это меня не затрагивало. Почему -то вышло так, словно все эти события меня никак не касались и на мою судьбу не влияли. Мною овладело какое-то сонное безразличие. Я послушно переставляла ноги, даже не задумываясь, куда Андрей меня ведет, садилась, когда он мне говорил и вставала тоже по команде. И только где-то глубоко внутри я словно раздвоилась.

Одна Юля сильно переживала за маму. Глеб должен был прислать мне сообщение, когда маму повезут в операционную. Звонки в моем положении были слишком дороги, я экономила на всем. Но время близилось к обеду, а долгожданной смс-ки все не было.

Вторая Юля отчаянно хотела спать и мечтала, когда доберется до кресла самолета. Стараниями эскорт-агентства у нас были прямые билеты, не требующие пересадки. Это существенно сокращало время дороги. Но около трех часов на сон у меня все же было. Так что я надеялась хоть немного отдохнуть с тем, чтобы сразу по прилету мчаться к маме в больницу. Я не смогла сама проводить ее в операционную, так хоть встречу ее взгляд, когда она проснется после наркоза. Я отчаянно, всеми фибрами души, надеялась, что все обойдется, что я не слишком затянула с оплатой, что операцию провели вовремя и успешно…

Все рухнуло одномоментно. Все мои мечты, чаяния и ожидания. В тот момент, когда Андрей протянул строгой сотруднице аэропорта в сине-белой форме наши документы. Я толком не и не поняла, что произошло. Наверное, на какой-то момент я выпала из реальности. Потому что у меня создалось впечатление, что все произошло в одну секунду, что конечно же не могло быть правдой.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот девушка берет наши документы. Я моргаю отяжелевшими ресницами. Скорее бы попасть в самолет. А вот меня жестко берут под руки двое хмурых мужчин.

– Sie sind wegen des Verdachts des Drogenhandels inhaftiert ...*

Сколько буду жить, столько буду помнить, как Андрей сначала ошарашенно приоткрыл рот. А потом его буквально перекосило:

– Наркотики?! Юлька, ты совсем сдурела? Я не хочу лишиться престижной работы из-за твоей глупости!

*Вы задержаны по подозрению в транспортировке наркотиков... (нем.)

Глава 6-2

Глава 6-2

Говорить дальше у меня просто не хватило дыхания. Горло сдавили рыдания. Голову словно стальным обручем сжало. Эта старая сцена в аэропорту была для меня, наверное, самым ужасным, что пришлось пережить в моей не слишком долгой жизни. Это, и еще то, о чем я на тот момент даже не догадывалась.

Артур молча подал мне стакан воды. Руки дрожали так, что я боялась выбить себе зубы краем стакана. Адвокат прятал от меня глаза. И я могла его понять. Скорее всего, в своей практике он встречался и с более мерзкими историями. Но одно дело, преступники, и совсем другое – нормальные люди вроде меня, принявшие ошибочное решение. Хотя… Скорее всего, я думаю глупости. Преступниками не рождаются. Ими становятся в силу различных обстоятельств.

Мужчины молча дождались, пока я немного успокоюсь. В мутноватых глазах Шульца угадывалось сочувствие. Но он же поторопил меня, едва мое дыхание немного успокоилось:

– Дальше, Юлия. Рассказывай дальше. Я хочу все знать.

Даже просто рассказывать было неприятно. Будто в нечистотах вывалялась. Но выхода нет. Это нужно пережить. И я заговорила снова:

– Вы, наверное, уже догадались – сопровождавший меня сотрудник эскорт-агентства бросил меня в Мюнхене одну и улетел домой. Меня отправили в камеру предварительного заключения, или как это правильно называется. Таблетка, которой накормил меня Андрей, плюс бессонная и бурная ночь сыграли со мной злую шутку. В глазах полиции я выглядела законченной наркоманкой. Наверное. Я помню только, что была вялой и заторможенной. А еще я не знала язык. – у меня вырвался судорожный вздох. – Пока нашли переводчика – прошло время. Действие таблетки закончилось. И я начала осознавать реальность. То, что я до сих пор в чужой стране, а сообщения от Глеба до сих пор нет. Меня накрыла истерика. И это тоже был для меня жирный минус. Полицейские вызвали мне врача. Меня запихнули в больницу, кололи какие-то уколы.

– Вам предоставили переводчика? Пояснили что и к чему?

Я грустно усмехнулась. Адвокат, он и в Африке адвокат. Медленно покачала головой. А потом, увидев возмущение за стеклами очков Валлиуллина, спохватилась и пояснила:

– С переводчиком я увиделась только через сутки. К тому моменту, как нашли русскоговорящего, меня уже накрыла истерика, и местный врач нашпиговал меня успокоительным. Не забывайте, меня считали наркоманкой. Только через сутки, когда я оклемалась, мне все пояснили. Но это было еще не все. – Я печально усмехнулась Шульцу. – Ваши полицейские, наверное, самые дотошные в мире. Конечно же они во всем разобрались. Но это было далеко не сразу. И все это время я не находила себе места. Да, ваши камеры предварительного следствия вполне могут дать фору по комфортабельности некоторым нашим захолустным гостиницам. Но меня сжигало беспокойство о маме. У меня не было никаких известий о ней. И это лишало меня сна и аппетита.

Прошло десять лет, но боль от пережитого никак не хотела меня отпускать. Да, я сумела справится с нею, затолкать в самый дальний, самый темный уголок своей души, навесить на нее десяток амбарных замков. Но этого оказалось мало. Одна единственная встряска, и призраки прошлого вновь полезли из всех щелей, пытаясь отвоевать у меня мою же жизнь. Я сцепила зубы. Не сдамся! У меня есть ради кого жить. И ради Димки я выдержу все.

– Меня отпустили через три дня. Во всем разобрались. Оказалось, что меня задержали по анонимной наводке. Якобы ожидалась крупная партия тяжелых наркотиков. Подошли ко мне проверить, а тут такая радость. – Я грустно улыбнулась. – Неадекватная девица, едва держащаяся на ногах, и с зрачками во всю радужку. Поскольку мой билет пропал безвозвратно, когда все закончилось, меня даже посадили на самолет. И я весь полет просидела, как натянутая струна. Наверное, соседи сочли меня истеричкой, боящейся полетов. Но русскоговорящих в самолете на мое несчастье не оказалось. Пояснить, что сильно переживаю за маму, я не могла.

Я отхлебнула еще немного воды из стакана. Во рту от волнения и долгого монолога было сухо, как в пустыне. Валлиуллин тоже приложился к бутылочке минералки. Небось, и не помнит, когда в последний раз пришлось так много говорить.

Мужчины молча ждали пока я продолжу рассказ.

– Я с трудом дождалась пока откроют люк и подадут трап, подскочив со своего места и бросившись на выход едва самолет приземлился в моем городе. Домашний телефон все время выдавал короткие гудки, и я терялась в догадках. Что-то с линией? Глеб у меня дома с кем-то разговаривает? Или… – Я задохнулась. Но замолчать себе не позволила, ощущая, что если не договорю сейчас, то потом уже не смогу. – Больше всего я склонялась к тому варианту, что по нашему домашнему разговаривает Глеб. Потому что его сотовый упрямо молчал. И я предположила, что с его телефоном просто что-то случилось, и поэтому он пришел к нам, чтобы решить свои проблемы. С семейкой Глеба это было вполне возможно. Но реальность оказалась в миллион раз ужаснее. Когда я наконец добралась домой и отперла двери квартиры, то меня накрыл, пожалуй, самый страшный шок за всю мою жизнь. В прихожей, сжимая в руках трубку телефона, лежала мама. И в квартире уже ощущался неприятный запашок…

Некоторое время мы молчали. Первым заговорил Шульц:

– А что же Глеб? Я правильно запомнил его имя?

Я молча кивнула головой, подтверждая, что да, правильно. А потом усилием воли заставила себя поднять голову. Мне стыдиться нечего. Но боже мой, как же мне сейчас стыдно! Сколько ошибок я наделала в своей жизни!

– Глеба я больше никогда не видела. А денег хватилась только тогда, когда пришла пора организовывать похороны. Карта была пуста. Я обратилась в банк. Но там только развели руками. Я сама, своими руками, отдала карту и данные к ней в чужие руки. Помочь мне они не смогли. А на похороны скидывались все соседи и знакомые мамы. Мне было безумно стыдно и больно. Хотела помочь, а фактически убила. На меня смотрели, как на какую-то тварь, таракана, который нахально забрался на обеденный стол. Позднее по городу пошли гулять слухи, что я… – Я опомнилась и посмотрела на мужчин. Нет, им жаловаться на свою разбитую жизнь я не буду. Я заслужила то, что мне пришлось пережить после смерти мамы. И свои ошибки искупила сполна. Я открыто посмотрела на Шульца. – Впрочем, то, что было дальше уже совершенно не интересно. Оно никак не касалось тех денег, что вы мне дали.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Немец прищурился.

– Хорошо. Никогда не доверял до конца русским. И в очередной раз оказался прав. Сейчас уходите. Мне нужно отдохнуть и подумать. Герр Валлиуллин, вам позднее позвонят. Я хочу во второй половине дня сегодня пообщаться со своим сыном. И рассчитываю его видеть каждый день, пока жив. – Его глаза неожиданно вызывающе блеснули: – Я имею на это право!

Глава 6-3

Глава 6-3

После мучительной исповеди я была похожа на сдувшийся воздушный шарик – из меня словно весь воздух выпустили. Неожиданно я сама оказалась в роли беспомощного ребенка. Артур проследил за тем, как Димка оделся. Затем подал мне пальто. Я чувствовала себя не в своей тарелке. За мной так даже муж никогда не ухаживал, а тут фактически чужой человек… Но втайне я была рада тому, что сейчас рядом со мной есть хоть кто-то, кто не боится взять на себя ответственность. Кто готов позаботится. И, если не решить все проблемы, то хотя бы протянуть руку помощи.

Димка отчаянно сопротивлялся возвращению на скучную и безликую представительскую квартиру. Там было все для комфортного временного проживания и работы. Но маленькому мальчику там было скучно. Не рассчитаны такие помещения на детей.

В итоге Артур привел нас в какой-то торговый центр. Глаза у сына от восторга сразу же стали размером с плошки. Я только и успела крикнуть ему, чтобы не уходил далеко, а то потеряется, а Димка уже и не обращал на нас никакого внимания.

Впрочем, сына обвинять стыдно. Моя собственная хандра тоже почти сразу куда-то улетучилась. Не то, чтобы я мигом забыла постыдную исповедь в больничной палате и сразу же наполнилась энергией и радостью. Нет. Но собственные беды как-то незаметно отступили на второй план под натиском искусственно созданного праздника шоппинга. У нас пока такую обстановку еще не научились создавать. Обилие ярких, по большей части золотых огней, зелени, зеркал и стекла создавало неуловимую атмосферу праздника. Праздника жизни.

Димка метался от витрины к витрине. Непонятно почему, но его одинаково интересовали и манекены с одеждой, и выставленные в витринах образцы посуды, про спортивный инвентарь вообще молчу.

В конце концов вот так не спеша мы добрели до какого-то открытого кафе. Димка с ожиданием в глазах уставился на адвоката. Мне было и смешно, и стыдно одновременно. Вот же жук! Быстро он вычислил, кого тут можно развести. Одернуть сына не успела. В собственном животе неожиданно забурчало с такой силой, что даже в шуме многоголосой толпы Валлиуллин услышал. Усмехнулся, приобнял за плечи и почти силой потянул в кафе:

– Юля, угомонитесь! Во-первых, тут совсем не дорого. Во-вторых, мне самому хочется хоть немного развеяться. Ну и, в-третьих, уже прошло немало времени, если будем возвращаться на квартиру, то либо не успеем нормально поесть, либо опоздаем к Шульцу. И я не знаю, что будет хуже.

Артур сам сделал заказ. И суп с фрикадельками был вполне традиционен и мало отличался от того, который варила я сама – наваристый и ароматный, он содержал лишь некоторые нотки незнакомых специй. Ломтики запеченной свинины понравились и мне, и Димке. А вот десерт, если честно, вызвал недоумение. Нет, я знала, что в принципе такое блюдо существует на белом свете, но творожные колобки с фруктовой начинкой, да еще и плавающие в густом соусе, пробовала очень осторожно.

А потом Артуру позвонил поверенный Шульца…

На этот раз в палате кроме нас троих и умирающего присутствовали только двое. Переводчица и тот, которого Шульц называл «Отто». Меня сразу же пригласили присесть на один из стульев у окна. Димку Артур подвел к кровати. Переводчица, поджав губы, уступила свое место адвокату. И я выдохнула. Димка еще не настолько взрослый, чтобы комфортно чувствовать себя в окружении совершенно не знакомых людей.

Шульц внимательно оглядел мальчика и проскрежетал с жуткой гримасой:

– Здравствуй, Дима!

Димка оробел и как-то подрастерял всю свою живость. Оно и не удивительно. От внешнего вида Шульца я сама поначалу впадала в ступор. Но все же ответил:

– Здравствуйте.

– Ты знаешь, кто я?

Если честно, я даже дыхание затаила. Конечно, Валлиуллин вряд ли переведет Шульцу те глупости, которые Димка может повторить за Зинаидой Григорьевной. Но и заминка тоже будет заметна. И вызовет дополнительные ненужные вопросы.

– Мама сказала, что вы очень хороший человек.

Кажется, облегченно вздохнула не только я. Во всяком случае, переводя эти слова Шульцу, Артур повернулся ко мне и его глаза одобрительно блеснули.

– Вот как? – Шульц, кажется, озадачился Димкиным ответом. – А когда тебе мама это сказала?

Димка доверчиво улыбнулся:

– Когда мы сюда ехали.

– Сегодня?

– Да нет конечно же! – Димка уже немного освоился и даже возмутился подобной непонятливости собеседника. – В самый первый день.

– Ага.

Шульц тяжело повернул голову на подушке и нашел глазами меня. Взгляд мутноватых глаз вызывал у меня дискомфорт. Я не могла понять, что он думает. Может, не доверяет переводу? Или снова считает расчетливой и жадной русской тварью?

Так ничего и не сказав мне, Шульц вновь повернулся к сыну:

– Дима, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Услышав перевод, я хмыкнула: предпочтения будущей профессии у сына менялись с периодичностью не реже одного раза в три дня. Мне самой было любопытно, что Димка сейчас скажет. Мне с моего места было хорошо видно, как загорелись азартом и восторгом мальчишечьи глаза. Ну все, сейчас сынуля нас огорошит.

– Я хочу быть пилотом самолета! Вот такого большого, на котором мы летели сюда! И буду летать далеко-далеко! Гораздо дальше, чем от дома сюда!

Услышав ответ Димки, заулыбались все. Даже хмурая переводчица умильно на него покосилась. Шульц крякнул. А потом закашлялся. Я испуганно вскочила. Все же вид свернувшейся крови на губах – это не та картина, которую можно показать маленькому впечатлительному мальчику.

Тот, который Отто, схватил меня за запястье, не давая подойти к сыну. Впрочем, я думаю, силой он бы меня удерживать не стал, если бы я всерьез задалась целью вырваться и подойти к Димке. Я не стала идти на конфликт. Приступ у больного прошел быстро и без последствий. А я тихо опустилась на свое место.

Отпив немного из поданного Валлиуллиным поильника, Шульц продолжил расспросы:‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А бизнесменом и директором фирмы ты хотел бы быть?

Димка оглянулся на меня. Но так как я сидела довольно далеко, он суфлерским шепотом обратился к Валлиуллину:

– А что должен делать бизнесмен? Директор должен руководить, я знаю.

Адвокат замялся. А Шульц, не дождавшись ответа, вдруг продолжил:

– У меня есть большое торговое предприятие. Ты хотел бы быть его директором?

И тут случилось то, чего я боялась больше всего на свете. Димка, наморщив лоб, подумал, а потом выдал:

– А почему вы мне это предлагаете? Я ведь еще не смогу быть вашим директором. А когда вырасту, то вы уже умрете.

Я содрогнулась от такой непосредственности и почувствовала раскаяние. Не подготовила ребенка, занятая собственными переживаниями.

Судя по внешнему виду адвоката и остальных после перевода, шок был не только у меня. Но Шульц сумел мне отомстить за услышанное. Хоть и Артур почти наверняка смягчил Димкины слова.

– А тебе мама разве не сказала? Я – твой родной папа.

Глава 6-4

Глава 6-4

У меня сердце ухнуло куда-то под ноги и забыло, что нужно биться. Димка повернулся и недоверчиво на меня посмотрел. А я прокляла все на свете. Вот почему я не решилась рассказать сыну правду раньше? Во рту стало сухо и горько. А Димка повернулся к Валлиуллину и громким шепотом поинтересовался:

– Зачем этот дядя мне врет?

На юриста было жалко смотреть. И я бы его обязательно пожалела. Но у меня была проблема посерьезней. Я вскочила со стула, чтобы бросится к сыну, но не тут-то было. Сидевший рядом Отто поймал меня за руку и что-то очень быстро затарахтел. Переводчица, сидевшая неподалеку, с легкой ехидцей перевела:

– Не мешайте, фрау Юлия, герру Шульцу знакомиться с сыном. У него и так слишком мало времени.

Пришлось мне сесть обратно.

Шульц, уловивший заминку, что-то спросил у адвоката. Я предположила, что поинтересовался, что происходит. После короткого диалога, немец посмотрел на моего мальчика и с улыбкой заговорил:

– Я тебе не лгу. Так получилось.

* * *

День для меня закончился просто ужасно. Шульц еще долго, до полного своего изнеможения, что-то втирал Димке. Мне оставалось только скрипеть зубами от бессилия. Сама виновата. Нужно было ребенку все рассказать раньше. Шульц поступил так, как счел лучшим для него самого. С какой кстати ему считаться с моими чувствами?

Когда мы возвращались на квартиру, Димка молча встал рядом с Валлиуллиным. Он не скандалил, не устраивал сцен. Он просто молчал. Но и меня к себе не подпускал. У меня появилось чувство, что мой ребенок старательно строит стенку, отгораживаясь от меня. Чтобы я не говорила, Димка просто молча на меня косился. И все.

Весь вечер я порывалась поговорить с сыном, но он с ловкостью умудренного опытом взрослого человека избегал беседы со мной. А как только мы закончили ужинать, то просто развернулся и скрылся в той комнате, что служила нам спальней. У меня сдали нервы.

На глаза навернулись непрошенные слезы. Губы задрожали. Вилки, которые я собирала со стола с намерением отнести вымыть, выпали из ослабевших пальцев. Этот удар судьбы оказался неожиданно сильным и болезненным. Меня просто затрясло. Слишком уж много в последнее время на меня навалилось.

В представительской квартире не особо много мест для уединения. А мне сейчас отчаянно хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, пережить очередную боль. Я бросила посуду в мойку и решила переждать подкатывающую истерику в ванной. Но, резко повернувшись, столкнулась с стоявшим за спиной адвокатом.

Валлиуллин осторожно придержал меня за плечи:

– Юля, не надо, оставьте сейчас мальчика одного. Ему нужно успокоиться и свыкнуться с мыслью. Он у вас умненький. Он все поймет. Но сейчас у него шок.

Я невольно всхлипнула:

– Зачем он это сделал? Ведь ему же уже все равно! Зачем рушить наши с Димкой жизни? – Рыдание все же вырвалось у меня из груди. Я мучительно всхлипнула.

Адвокат осторожно прижал меня к себе:

– Его тоже можно понять. Умирать среди совсем чужих людей, когда они почти не скрывают, что только и ждут твоего конца – это страшно. – Мужское тело под моими ладонями содрогнулось. – Не хотел бы я себе такого конца. Надеюсь, не нагрешу столько. – В его голосе послышалась улыбка. – Чтобы на старости лет не было кому подать стакан воды. Я вряд ли заработаю такое состояние, чтобы у моей постели сидели подчиненные и поверенные едва ли не сутками.

Артур немного помолчал и осторожно погладил меня по спине:

– Не нервничайте так, все утрясется. Димка еще мал, до подросткового возраста ему далеко. А значит, успокоится, и к кому-нибудь пойдет вопросы задавать.

У адвоката на груди оказалось неожиданно тепло и уютно. Я даже почувствовала себя в безопасности. Очень странно, чувства защищенности я не испытывала с того момента, как заболела мама. Отстранятся не хотелось.

– Ага, вот именно, что к кому-то. Ко мне он не пойдет.

Артур усмехнулся.

– Я постараюсь ему пояснить, что вы не виноваты в случившемся.

– Может, – я даже голову подняла от внезапно пришедшей мысли, – сказать ему, что дядя болен, и не совсем адекватен от лекарств? Что он это все придумал?

Юрист вздохнул:

– Это плохая идея, Юля. Судя по всему тому, что я услышал и узнал, а так же исходя из вашего намерения оставить все деньги, в случае, если вы все же получите наследство, Диме, ваш муж, или его мать рано или поздно проболтаются все равно. А я вообще ставлю на то, что ваша свекровь намеренно все расскажет ребенку. Да еще и не в совсем корректных выражениях. Дима после такого вас точно не простит. Подумайте: оно вам надо?

Не согласиться с адвокатом я не смогла. Он был прав. Зинаида Григорьевна мне не простит того, что я не дам ей и ее сыночкам разбазарить Димкино наследство. А я не дам! Для меня куда важнеемой сын. В принципе, как мать другую мать я ее понять могу. Но! С одной поправкой. Ее сыновья уже выросли. И сами в ответе за свою жизнь. А мой мальчик еще даже образование не получил. И я не виновата в том, что она, Зинаида Григорьевна, не научила Степку ценить заработанное и достигнутое. В том, что он слишком потребительски ко всему относиться. Не ценит то, что ему дает жизнь.

Теперь уже вздыхала я:

– Я умом понимаю, Артур, что вы правы. Но мне страшно. Я не хочу потерять сына.

– Значить, нужно найти такие слова, чтобы мальчик понял, что все это время вы молчали потому, что хотели его защитить. Не хотели сделать ему больно.

У меня вырвался всхлип. Горло перехватило:

– Да я все в этой жизни делаю ради Димки. Ради того, чтобы он рос в полной семье и не терпел от других оскорбления, я вышла замуж за первого же, кто предложил, поставив крест на собственном счастье. И это невероятная удача, что мне с Юркой хорошо.

– Значит так и скажите сыну. Не ждите, пока за вашей спиной какой-то очень «добрый человек» сделает это за вас.

Постепенно я успокоилась. Все же не зря говорят, что, когда выговоришься – станет легче. Мы с Артуром в четыре руки навели порядок на кухонном островке. И я еще некоторое время смаковала абсолютно ненужный мне кофе. Правда была в том, что я банально трусила идти спать к сыну. Я боялась, что услышу прямо сейчас вопросы, на которые у меня еще не было ответов. И я не смогу нормально поговорить со своим собственным ребенком.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но рано или поздно заканчивается все. Я допила горький, как моя жизнь, напиток. Медленно и тщательно ополоснула чашку. Артур, заметив мои сомнения, сочувственно усмехнулся:

– Не накручивайте себя заранее, Юля. Все будет хорошо.

Я кивнула, соглашаясь. И, наконец, поплелась к сыну.

А ночью умер Шульц. Выходило так, что он словно знал, что у него остались считанные часы. И торопился взять от жизни все.