Текст книги "Кольца Сатурна. Английское паломничество"
Автор книги: Винфрид Зебальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
И, только закрыв глаза (я хорошо это помню), я увидел, как пушечное ядро рассекает ряд тополей и в воздухе летают разодранные в клочья зеленые ветви. И потом еще я вижу, как Фабрицио, юный герой Стендаля, бледный, с горящими глазами, блуждает по полю битвы и как упавший с коня полковник снова собирается с духом и говорит своему сержанту: «Ничего не чувствую, только старую рану на правой руке». Перед возвращением в Брюссель я немного подкрепился в одном из местных кафе. В другом конце зала сидела горбатая пенсионерка. Тусклый свет, падавший сквозь утолщенное стекло бельгийских окон, освещал шерстяной капор, зимнее пальто из толстого букле и митенки. Официантка подала ей тарелку с большим куском мяса. Старуха некоторое время присматривалась к своей порции, потом извлекла из сумки острый ножичек с деревянной ручкой и принялась разрезать мясо. Думаю, она родилась примерно тогда же, когда было закончено строительство железной дороги в Конго.
Первые сведения о способах и масштабах преступлений, жертвами которых стало туземное население в ходе освоения Конго, были обнародованы в 1903 году. О них сообщил Роджер Кейсмент, занимавший тогда должность британского консула в Бома. Кейсмент (в разговоре о нем с одним лондонским знакомым Коженёвский сказал, что тот мог бы поведать о делах, которые сам Коженёвский давно пытается забыть) составил докладную записку министру иностранных дел Британии лорду Лэнсдауну. В ней приводились точные данные о безжалостной эксплуатации чернокожих, которых на всех стройках колонии вынуждают работать без оплаты, только за самую необходимую еду, часто прикованными друг к другу, под заданный ритм, с рассвета до заката, в конечном счете по поговорке: «Пока не околеют». Тот, кто поднимется к верховьям Конго, не будучи ослеплен жаждой денег, писал Кейсмент, своими глазами увидит агонию целого народа во всех ее душераздирающих подробностях, перед которыми отступают в тень библейские истории о смертных муках. Кейсмент не оставлял никаких сомнений в том, что белые надзиратели ежегодно умерщвляют сотни тысяч рабов, увечат их, отрубают им руки и ноги, расстреливают их из револьверов. Это и есть наказания, ежедневно применяемые в Конго для поддержания дисциплины. Король Леопольд приглашает Кейсмента в Брюссель. Нужно было разрядить скандальную ситуацию, созданную вмешательством Кейсмента, и оценить опасность разоблачений Кейсмента для бельгийских колониальных компаний. Результаты труда, достигнутые чернокожими рабочими, сказал Леопольд, следует рассматривать как вполне законную замену налогов. А если персонал белых надзирателей допускает иногда досадные злоупотребления (этого король отнюдь не отрицает), то их следует приписать тому прискорбному, но, увы, непреложному факту, что климат Конго вызывает у некоторых белых некое затмение ума, которого, к сожалению, не всегда можно своевременно избежать. Поскольку такого рода аргументы на Кейсмента не подействовали, король Леопольд пустил в ход свое влияние в Лондоне. В результате англичане, с одной стороны, со всей дипломатической двуличностью расхвалили доклад Кейсмента как образцовый, наградив его автора титулом командора ордена Святых Михаила и Георгия. С другой стороны, не предприняли ничего, что нанесло бы ущерб бельгийским интересам. Когда через несколько лет Кейсмента командировали в Южную Америку (вероятно, с задней мыслью со временем устранить эту неудобную личность), он вскрыл там обстоятельства, во многом схожие с теми, что обнаружил в Конго. Разве что в джунглях Перу, Колумбии и Бразилии орудовали не бельгийские предприятия, а Амазонская компания, штаб-квартира которой располагалась в лондонском Сити. В то время в Южной Америке так же, как в Африке, истребляли целые племена и сжигали целые районы. Доклад Кейсмента и его безусловное заступничество за бесправных и преследуемых туземцев вызвали в министерстве определенное уважение, но многие влиятельные чиновники качали головой, слыша о таком донкихотском рвении, отнюдь не способствующем карьерному росту в общем-то многообещающего дипломата. Дело попытались уладить. Недвусмысленно давая понять, что у него уже вполне достаточно заслуг перед порабощенными народностями Земли, Кейсмента возвели в дворянское звание. Однако он не собирается переходить на сторону власти, напротив, его все больше интересуют природа и происхождение этой власти и порождаемый ею империалистский образ мысли. В конце концов логика его размышлений привела к тому, что перед ним во всей остроте встал ирландский, то есть его собственный, вопрос. Кейсмент вырос в графстве Антрим. Отец его был протестантом, мать – католичкой. По своему воспитанию он принадлежал к тем, чьей жизненной целью было сохранение английского господства над Ирландией. Перед Первой мировой войной, когда обострился ирландский вопрос, Кейсмент стал вникать в ситуацию «белых индейцев Ирландии». Обиды, наносимые ирландцам на протяжении веков, вызывали у него все более глубокое чувство сострадания. Почти половина населения Ирландии была уничтожена солдатами Кромвеля; позже тысячи мужчин и женщин в качестве белых рабов были высланы на острова Вест-Индии; в новое время более миллиона ирландцев умерли от голода; и по-прежнему большая часть каждого подрастающего поколения вынуждена эмигрировать с родины, – все это не выходило у него из головы. Окончательный выбор Кейсмент делает в 1914 году, когда провалилась программа гомруля, программа решения ирландского вопроса, предложенная либеральным правительством. Провалилась потому, что различные группы интересов в Англии поддержали – открыто и тайно – фанатичное сопротивление протестантов в Северной Ирландии. «We will not shrink from Ulster’s resistance to home rule for Irland, even if the British Commonwealth is convulsed»[32], – заявлял Фредерик Смит, один из самых активных представителей протестантского меньшинства. Под лоялистскими лозунгами оно готово было защищать свои привилегии, даже выступая с оружием в руках против правительственных войск. В ответ под ружье стали сто тысяч волонтеров, и даже на юге формировалось целое добровольческое войско. Кейсмент принимал участие в вербовке и вооружении этих волонтерских контингентов. Он отослал свои регалии в Лондон. От положенной ему пенсии он тоже отказался. В начале 191 5 года он едет с тайной миссией в Берлин, чтобы договориться с немецким правительством о поставках оружия для Ирландской освободительной армии. Кроме того, он надеется убедить ирландских военнопленных в Германии объединиться в повстанческую бригаду. Оба замысла не увенчались успехом, и Кейсмент на немецкой подлодке был доставлен в Ирландию. Его высадили в бухте неподалеку от городка Трали. Смертельно измотанный, продрогший насквозь в ледяной воде, он вброд выбирается на сушу. Ему уже пятьдесят один год, и его ожидает немедленный арест.
Он еще успел через одного священника передать сообщение «No German help available»[33], чтобы предотвратить обреченное теперь на провал восстание по всей Ирландии, назначенное на Пасху. Не его вина, что идеалисты, поэты, рабочие, ремесленники и учителя, ответственные за беспорядки в Дублине, пожертвовали своей и чужой жизнью в семидневных уличных боях. Когда восстание было подавлено, Кейсмент уже сидел в камере лондонского Тауэра. Адвоката у него не было. Обвинение представлял Фредерик Смит, к тому времени дослужившийся до чина государственного прокурора. Так что исход процесса был предопределен. Чтобы предотвратить возможные просьбы о помиловании, фрагменты так называемого черного дневника, найденного при обыске в квартире Кейсмента (что-то вроде хроники гомосексуальных связей обвиняемого), были разосланы таким влиятельным особам, как король Великобритании, президент Соединенных Штатов и папа римский. Подлинность черного дневника (до недавнего времени он хранился под замком в государственном архиве в Кью, на юго-западе Лондона) долго вызывала большие сомнения. Не в последнюю очередь потому, что государственные службы и инстанции, отвечающие за предоставление доказательной базы и формулировку обвинения в процессах против мнимых ирландских террористов, не раз навлекали на себя обвинения не только в волоките и подтасовках, но и в предумышленной фальсификации состава преступления.
Для ветеранов ирландского освободительного движения вообще было непредставимо, что кто-то из его мучеников может быть отягощен пресловутым английским пороком. Тем не менее с весны 1994 года, когда был открыт доступ к дневникам, не остается никакого сомнения в том, что они были написаны собственной рукой Кейсмента. Единственный вывод, который отсюда следует, заключается в том, что, возможно, именно гомосексуальность Кейсмента позволила ему подняться над общественными и расовыми предрассудками и распознать угнетение, эксплуатацию, порабощение и истребление тех, кто дальше всего был удален от центров власти. Дело слушалось в Олд-Бейли, Центральном уголовном суде Лондона. Как и следовало ожидать, Кейсмент был признан виновным в государственной измене. Председатель суда лорд Рединг (прежде его звали Руфус Айзекс) зачитал приговор: «You will be taken hence, – сказал он ему, – to a lawful prison and thence to a place of execution and will be there hanged by the neck until you be dead»[34].
Только в 1965 году британское правительство дало разрешение на эксгумацию останков Роджера Кейсмента из известковой ямы во дворе тюрьмы Пентонвиль, куда был сброшен труп. Но идентифицировать их вряд ли удастся.
VI
Недалеко от берега между Саутуолдом и местечком Уолберсуик перекинут узкий железный мост через Блайт. Когда-то по Блайту ходили к морю тяжелые суда, груженные шерстью.
Теперь река так заилилась, что стала почти несудоходной. Разве что на пологом берегу между трухлявыми лодками можно иногда заметить стоящую на якоре яхту. На высоком берегу нет ничего, только серая вода, топь и пустота. Мост через Блайт был построен в 1875 году для узкоколейки, связывавшей Хейлуорт с Саутуолдом, местные краеведы утверждают, что первоначально ее вагоны предназначались для китайского императора. Какой именно император Китая имелся в виду, мне так и не удалось выяснить, несмотря на длительные разыскания, я так и не понял, почему сорвался заказ. И почему маленький придворный состав (он должен был связать Пекин, тогда еще стоявший среди хвойных лесов, с одной из летних резиденций императора) в конце концов был взят на службу Великой восточной железной дорогой. Им пользовались главным образом курортники и воскресные туристы, и делал он всего шестнадцать миль в час.
Но все ненадежные источники согласны в том, что под черной лакировкой паровоза четко выделялись очертания герба с изогнутым силуэтом императорского зверя в облаке его собственного дыхания. Теперь о звере на гербе. Выше мы упоминали «Книгу о вымышленных существах», где приводится довольно полная таксономия восточных драконов, как небесных, так и обитающих на земле и на море. Считается, что одни держат на спине дворцы богов, а другие определяют русла ручьев и рек и охраняют подземные сокровища. Они закованы в броню из желтой чешуи, у них бородатая морда, выпуклый лоб над горящими глазами, короткие толстые уши и пасть всегда открыта, а питаются они опалами и жемчужинами. Некоторые достигают в длину трех-четырех миль. Изменяя положение, они обрушивают горы. Летая по воздуху, они вызывают страшные ураганы, срывают крыши с домов и губят урожаи. Поднимаясь из морских глубин, они производят водовороты и тайфуны. Усмирение стихийных сил в Китае испокон веков было теснейшим образом связано с церемониалом, служившим легитимации и увековечению огромной власти, воплощенной в особе императора. Владыки Трона Дракона соблюдали этот церемониал как в мелочах, так и во время крупных государственных мероприятий. Заключался он в том, что шеститысячная императорская челядь, состоявшая только из евнухов и женщин и расставленная по точно заданным линиям, в каждую минуту дня и ночи окружала единственного мужчину в тайном Запретном городе за пурпурными стенами. Во второй половине XIX века императорская власть достигла как высшей степени ритуализации, так и полного выхолащивания. Каждая придворная должность продолжала обрастать изощренными инструкциями, а тем временем империя под давлением внутренних и внешних врагов приближалась к краю гибели. В пятидесятых-шестидесятых годах восстание тайпинов, приверженцев христианско-конфуцианского учения о спасении мира, со скоростью огромного пожара охватило почти весь Южный Китай. Небывалое множество народу, измученного нуждой и бедностью, голодающие крестьяне, демобилизованные после Опиумной войны солдаты, грузчики, носильщики, рикши, моряки, актеры и проститутки устремились к самозваному Царю Небес Хун Сюцюаню, которому в лихорадочном бреду привиделось славное и справедливое будущее. Вскоре святое воинство, обрастая все новыми сторонниками, двинулось от Гуанси на север, захлестнуло провинции Хунань, Хубэй и Аньхой и весной 1853 года осадило крупный город Нанкин. После двухдневной осады город был взят штурмом и провозглашен столицей тайпинов. Все новые волны мятежников, окрыленных ожиданием счастья, накатывали на огромную страну. Более шести тысяч крепостей были захвачены и порой удерживались повстанцами, пять провинций в ходе постоянных боев были стерты с лица земли, за пятнадцать лет погибло более двадцати миллионов человек. Без сомнения, кровавый ужас, царивший тогда в Поднебесной, превосходит всякое воображение. Летом 1864 года, после семилетней осады, императорские войска взяли Нанкин. Защитники давно исчерпали свои последние ресурсы, давно утратили надежду на осуществление рая на земле, а ведь в начале восстания казалось, что до него рукой подать. Истощенные голодом и наркотиками, они окончательно сходили с ума и желали смерти. 30 июня покончил с собой Царь Небес. Его примеру последовали сотни тысяч его приверженцев, то ли из верности, то ли от страха перед местью победителей. Они умерщвляли себя всеми мыслимыми способами: мечом и ножом, огнем и веревкой; бросались вниз с крепостных стен и крыш домов. Известно, что многие даже хоронили себя заживо. Самоистребление тайпинов почти не имеет аналогов в истории. Утром 19 июля их противники, войдя в город, не нашли там ни единой живой души, только громкое жужжание мух висело в воздухе. Царь Небес, пророк вечного мира, лежал ничком в сточной канаве, говорилось в одной из депеш, отправленных в Пекин. Его распухшее тело едва умещалось в желтом (он всегда кощунственно щеголял императорским цветом) шелковом одеянии, украшенном изображением дракона.
Подавление восстания, вероятно, было бы невозможным, если бы находившиеся в Китае британские армейские контингенты поддержали тайпинов, а не вели собственные бои с императорскими войсками. Вооруженные силы британской государственной власти присутствовали в Китае с 1840 года, когда была объявлена так называемая Опиумная война. В 1837 году китайское правительство приняло ряд мер против торговли опиумом. Ост-Индская компания, которая разводила мак на полях Бенгалии, изготовляла наркотик и морем доставляла его в Китай (главным образом в Кантон, Амой и Шанхай), увидела в этом угрозу своим самым доходным предприятиям. Дело дошло до объявления войны, что было началом открытия Китайской империи, которая двести лет охраняла свои границы от чужеземных варваров. Во имя распространения христианской веры и свободной торговли, каковая считается главной предпосылкой прогресса всякой цивилизации, чужеземцы продемонстрировали превосходство западных пушек, взяли приступом несколько городов, а потом принудили китайцев к миру. Условиями подписания мирного договора были определенные гарантии для британских факторий на побережье, уступка Гонконга и воистину головокружительные репарации. Поскольку эта (с точки зрения англичан лишь временная) сделка не предусматривала доступа к торговым центрам внутри страны, они не исключали перспективу дальнейших военных действий, имея в виду, в частности, те четыре миллиона китайцев, которым можно было бы продать хлопчатобумажную продукцию, изготовляемую на прядильных фабриках Ланкашира. Впрочем, подходящий предлог для новой карательной экспедиции нашелся только в 1856 году, когда китайские офицеры в порту Кантона захватили грузовое судно, чтобы взять под стражу несколько подозреваемых в пиратстве членов команды, состоявшей исключительно из китайских матросов. В ходе этой операции китайцы сняли реявший на мачте британский флаг, вероятно, потому, что «Юнион Джек», этот символ британского владычества, в то время нередко использовался для маскировки незаконных перевозок. Но так как арестованное судно было зарегистрировано в Гонконге, а значит, вполне законно ходило под британским флагом, то этот в общем-то смехотворный инцидент в Кантоне был вскоре намеренно раздут до конфликта с китайскими властями. Представители компании заставили британцев поверить, что единственный выход – это захват портов и обстрел административных зданий в префектурах. Масла в огонь подлило и появившееся тогда же во французской прессе сообщение о том, как чиновники провинции Гуанси казнили священника-миссионера по имени Шапделен. Описание мучительной процедуры заканчивалось утверждением, что палачи вырезали сердце из груди казненного аббата, а потом сварили его и съели. Призывы к возмездию, все громче звучавшие во Франции, как нельзя лучше отвечали интересам военной партии в Вестминстере. Так что после соответствующей подготовки была затеяна совместная англо-французская кампания – редкое действо в эпоху империалистического соперничества. Это предприятие, сопряженное с величайшими логистическими трудностями, достигло своего апогея в 1860 году. Тогда восемнадцать тысяч британских и французских солдат высадились на берег в бухте Печили, в ста пятидесяти милях от Пекина. Их поддержало войско завербованных в Кантоне китайских вспомогательных отрядов, захватившее форты Дагу в устье реки Пейхо, окруженные соляными болотами, глубокими рвами, огромными брустверами и бамбуковыми палисадами. После безоговорочной капитуляции гарнизонов кампания была успешно закончена (с военной точки зрения). Но тут начались усиленные попытки завершить ее надлежащим образом, то есть путем переговоров. При этом делегаты союзников, несмотря на одержанную победу, все глубже и глубже погрязали в кошмарном лабиринте китайской дипломатии проволочек. Ее предписывал этикет империи и определяли страх и беспомощность императора. В конце концов переговоры провалились. Вероятно, потому, что ни один переводчик не сумел преодолеть полного непонимания между эмиссарами, имевшими принципиально различные представления об устройстве мира. Британцы и французы рассматривали подписание мирного договора как первый этап колонизации прогнившей империи, которой не коснулись духовные и материальные достижения цивилизации. Целью китайцев было показать чужеземцам, не имевшим понятия о китайских обычаях, насколько велика их вина (как посланцев стран-сателлитов, испокон веков облагаемых данью) перед Сыном Неба. И европейцам не осталось ничего иного, как на канонерских лодках подняться вверх по течению Пейхо и по суше продвинуться к Пекину. Молодой император, очень слабый здоровьем (он страдал водянкой), избежал грозившей конфронтации. 22 сентября в сопровождении беспорядочной толпы евнухов, мулов, тачек с багажом, носилок и паланкинов он покинул стены дворца и удалился в свое убежище в провинции Жэхэ. Командующим вражескими войсками было сообщено, что его величество император во имя исполнения закона соблаговолил отправиться на осеннюю охоту. Это, видимо, повергло союзников в состояние нерешительности относительно дальнейших намерений. И потому в начале октября они якобы совершенно случайно обнаружили в окрестностях Пекина волшебный сад Юаньминъюань с бесчисленным количеством дворцов, павильонов, аллей, фантастических беседок, храмов и башенных построек. На склонах искусственных гор в густых зарослях и светлых рощах паслись олени со сказочными рогами, и все это непостижимое великолепие природы и рукотворных чудес отражалось в темных водах, не волнуемых ни малейшим дуновением ветерка. Приходится признать, что этот рукотворный рай, опровергавший любую идею о дикости китайцев, послужил неслыханной провокацией. Солдаты, оказавшиеся бесконечно далеко от дома, привыкшие только к насилию, лишениям и подавлению своих страстей, разграбили и сожгли Юаньминъюань. Сообщения о том, что произошло в те октябрьские дни, не слишком надежны. Но сам факт позднейшей распродажи награбленного добра с аукциона в британском лагере говорит о том, что бо́льшая часть драгоценностей и украшений, оставленных сбежавшей императорской свитой, все, что было изготовлено из яшмы и золота, шелка и серебра, попало в руки грабителей. Затем более двухсот сооружений на просторной территории сада и прилегающих дворцовых участках, беседки, охотничьи домики и храмы по приказу командиров были преданы огню. Якобы в отместку за надругательство над британскими эмиссарами Локом и Парксом, а на самом деле прежде всего для сокрытия уже состоявшегося разрушения. Храмы, уединенные павильоны и беседки, построенные в основном из кедра, загорались с невероятной быстротой, и пламя с треском и грохотом стремительно распространялось по зеленым кустарникам и рощам, – писал капитан саперного отряда Чарльз Джордж Гордон. Вскоре было разрушено все, кроме нескольких каменных мостиков и пагод из мрамора. Полосы дыма еще долго висели над всей этой местностью, а большая туча пепла, затмившая солнце, была отнесена западным ветром в Пекин, где она через некоторое время опустилась на головы и дома жителей, которые сочли ее небесной карой. В конце месяца чиновники императора, устрашенные назидательным примером Юаньминъюаня, были вынуждены без дальнейших проволочек подписать мирный договор. Главными статьями этого договора, не говоря уж о новых непосильных репарациях, были право европейцев на свободное передвижение и беспрепятственную миссионерскую деятельность внутри страны, а также установление таможенного тарифа с целью легализации торговли опиумом. Взамен западные державы обещали содействовать сохранению династии, то есть истреблению тайпинов и подавлению сепаратистских волнений мусульманского населения в Шэньси, Юньнане и Ганьсу. По различным оценкам, в ходе выполнения этих обещаний от шести до десяти миллионов человек были изгнаны с мест своего проживания или убиты. Командующим деморализованной императорской армией был назначен упомянутый выше Чарльз Джордж Гордон, тридцатилетний капитан Королевского саперного отряда, довольно робкий, исполненный христианского духа, но вспыльчивый и склонный к тяжелой меланхолии (позже, при осаде Хартума, ему суждено было погибнуть геройской смертью). За короткое время он сделал эту армию настолько боеспособной, что при отставке, в знак признания особых заслуг, ему была вручена высшая награда Срединной империи – Желтая куртка всадника.
В августе 1861 года нерешительный император Сяньфэн оканчивал свои дни в изгнании в Жэхэ. К концу своей короткой, разрушенной развратом жизни он помутился разумом. Вода из подчревной области поднялась до сердца, из кровеносных сосудов во все промежутки ткани просочилась соленая жидкость, и клетки разлагающегося тела сновали в ней, как рыбы в море. Сяньфэн понес примерное наказание. Теряя сознание, он на собственных отмирающих членах и захлестнутых ядовитыми веществами органах испытал, что значило вторжение иноземных держав в провинции его империи. Теперь сам он был тем полем битвы, на котором происходило падение Китая. И только 22 августа его накрыла тень ночи, и он полностью погрузился в горячечный бред смерти. Поскольку перед положением в гроб над императором следовало совершить обряды, связанные со сложными астрологическими вычислениями, перевоз тела в Пекин не мог состояться до 5 октября. Три недели продолжалось шествие растянувшейся на две мили траурной процессии. Катафалк, водруженный на огромные золотые носилки, несли на плечах, ежеминутно страшась уронить, сто двадцать четыре отборных носильщика. Несли под проливными осенними дождями, вверх и вниз по горам, через черные долины и ущелья, через дикие перевалы, заметенные ледяным серым снегом. 1 ноября, когда похоронная процессия наконец достигла цели, по обеим сторонам дороги к Запретному дворцу, усыпанной желтым песком, были установлены экраны из синего нанкинского шелка, чтобы простой народ не мог лицезреть пятилетнего императора Тунчжи, который вместе с матерью следовал в роскошном паланкине за бренными останками императора. В последние дни Сяньфэн успел провозгласить этого ребенка наследником Трона Дракона. Теперь он и его мать Цыси (бывшая наложница, уже возведенная в сан вдовствующей императрицы) направлялись в свой дом. После возвращения двора в Пекин, естественно, разгорелась борьба за регентство, и вскоре бразды правления из рук несовершеннолетнего государя перешли к вдовствующей императрице, одержимой жаждой власти. Сановники, которые в отсутствие императора действовали как его представители, были обвинены в непростительном преступлении – заговоре против законной власти – и приговорены к смерти путем четвертования и разрезания на мелкие куски. Смягченный вариант приговора выражался в том, что государственным изменникам присылали шелковую веревку. Позволение повеситься самостоятельно считалось знаком милостивого снисхождения со стороны нового режима. После того как изменники Цзайюань и Дуаньхуа, видимо, без колебаний воспользовались предоставленной им привилегией, вдовствующая императрица стала самодержавной правительницей Китайского царства. Впрочем, лишь до того момента, когда ее собственный сын, достигнув совершеннолетия, попытался противодействовать лелеемым ею и в основном осуществленным планам дальнейшего распространения своего полновластия. И при таком положении вещей, спустя всего год после восшествия Тунчжи на трон, происходит нечто, почти равнозначное, с точки зрения Цыси, вмешательству Провидения. Император, не достигший и девятнадцати лет, заболевает. То ли он заражается оспой, то ли (по слухам) подцепляет другую хворь от танцоров и трансвеститов в цветочных кварталах Пекина. Он так слабеет, что окружающие предвидят его скорую кончину. А тут еще в декабре 1874 года планета Венера пересекает диск Солнца. Это дурное знамение. В самом деле, через несколько недель, 12 января 1875 года, Тунчжи умирает. Для путешествия в потусторонний мир его похоронили лицом на юг, облачили в одеяния вечной жизни, и он отправился к праотцам. Едва успели завершиться положенные траурные церемонии, как отравилась, приняв большую дозу опиума, семнадцатилетняя супруга почившего императора. Различные источники сообщают, что она находилась на последних месяцах беременности. В официальных сообщениях ее загадочную смерть приписали невыносимому безутешному горю. Но им не удалось полностью рассеять подозрение, что юная императрица была устранена, чтобы продлить регентство вдовствующей императрицы. Теперь положение Цыси тем более упрочилось, что она повелела назначить наследником трона своего трехлетнего племянника, который вскоре был провозглашен императором Гуансюем. Этот маневр противоречил всем обычаям, ведь Гуансюй в силу своего происхождения принадлежал к тому же поколению, что и Тунчжи, а потому, согласно непреложному конфуцианскому культу, не был уполномочен совершать религиозные ритуалы и исполнять почетные службы, необходимые для удовлетворения мертвых. Способы, которыми вдовствующая императрица (настроенная в общем-то весьма консервативно) отметала самые почтенные традиции, свидетельствовали о претензии на неограниченную власть, с каждым годом все более беспощадную. И, как все абсолютные монархи, она позволяла себе превосходящую всякое воображение расточительность, стремясь продемонстрировать всему свету исключительность своего положения. Ее правая рука – старший евнух Ли Ляньин – только на хозяйственные нужды тратил ежегодно чудовищную по тем временам сумму, шесть миллионов фунтов стерлингов.
Но чем более настойчиво демонстрировала она свой авторитет, тем больше нарастал в ней страх потери самодержавной власти, которую она так осмотрительно узурпировала. Бессонными ночами она бродила в причудливом мрачном дворцовом саду среди искусственных скал, зарослей папоротника, темных туй и кипарисов. По утрам она первым делом принимала растертую в порошок и растворенную в воде жемчужину как эликсир, сохраняющий неуязвимость, а днем, стоя у окон своих покоев, часами не сводила глаз с неподвижной поверхности северного озера, подобного живописному полотну (ей всегда нравилось любоваться безжизненными вещами). Крошечные фигурки садовников на дальних полях лилий или придворные, скользящие зимой на коньках по голубому льду, не напоминали ей о естественной подвижности человека. Скорее, они казались мухами в банке, уже обреченными на смерть. В самом деле, путешественники, посетившие Китай между 1876 и 1879 годами, сообщают, что провинции, где много лет держалась засуха, производили впечатление стеклянных тюрем. В Шаньси, Шэньси и Шаньдуне от голода и истощения погибло от семи до двадцати миллионов человек (точные подсчеты так никогда и не производились). Баптистский проповедник Тимоти Ричард пишет, например, что катастрофа выражалась во все более заметной замедленности всякого движения. Люди брели по стране в одиночку, толпами или длинными вереницами. Нередко даже легкое дуновение ветра сбивало их с ног, и они навсегда оставались лежать на обочине дороги. Иногда казалось, что поднятие руки, опускание век, последний вздох длятся полстолетия. Время останавливалось, а вместе с ним исчезали и все прочие измерения. Родители обменивались детьми, не в силах глядеть на смертные муки своих собственных детей. Деревни и города были окружены пыльными пустынями, над которыми то и дело проплывали дрожащие миражи речных долин и окруженных лесами озер. На рассвете, когда сквозь тяжкую дрему проникал шорох высохшей на ветвях листвы, людям на долю секунды мерещилось, что пошел дождь. Хотя столица и ее окрестности не страдали от самых страшных последствий засухи, вдовствующая императрица, получая известия о катастрофических событиях на юге, каждый раз приказывала приносить кровавые жертвы божествам шелка, дабы гусеницы не испытывали недостатка в свежей зелени. Жертвоприношения совершались в храме, в час восхождения вечерней звезды. Она испытывала глубокую привязанность к этим удивительным насекомым, предпочитая их всем прочим живым существам. Дома, где разводили шелковичного червя, были самыми красивыми строениями летнего дворца. Каждый день Цыси и дамы ее свиты в белых фартуках обходили просторные залы этих домов, наблюдая за продвижением работ. По ночам она часто в полном одиночестве сидела среди стеллажей, благоговейно прислушиваясь к тихому, равномерному, необычайно успокоительному шороху истребления, создаваемому бесчисленными червяками, пожиравшими свежую листву тутового дерева. Они были ее истинными верноподданными, эти бледные, почти прозрачные создания, расстающиеся с жизнью ради тонкой нити, которую прядут. В ее представлении это был идеальный народ, услужливый, готовый к смерти, быстро размножаемый, нацеленный на выполнение одной-единственной задачи. Не то что люди, на которых вообще нельзя положиться. Ни на тех, что живут за стенами дворца, ни на тех, что образуют ближайший круг. Эти, как она подозревала, в любой момент готовы переметнуться ко второму императору-ребенку, возведенному ею на трон. А мальчик все чаще огорчает ее своеволием. Пока еще Гуансюй, очарованный тайной новых машин, проводил бо́льшую часть времени, разбирая механические игрушки и часовые механизмы, купленные в Пекине, в лавке какого-то датского купца, пока еще удавалось переключать его растущее тщеславие на настоящий железнодорожный поезд, в котором он будет ездить по всей стране. Но уже недалек был тот день, когда на него свалится власть. А она, вдовствующая императрица, чем дальше, тем меньше могла от нее отказаться. Я представляю себе, что маленький придворный поезд с изображением китайского дракона, который позже курсировал между Хейлсвортом и Саутуолдом, первоначально был заказан для Гуансюя. И что заказ был отменен в середине девяностых, когда Гуансюй под влиянием реформаторов начал все более активно поддерживать тех, чьи цели полностью противоречили намерениям императрицы. Можно доверять сообщениям, что попытки Гуансюя захватить власть привели к тому, что его заточили в одном из дворцов на воде под Запретным городом и вынудили подписать отречение, согласно коему не ограниченные ничем права правления передавались вдовствующей императрице. Десять лет Гуансюй чахнул в своем изгнании на райском острове. С момента отречения его все сильнее терзали различные недуги: хронические головные боли, боли в спине, почечные колики, повышенная чувствительность к свету и шуму, слабость легких и тяжелая депрессия. Летом 1908 года они его доконали. В конце концов для консультации пригласили некоего доктора, знакомого с западной медициной. Он диагностировал болезнь Брайта. Но некоторые симптомы – мерцательная аритмия, синюшное распухшее лицо, желтый язык – указывали (по мнению разных специалистов) на медленное отравление. Кроме того, во время визита доктора Чу в императорское жилище ему бросилось в глаза, что полы и все предметы обстановки были покрыты толстым слоем пыли, как будто все обитатели давно покинули дом. Это означало, что уже много лет никто не заботился о благополучии императора. Гуансюй скончался в мучениях 14 ноября 1908 года. В предвечерних сумерках, или, как было объявлено, в час петуха. В момент смерти ему было тридцать семь лет. Семидесятитрехлетняя вдовствующая императрица, которая так планомерно разрушала его тело и дух, не пережила его, как ни странно, даже на сутки. Утром 15 ноября она (в общем, еще полная сил) председательствовала в Государственном совете, обсуждая создавшееся положение, но после обеденной трапезы, когда она назло придворным врачам съела на десерт свое любимое блюдо – райские яблочки с густыми сливками, у нее начался кровавый понос, от которого она уже не оправилась. Примерно в три часа дня она скончалась. Уже облаченная в саван, она продиктовала последний указ и простилась с царством, которое под ее почти полувековым регентством оказалось на грани распада. Теперь, сказала она, я оглядываюсь назад и вижу, что история состоит из сплошных бед и испытаний. Они накатывают на нас, как волна за волной накатывают на берег. На протяжении всех наших земных дней нет ни единого мгновения, сказала она, когда бы мы были действительно свободны от страха.
