Текст книги "Кольца Сатурна. Английское паломничество"

Автор книги: Винфрид Зебальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Я никогда не мог постичь этого. И в тот вечер на Пушечном холме в Саутуолде я никак не мог поверить, что всего год назад смотрел на Англию с той стороны, с голландского берега. Я тогда после нехорошей ночи, проведенной в Бадене, в Швейцарии, приехал через Базель и Амстердам в Гаагу и остановился в сомнительном отеле на Штационсвег, то ли «Лорд Асквит», то ли «Аристо», то ли «Фабиола», не помню. Во всяком случае, заведение это повергало в состояние глубокой удрученности даже самого скромного путешественника. В нише администратора сидели двое не первой молодости господ, явно давно уже женатых друг на друге, а между ними, вместо ребенка, абрикосового цвета пудель. Немного отдохнув в отведенном мне номере, я отправился по Штационсвег к центру в надежде где-нибудь перекусить. Я миновал бар «Бристоль», кафе «Юкселс», какой-то видеобутик, турецкую пиццерию, евросексшоп, исламскую мясную лавку и лавку, торгующую коврами, над витриной которой тянулась четырехчастная фреска с изображением бредущего по пустыне каравана. На фронтоне облупленного дома красовалась надпись красными буквами: Perzenpaleis, все окна на верхних этажах были замазаны известкой. Пока я глядел вверх на этот фасад, кто-то задел меня локтем.

Какой-то темнобородый тип в старом пиджаке поверх длинного одеяния прошмыгнул мимо меня в ворота. Сквозь щель ворот моему взгляду открылось незабываемое, совершенно выпадавшее из текущего момента зрелище: деревянный стеллаж, на коем в строгом порядке в несколько рядов друг над другом стояло сто пар сношенных уличных туфель. Только позже на задворках дома я увидел минарет, уходящий в лазурное голландское вечернее небо. Больше часа бродил я по этой как бы экстерриториальной местности. Окна, выходящие в боковые переулки, были по большей части заколочены досками, а на закопченных кирпичных стенах виднелись старинные изречения типа «Help de regenwouden redden»^[14] и «Welcome to the Royal Dutch Graveyard»^[15]. Теперь уж я не решился зайти куда-нибудь. Вместо этого заглянул в «Макдоналдс», где, стоя за ярко освещенным прилавком, сам себе показался преступником, давно фигурирующим в международном розыске, купил кулек жареного картофеля и расправился с ним на обратном пути в свой отель. Тем временем перед дверями в разные закусочные и развлекательные заведения на Штационсвег собрались группки восточных мужчин, большинство из них молча курили, но кое-кто, видимо, улаживал дела с клиентами. Когда я добрался до небольшого канала, пересекающего Штационсвег, мимо меня, словно вынырнув ниоткуда, проплыл утыканный огнями, сияющий хромом американский лимузин с открытым верхом; в нем сидел сутенер в белом костюме, в темных очках с золотой оправой и в смешной тирольской шляпе на голове. И пока я, в полном изумлении, провожал взглядом это почти неземное явление, из-за угла улицы выскочил какой-то темнокожий с выражением ужаса на физиономии, обежал меня кругом и бросился удирать от своего преследователя (тоже темнокожего). Преследователь, чьи глаза сверкали кровожадностью и яростью, был, вероятно, поваром или кухонным мужиком, так как носил повязанный вокруг бедер фартук, а в руке держал длинный блестящий нож, которым чуть не задел меня. Я прямо почувствовал, как этот нож вонзается в мою грудь между ребер. Потом я долго лежал на постели в своем номере, приходя в себя после этого приключения. То была нехорошая, тяжелая ночь, такая душная, что нельзя было закрыть окна. А когда я их открывал, в номер врывался шум транспорта с перекрестка и жуткое дребезжание трамвая, каждые две минуты тормозившего на конечной остановке. Так что я обретался в довольно скверной форме, когда на следующий день утром стоял в музее Маурицхёйс перед большим (четыре квадратных метра) групповым портретом «Анатомическая лекция доктора Николаса Тульпа». И хотя я приехал в Гаагу только ради этой картины, которая будет занимать меня еще много лет, мне в моем тогдашнем состоянии никак не удавалось собраться с мыслями при виде объекта вскрытия, распростертого под взглядами гильдии хирургов. Сам не знаю почему, я был так захвачен этим изображением, что немного успокоился только спустя час, любуясь пейзажем Якоба ван Рёйсдала «Вид на Харлем. Отбеливание полотна на полях». Считается, что равнина под Харлемом увидена сверху, из дюн, но впечатление высоты птичьего полета настолько сильное, что эти морские дюны должны были быть настоящим взгорьем или даже небольшой горной грядой. На самом деле ван Рёйсдал, когда писал этот пейзаж, стоял, конечно, не в дюнах, но на каком-то искусственном, как бы приподнятом над миром возвышении. Только так он мог увидеть одновременно всё: огромное, покрытое облаками небо, занимающее две трети холста; город, с его низкими домами и высоченным собором Святого Бавона – что-то вроде бахромы на горизонте; темные заросли и кусты; крестьянский двор на переднем плане; и светлое поле, на котором лежат полосы беленого полотна и где, насколько я смог сосчитать, семь или восемь фигурок высотой в полсантиметра заняты своей работой. Покинув галерею, я присел на освещенную солнцем лестницу портала. В путеводителе было сказано, что дворец был построен и обставлен по распоряжению Иоганна Морица Нассау-Зигенского во время его семилетнего правления нидерландскими владениями в Бразилии. Он желал, чтобы возведенная на родине космографическая резиденция, отражающая чудеса далеких стран, соответствовала его личному девизу: «Во весь земной шар». Говорят, что на освящении дома в мае 1644 года, то есть ровно за триста лет до моего рождения, на мощеной площади перед новым зданием исполняли танец одиннадцать индейцев, вывезенных губернатором из Бразилии. Собравшимся горожанам давали представление о том, до каких далеких земель распространилась теперь власть их республики. Эти танцоры, о которых больше ничего не известно, давно исчезли. Исчезли бесшумно, как тени, тихо, как та цапля, что попалась мне на глаза на обратном пути. Равномерно взмахивая крыльями, она низко летела над матовой поверхностью воды, не обращая внимания на медленно ползущий по берегу большого пруда автотранспорт. Кто знает, как оно было на самом деле много лет назад? Дидро в своих путевых заметках описывает Голландию как Египет Европы, где по полям можно проплыть на лодке и где, насколько хватает взгляд, почти ничего не возвышается над затопленными равнинами. Малейшее возвышение, пишет он, придает человеку в этой чудесной стране величайшее чувство превосходства. Дидро утверждает, что нет ничего более благоприятного для человеческого духа, чем чистые, во всем образцовые голландские города с их прямыми каналами, обсаженными рядами деревьев. Селения располагаются в ряд, пишет Дидро, словно они возникли в одну ночь, по волшебству, по мановению руки художника, согласно досконально продуманному плану. И даже в центре самых крупных из них все напоминает деревню. Гаагу (она в то время насчитывала сорок тысяч жителей) Дидро называет самой красивой деревней на свете, а дорогу из города к берегу Схевенингена – променадом, подобного которому нет нигде. Не так-то легко было мне разделить его мнение, когда я сам шагал по Паркстраат по направлению к Схевенингену. Там и сям попадались красивые, окруженные садами виллы, но, кроме них, ничего такого, от чего перехватывает дыхание. Возможно, я выбрал неверную дорогу, это часто случается со мной в незнакомых городах. Я надеялся, что в Схевенингене смогу уже издалека увидеть море, но пришлось долго идти в тени многоэтажных строений, словно по дну ущелья. Дойдя наконец до пляжа, я так устал, что улегся и проспал чуть ли не до вечера. Я слышал шум моря, понимал, сквозь сон, каждое голландское слово и чуть ли не впервые в жизни чувствовал себя дома. Даже когда я проснулся, мне еще какое-то мгновение казалось, что вокруг остановился на привал мой народ, идущий через пустыню. Фасад курзала высился передо мной, как огромный караван-сарай, кстати, он и был похож на караван-сарай, этот роскошный отель, возведенный на песке в начале века и окруженный многочисленными, явно новомодными пристройками, под шатровыми крышами которых прятались газетные киоски, сувенирные лавки и рестораны быстрого питания. В одном из них, «Масада-гриль», где на светящемся табло над стойкой вместо обычных комбинаций гамбургеров были изображены кошерные блюда, я перед возвращением в город выпил чашку чая и полюбовался на сияющую счастьем пожилую чету, окруженную пестрой толпой внуков, – в обычно пустом кафе они отмечали какой-то семейный или каникулярный праздник.

Вечером, в Амстердаме, я сидел в тихом салоне давно мне знакомой гостиницы в Вонделпарке, обставленной старинной мебелью, картинами и зеркалами, и делал заметки о местах, где останавливался во время своего почти уже завершенного путешествия. Вспоминал дни в Бад-Киссингене, потраченные на разного рода разыскания; приступ паники в Бадене; прогулку на лодке по Цюрихскому озеру; полосу везения в казино в Линдау; посещение Старой пинакотеки в Мюнхене и могилы моего святого покровителя в Нюрнберге, который, по легенде, был королевским сыном не то из Дакии, не то из Дании и женился в Париже на французской принцессе. В ночь свадьбы, повествует легенда, его охватила глубокая печаль. «Смотри, – будто бы сказал он своей невесте, – сегодня наши тела украшены драгоценностями, а завтра они станут пищей червей». Незадолго до рассвета он бежит, совершает паломничество в Италию и живет там отшельником до тех пор, пока не чувствует в себе силы творить чудеса. Он спасает от верной голодной смерти двух англосаксонских принцев Виннибальда и Вунибальда (печет из золы хлеб, а небесный посланец доставляет его королевичам); потом со славою проповедует в Виченце, а затем уходит через Альпы в Германию. Под Регенсбургом он переправляется через Дунай на своем плаще, восстанавливает в целости разбитый стакан и разводит огонь из сосулек в очаге каретника, пожалевшего дрова для путников. Эта история о сожжении замерзшей жизненной субстанции всегда имела для меня особое значение. Я часто спрашивал себя: что, если душевное оледенение и опустошение – в конечном счете предпосылка возможности с помощью некоего головокружительного трюка заставить мир поверить, что бедное сердце все еще охвачено пламенем? Как бы то ни было, мой святой заступник, когда жил потом в своем скиту в Райхсвальде между Регницем и Пегницем, совершил еще много чудес и исцелил много больных, прежде чем его собственный труп, согласно его последней воле, был отвезен на телеге, запряженной двумя смирными волами, туда, где нынче находится его могила. Столетия спустя, в мае 1507 года, Нюрнбергский городской совет заказывает кузнечных дел мастеру Петеру Фишеру «heiligen himelsfursten Sand Sebolten ein sarch von messing»^[16]. Через двенадцать лет, в июне 1519 года, «гроб из латуни» был выставлен на хорах городской церкви. Монумент весил несколько тонн, имел высоту почти пять метров, покоился на четырех улитках и двенадцати дельфинах и представлял весь космос Священной истории. На цоколе надгробия фавны, русалки, сказочные существа и фантастические звери теснятся вокруг четырех женских фигур, изображающих главные добродетели – разумность, умеренность, справедливость и смелость. Над ними располагаются мифические герои – Нимрод-охотник, Геркулес с палицей, Самсон с ослиной челюстью в руках и бог Аполлон между двумя лебедями, а также изображения чудес, совершенных святым Зебольтом: поджигание льда, спасение голодающих и обращение еретика. Еще выше мы видим апостолов с их символами и орудиями, которыми их мучили, а на самом верху – треглавый небесный град Иерусалим с его многими обителями, страстно ожидаемую невесту, кущу Господа среди людей, образ иной, обновленной жизни. Восемьдесят ангелов парят вокруг раки, отлитой в один прием, в раке сокрыт серебряный ларец, а внутри ларца – мощи образцово-показательного покойника, предтечи того времени, когда нам отрут наши слезы и не будет ни плача, ни вопля, ни болезни.

В Амстердаме настала ночь. Я сидел в темноте в своем номере на мансардном этаже гостиницы в Вонделпарке и прислушивался к порывам ветра. Шелестели кроны деревьев. Вдалеке слышались раскаты грома. Слабые зарницы вспыхивали на горизонте. Около часу, когда первые капли застучали по железной крыше моей мансарды, я подошел к окну и выглянул на улицу, вдыхая теплый, наполненный шорохом дождя воздух. Вскоре мощные потоки обрушились в тенистые глубины парка, вспыхивающие бенгальскими огнями. В желобах забулькало, как в горном ручье. Один раз, когда по небу снова чиркнула молния, я выглянул вниз, в расстилавшийся подо мной сад гостиницы. Там, в широком рву, отделяющем сад от парка, под ветвями плакучих ив пряталась пара уток, неподвижно застывшая на поверхности воды, совершенно затянутой зеленой ряской. Эта картина всплыла из темноты на крошечную долю секунды, но с такой совершенной ясностью, что я, как сейчас, вижу каждый ивовый листок, тончайшие оттенки оперения обеих птиц и даже точки пор над пленкой опущенных век.

Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира, бредете по залам так медленно, словно находитесь под действием снотворного или двигаетесь в растянутом времени. Или, тихо стоя на эскалаторах, возноситесь либо погружаетесь в места своего назначения. В поезде из Амстердама, листая книгу Леви-Стросса «Печальные тропики», я наткнулся на описание Елисейских Полей, улицы в Сан-Паулу. Леви-Стросс живописует, как во время своего пребывания в Бразилии постепенно разрушались деревянные виллы и крепости, украшенные роскошными росписями, некогда построенные богачами в этаком фантазийном швейцарском стиле среди садов, заросших эвкалиптовыми и манговыми деревьями. Может быть, поэтому пронизанный мягким рокотом аэропорт показался мне в то утро преддверием неизвестной страны, откуда уже не вернется ни один пассажир. Время от времени явно бестелесные голоса дикторш окликали кого-нибудь, возвещая с интонациями ангела: «Passagiers Sandberg en Sromberg naar Copenhagen. Mr. Freeman to Lagos. La senora Rodrigo, рог favor»^[17]. Рано или поздно до каждого из ожидающих здесь дойдет очередь. Я занял место на одном из диванов, на которых, разметавшись в забытьи или свернувшись калачиком, спали некоторые из тех, кто провел ночь на этой промежуточной станции. Неподалеку от меня сидела группа африканцев, закутанных в просторные белоснежные одеяния, а прямо напротив потрясающе холеный господин с золотой цепочкой часов на жилете читал газету, первая страница коей была занята фотографией огромной дымовой массы, клубившейся из самой себя, как атомный гриб над атоллом. Заголовок гласил: «De aswolk boven de Vulkaan Pinatubo»^[18]. Снаружи, на бетонном пространстве, мерцала летняя жара, непрерывно ездили туда-сюда какие-то вагончики, а с взлетной полосы непостижимым образом взмывали в синий воздух машины, наполненные сотнями людей. Должно быть, я так увлекся этим зрелищем, что на какой-то момент отключился, потому что вдруг, словно издалека, услышал свое имя, и сразу же раздалось строгое напоминание: «Immediate boarding at Gate C4 please»^[19].

Маленький винтовой самолет, курсирующий между Амстердамом и Нориджем, сначала набрал высоту по направлению к солнцу, а потом свернул на запад. Под нами лежали самые густонаселенные регионы Европы, бесконечные ряды домов, громадные города-спутники, business parks^[20] и сверкающие стеклом высотки, похожие на четырехгранные льдины. Казалось, они дрейфовали по суше, использованной вплоть до последнего закутка. Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор. Прямые линии и легкие дуги автострад, водных магистралей и железных дорог рассекали луга и лесные массивы, пересекали бассейны и резервуары. Автомобили и поезда скользили по своей узкой колее, будто по счетной доске, изобретенной для исчисления бесконечности. Зато суда, поднимавшиеся и спускавшиеся по течению, казались навсегда застывшими на месте. В эту ровную ткань, как реликт прежних времен, была уложена одна область, окруженная островами деревьев. Я смотрел, как тень нашего самолета торопливо движется внизу над изгородями и заборами, рядами тополей и каналами. Вот по уже сжатому полю прополз трактор и разделил его, как по линейке, на светлую и темную половины. Но нигде не было видно ни единой человеческой души. Точно так же, как если бы мы летели над Ньюфаундлендом, или ночью над морем огней из Бостона в Филадельфию, или над перламутровым мерцанием аравийских пустынь, над Рурской областью или над Франкфуртом. Всегда это выглядит так, словно никаких людей нет, а есть только то, что они создали и в чем они прячутся. Видишь места их обитания и дороги, которые их соединяют, видишь дым, поднимающийся из их жилищ и производственных строений, видишь машины, в которых они сидят, но самих людей не видишь. И все же они присутствуют везде на лике Земли, распространяются с каждым часом все дальше, движутся сквозь соты высотных башен и застревают в сетях такой сложности, которая намного превосходит любое воображение. Когда-то человек мог потеряться в алмазных рудниках Южной Африки среди тысячи тросовых приводов и лебедок, а нынче в офисных залах бирж и агентств его может накрыть поток непрерывно текущей вокруг земного шара информации. Глядя на себя с такой высоты, успел подумать я, можно ужаснуться, как мало знаем мы о самих себе, о нашей цели и нашем конце. А самолет уже оставил позади побережье и парил над студенистым зеленым морем.

Примерно такими были мои воспоминания о прошлогоднем пребывании в Голландии, когда я в тот вечер сидел один на Пушечном холме Саутуолда. Здесь следует добавить, что в Саутуолде над променадом примостился домик, в котором помещалась так называемая Sailors’ Reading Room^[21], публичная читальня. С тех пор как профессия моряка стала выходить из моды, читальня служит прежде всего чем-то вроде музея, где скапливаются и выставляются всевозможные предметы, связанные с морем и жизнью на море. На стенах висят барометры и навигационные инструменты, фигурные украшения, помещаемые на носу судна, и модели кораблей в стеклянных шкатулках и бутылках. На столах лежат старинные портовые реестры, судовые журналы, трактаты о парусном мореходстве, различные навигационные журналы, книги с цветными вклейками. На иллюстрациях изображены легендарные клипера и океанские пароходы, например «Конте ди Савойя» и «Мавритания» – гиганты из стали и железа, длиной более трехсот метров, с трубами, уходящими в облака; такое судно могло бы вместить весь вашингтонский Капитолий. Читальня в Саутуолде открыта ежедневно (кроме Рождества) с семи утра до полуночи. Немногочисленные посетители заходят сюда разве что на отдыхе. Но, отличаясь характерным для отпускников непониманием, они, оглядевшись, как правило, сразу уходят. Поэтому Reading Room почти всегда пустует. Здесь проводят время, молча сидя в креслах, один-два еще оставшихся в живых рыбака или моряка. Вечером в задней комнате они иногда играют в бильярд. Тогда к доносящемуся снаружи шороху моря прибавляется стук шаров да время от времени, в особенно тихие моменты, можно слышать, как один из игроков натирает мелом острие кия и сдувает с него пыль. Sailors’ Reading Room – мое самое любимое место в Саутуолде. Здесь лучше, чем где-нибудь еще, можно читать, писать письма, предаваться своим мыслям или в долгое зимнее время просто глядеть на бурное, выплескивающееся на променад море. Потому и в этот раз, следуя привычке, я в первое же утро по прибытии в Саутуолд направился в Reading Room, чтобы записать впечатления минувшего дня. Как и в прежние разы, я машинально перелистал судовой журнал сторожевого корабля «Саутуолд», который осенью 1914 года стоял на якоре у причала. На больших страницах продольного формата, из которых каждая помечена своей датой, имеются разрозненные, разделенные большими пробелами записи. Например, «Maurice Farman Bi-Plane n’ward» или «White steam-yacht flying white ensigne cruising on horizon to S»^[22]. Каждый раз, разбирая такую запись, я удивлялся, что здесь, на бумаге, можно воочию увидеть след, давно исчезнувший в воздухе или на воде. Размышляя над загадочной нетленностью шрифта, я осторожно закрыл мраморный переплет судового журнала, и тут мне бросился в глаза лежавший немного в стороне толстый растрепанный фолиант, которого я не замечал в свои прежние посещения читальни. Оказалось, это история Первой мировой войны в фотографиях, составленная и опубликованная в 1933 году редакцией «Дейли экспресс», то ли как напоминание о минувшей катастрофе, то ли как оповещение о будущей. В объемном томе представлены в документах все театры военных действий, от Валле-д’Инферно на австрийско-итальянском альпийском фронте до полей Фландрии, и показана любая мыслимая форма насильственной смерти, от падения отдельного воздушного разведчика над устьем Соммы до массовой гибели в галицийских болотах. Можно видеть разрушенные и сожженные французские города; трупы, гниющие на ничейной земле между окопами; скошенные артиллерийским огнем леса; боевые корабли, тонущие в черных тучах нефти; пехотные войска на марше; бесчисленные потоки беженцев и взорванные цеппелины; фотографии Перемышля и Сен-Кантена, Монфокона и Галлиполи, картины разрушения, увечья, осквернения, голода, огня, ледяной стужи.

Почти все надписи проникнуты горькой иронией – «When Cities Deck Their Streets for War! This was a Forest! This was a Man! There is a Corner in a Foreign Field that is Forever England!»^[23] Особый раздел тома посвящен хаосу на Балканах, региону, который в те времена был от Англии дальше, чем Лахор или Омдурман. Страница за страницей здесь идут фотографии из Сербии, Боснии и Албании, снимки разрозненных групп населения и отдельных людей, которые пытались избежать так называемых военных действий. Они едут в жару на запряженных волами телегах по пыльным проселочным дорогам или бредут пешком через снежные заносы, ведя в поводу смертельно измученную лошадку.

Эту хронику катастрофы, естественно, открывает знаменитый выстрел в Сараеве. Подпись под фото: «Princip Lights the Fuse!»^[24] На солнечной улице несколько боснийцев, несколько австрийских военных и убийца в момент его задержания. Фотография сделана 28 июня 1914 года, в десять часов сорок пять минут утра. На противоположной странице снимок пропитанного кровью мундира Франца Фердинанда. Очевидно, сей предмет одежды был в свое время сфотографирован специально для прессы, но прежде его сняли с мертвого престолонаследника и, как я предполагаю, в специальном контейнере по железной дороге доставили в столицу империи. Еще и сегодня он вместе с двууголкой и брюками выставлен на обозрение в траурном ларце для реликвий музея военной истории. Гаврило Принцип (к моменту покушения ему как раз исполнилось девятнадцать лет), крестьянский сын из Босанско-Грахово, посещавший до покушения гимназию в Белграде, был приговорен к заключению в казематах Терезиенштадта, где и умер в апреле 1918 года медленной смертью от костного туберкулеза, которым страдал с детства. В 1993 году сербы отметили семьдесят пять лет со дня его кончины.

Я три часа сидел один в баре отеля «Краун». Стук тарелок в кухне давно стих. Зубчатые колесики напольных часов, украшенных восходящим и заходящим солнцем и появляющейся к вечеру луной, цеплялись друг за друга, маятник равномерно раскачивался туда-сюда, большая стрелка рывками перемещалась по своему кругу, и какое-то время я чувствовал себя как бы навек умиротворенным. Но тут, небрежно просматривая воскресный номер газеты «Индепендент», я наткнулся на статью, непосредственно связанную с балканскими фото, которые я рассматривал утром в морской читальне. В статье шла речь о так называемой санации, пятьдесят лет назад предпринятой хорватами в сговоре с немцами и австрийцами. Начиналась она с описания памятной фотографии, снятой усташами. На ней хорваты запечатлели своих товарищей по оружию в прекрасном настроении и даже в героических позах. Запечатлели, как они отпиливают голову некоему сербу по имени Бранко Юнгич. Второе шуточное фото показывает уже отделенную от тела голову с сигаретой в еще полуоткрытых в предсмертном крике губах. Место действия – лагерь Ясеновац на реке Саве; только в этом лагере семьсот тысяч мужчин, женщин и детей было уничтожено такими методами, что даже у спецов Германского рейха, как они выражались в узком кругу, волосы вставали дыбом. Предпочтительными орудиями казни были пилы и сабли, топоры и молотки и особые ножи, изготовленные в Золингене и крепившиеся к предплечью с помощью кожаных манжет, да еще что-то вроде примитивных переносных виселиц, на которых рядами, как ворон и сорок, вешали согнанных в лагерь сербов, евреев и боснийцев. Неподалеку от Ясеноваца, в радиусе не больше пятнадцати километров, располагались еще лагеря Приедор, Стара-Градишка и Баня-Лука, где хорватская милиция, поддерживаемая в тылу вермахтом, а в душе – католической церковью, аналогичным образом трудилась изо дня в день.

История этой резни, продолжавшейся годы, зафиксирована в пятидесяти тысячах документов, оставленных в 1945 году немцами и хорватами. Автор статьи, датированной 1992 годом, утверждает, что документы до сих пор хранятся или хранились в краевом архиве Боснии, в бывшей казарме императорской и королевской австро-венгерской армии. В 1942 году там размещалась штаб-квартира разведцентра группы армий Е. Штабисты были в курсе того, что творили в лагерях усташи с партизанами Тито, и знали о чудовищных вещах, происходивших, например, во время битвы за Козару, когда во время так называемых военных действий были казнены или погибли при депортациях не то шестьдесят, не то девяносто тысяч человек. Женское население было отправлено в Германию и по большей части распределено на принудительные работы по всей территории рейха. Половину оставшихся в живых детей, числом двадцать три тысячи, милиция расстреляла на месте, а другую согнала на сборные пункты для отправки в Хорватию. Многие из них в свою очередь погибли в дороге от тифа, истощения и страха. Те, кто остался в живых, носили на шее картонные таблички с персональными данными; от голода они сжевали их и тем самым в отчаянии отказались от собственного имени. Позже хорватские семьи вырастили их в католической вере, посылая на исповедь и к первому причастию. Как и все прочие, они получили в школе социалистическое воспитание, приобрели профессию, стали железнодорожниками, продавщицами, слесарями или бухгалтерами. А какие призраки, какие воспоминания до сих пор бродят у них в душе – об этом не знает никто. Между прочим, здесь следует заметить, что в то время среди офицеров разведки группы армий Е был один молодой венский юрист, занимавшийся в основном составлением меморандумов касательно срочной (из соображений гуманности) необходимости переселений. За эту достойную канцелярскую работу глава хорватского государства Анте Павелич наградил труженика пера серебряной медалью Короны короля Звономира с дубовыми листьями. После войны сей многообещающий офицер, столь успешно начавший карьеру и обладавший столь выдающимися административными способностями, занимал все более высокие должности и дослужился, в частности, до чина Генерального секретаря ООН. В этой последней ипостаси он, говорят, записал на магнитную пленку приветствие всем внеземным обитателям Вселенной, и ныне это послание наряду с прочими памятками человечества стремится за пределы нашей Солнечной системы на борту космического зонда «Вояджер II».

V

Вечером второго дня после моего прибытия в Саутуолд по «Би-би-си» после ночных новостей прошла передача о Роджере Кейсменте, о котором я прежде никогда не слышал. Он был обвинен в государственной измене и в 1916 году казнен в одной из лондонских тюрем. Снятый о нем фильм, состоявший частично из редких исторических снимков, сразу привлек мое внимание, но я все-таки уснул в своем зеленом бархатном кресле, придвинутом поближе к телевизору.

Правда, сквозь сон в мое постепенно гаснущее сознание с величайшей ясностью проникало каждое слово, произносимое как бы лично для меня рассказчиком этой истории, но я не мог понять этих слов. Трещи, мельница, трещи, пронеслось наконец у меня в голове, ты трещишь только для меня. Когда спустя несколько часов, на рассвете, я очнулся от тяжелого сна и увидел, что в ящике передо мной вибрирует молчаливая заставка, я помнил только начало передачи. Речь шла о том, как писатель Джозеф Конрад познакомился с Кейсментом в Конго и назвал его единственным прямодушным человеком среди всех встреченных там европейцев, разложившихся под влиянием то ли климата, то ли собственной алчности. Я встретил его однажды, пишет в своем дневнике Конрад (почему-то цитату я до сих пор помню дословно), когда он, вооруженный только тростью, в сопровождении своего боя и двух своих бульдогов Бидди и Падди отправлялся в джунгли, окружающие там любое поселение. Через несколько месяцев я видел, как он, помахивая тростью, вместе с мальчиком, тащившим узел, и собаками возвращался из джунглей, словно с послеобеденной прогулки в Гайд-парке, возможно, несколько исхудавший, но целый и невредимый. Кроме этих нескольких строк и нескольких расплывчатых фотографий Конрада и Кейсмента, я тогда не запомнил ничего из того, что, как я предполагаю, было рассказано о жизненных путях обоих мужчин, и потому попытался из различных источников реконструировать историю, которую безответственно проспал в Саутуолде.

В конце лета 1862 года госпожа Эвелина Коженёвская со своим сыном (звали его Юзеф Теодор Конрад, тогда ему еще не исполнилось и пяти лет) уехала из Житомира в Варшаву, к своему супругу Аполлону Коженёвскому. Коженёвский оставил свою малодоходную должность управляющего имением в надежде литературной и конспиративной работой способствовать восстанию против русской тирании, которого чаяли столь многие поляки. В середине сентября в квартире Коженёвских проводились первые заседания нелегального Национального комитета, и в течение следующих недель маленький Конрад наверняка видел многих таинственных личностей, входивших в дом его родителей и выходивших из него. Серьезные мины господ, беседующих приглушенными голосами в бело-красной гостиной, должны были вызвать у него хотя бы смутное ощущение значительности исторического момента. Возможно, он был к тому времени даже посвящен в цели заговорщиков и знал, что мама (несмотря на запрет) носит черные платья в знак траура по польскому народу, страдающему под гнетом чужеземной власти. А если не знал, то его пришлось посвятить самое позднее в конце октября, когда отец был арестован и заключен в крепость. Военный суд без проволочек приговорил отца к ссылке в захолустный, забытый богом городок Вологду. Вологда, пишет Аполлон Коженёвский своему кузену летом 1863 года, – это сплошная трясина, все улицы и дороги вымощены бревнами. Дома и даже палаты провинциального дворянства, сколоченные из досок и пестро раскрашенные, стоят на сваях посреди болота. Все вокруг проваливается, гниет и разлагается. Здесь только два сезона: зима белая и зима зеленая. Девять месяцев сюда поступает ледяной воздух северного моря. Термометр опускается непредставимо низко. Ты окружен бесконечным мраком. Во время зеленой зимы идут непрерывные дожди. Сквозь двери домов просачивается слякоть. Это трупное окоченение переходит в чудовищный маразм. Белой зимой все мертво, зеленой зимой все умирает.