Текст книги "Кольца Сатурна. Английское паломничество"

Автор книги: Винфрид Зебальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

В этих условиях обостряется туберкулез Эвелины, которым она страдает уже много лет. Дни ее сочтены. Царские власти милостиво разрешают ей временный переезд в украинское поместье ее брата для поправки здоровья. Эта милость оборачивается дополнительной мукой, так как по истечении срока, несмотря на все ходатайства и просьбы, она должна вместе с Конрадом вернуться в изгнание. А она уже ближе к смерти, чем к жизни. В день отъезда Эвелина Коженёвская, окруженная толпой родственников, слуг и приехавших из соседних поместий друзей, стоит на крыльце господского дома в Новофастове. Все собравшиеся, кроме детей и лакеев, носят траур, одежду из черного сукна или черного шелка. Никто не говорит ни слова. Невидящий взгляд полуслепой бабки устремлен поверх печальной толпы в пустое пространство. На извилистой песчаной дорожке, огибающей буковую рощицу, ожидает нелепая карета, которая кажется почему-то продолговатой. Дышло слишком выпирает вперед, козлы с кучером слишком далеко отодвинуты от задней части экипажа, нагруженной дорожными сундуками и прочим багажом. Кузов слишком низко свисает между передними и задними колесами, как между двумя навек разобщенными мирами. Дверца кареты открыта. Внутри, на потрескавшейся кожаной подушке, уже некоторое время сидит маленький Конрад, глядя из темноты на то, что опишет позже. Бедная мама еще раз безутешно обводит взглядом круг провожающих, потом осторожно спускается с крыльца, опираясь на руку дяди Тадеуша. Те, что остаются, стараются держать себя в руках. Даже любимая кузина Конрада, чья шотландская юбка на фоне черных одеяний делает ее похожей на принцессу, выражает свой ужас при виде отъезда двоих ссыльных лишь тем, что прикладывает палец ко рту. А уродливая швейцарка-гувернантка мадемуазель Дюран, которая все лето преданно заботилась о воспитании Конрада и обычно по малейшему поводу разражается слезами, на этот раз только машет на прощание платком и храбро кричит своему воспитаннику: «N’oublie pas ton français, mon chéri!»^[25] Дядя Тадеуш захлопывает дверцу и отступает на шаг. Экипаж трогается. Друзья и родные исчезают из виду. Конрад выглядывает в окошко с другой стороны и видит, как далеко впереди, по ту сторону буковой рощицы, приходит в движение маленькая карета урядника, запряженная по русскому обычаю тройкой лошадей, и как урядник рукой в перчатке надвигает на глаза свою плоскую фуражку с огненно-красным околышем.

В начале апреля 1865 года, через восемнадцать месяцев после отъезда из Новофастова, тридцатидвухлетняя Эвелина Коженёвская умирает в изгнании от чахотки, тень которой распростерлась в ее теле, и от тоски по родине, разъедавшей ее душу. Аполлон тоже почти совсем утратил волю к жизни. У него едва хватало сил на поддержку подавленного горем сына. Работой он больше почти не занимается. Разве что время от времени редактирует строчку-другую в своем переводе «Тружеников моря» Виктора Гюго. Эта бесконечно скучная книга представляется ему зеркалом собственной жизни. «C’est un livre sur des déstinées dépaysées, – скажет он однажды Конраду, – sur des individus expulsés et perdus, sur les éliminés du sort, un livre sur ceux qui sont seuls et évités»^[26]. В 1867 году, незадолго до Рождества, Аполлон Коженёвский получает разрешение вернуться из ссылки. Власти пришли к выводу, что теперь он не принесет никакого вреда, и выписали паспорт для одноразовой поездки на Мадейру, для поправки здоровья. Но предпринять такую поездку Аполлон уже не может: не позволяет финансовое положение и сильно пошатнувшееся здоровье. Он ненадолго приезжает во Львов, но для него этот город слишком австрийский, а затем снимает квартиру на Посольской улице в Кракове. Здесь он проводит время, неподвижно сидя в кресле и горюя о потерянной жене, о пропащей жизни и о бедном одиноком мальчике, который как раз написал патриотическую пьесу под названием «Глаза Яна Собеского». Он, Аполлон, сжег все свои рукописи в пламени камина. Иногда сквозняк поднимал невесомые хлопья сажи, похожие на клочки черного шелка, и они некоторое время кружились по комнате, прежде чем опуститься на пол и рассыпаться в темноте. Как и Эвелина, Аполлон умер весной, когда наступила оттепель, но ему не было дано уйти из жизни в годовщину ее смерти. Слабея с каждым днем, он пролежал в постели до конца мая. Во время этих предсмертных недель Конрад, возвращаясь из школы, всегда шел в кабинет отца и делал уроки за столиком под зеленой лампой (окна там не было). Кляксы в тетради и чернильные пятна на руках мальчика появлялись от страха в его душе. Когда отворялась дверь в соседнюю комнату, он слышал хриплое дыхание умирающего. За отцом ухаживали две монашенки в белоснежных чепцах. Бесшумно скользя по комнатам, исполняя свои обязанности, они озабоченно поглядывали на мальчугана, которому предстояло вскоре стать сиротой. А он нанизывал буквы, складывал числа или часами читал толстые польские и французские книжки о приключениях и путешествиях и романы.

Похороны патриота Аполлона Коженёвского превратились в многолюдную молчаливую демонстрацию. Вдоль улиц, закрытых для экипажей, в торжественном умилении обнажив головы, стояли рабочие, школьники, университетские студенты. А богатые горожане снимали цилиндры. И везде в настежь распахнутых окнах верхних этажей теснились группы людей в черных одеждах. Похоронная процессия во главе со скорбным двенадцатилетним Конрадом двинулась из узкого переулка через центр города, мимо неровных башен Мариацкого костела по направлению к Флорианским воротам. Над крышами домов сияло синее послеполуденное небо, и облака, гонимые ветром, казались эскадрой парусных кораблей. Быть может, во время похорон, когда ксендз в тяжелом расшитом серебром облачении бормотал вслед мертвому слова погребальной молитвы, Конрад взглянул вверх и подумал, что никогда прежде не видел ничего подобного этому зрелищу летящих по небу облаков-парусников. Быть может, при этом ему пришла в голову совершенно невообразимая для сына шляхтича идея – стать капитаном. Через три года он впервые выскажет ее своему опекуну и впоследствии не откажется от нее ни за что на свете, даже когда дядя Тадеуш отправит его с гувернером Пулманом на лето в Швейцарию. Пулману было поручено при любой возможности внушать своему воспитаннику, что существует множество разных интересных профессий, кроме профессии моряка. Но о чем бы ни толковал Пулман на фоне Шаффхаузенского водопада, в Госпентале при осмотре строящегося Сен-Готардского туннеля или на перевале Фурка, Конрад твердо стоял на своем. Он не отказался от однажды принятого решения. Всего через год, 14 октября 1874 года (ему еще нет и семнадцати), из окна отходящего поезда он машет рукой бабушке Теофиле Бобровской и любимому дяде Тадеушу, которые провожали его на краковский вокзал. У него в кармане билет до Марселя (он стоил 137 золотых и 75 грошей), а весь багаж умещается в одном чемоданчике. Пройдет шестнадцать лет, прежде чем он приедет погостить на свою все еще не освобожденную родину.

В 1875 году Конрад Коженёвский в первый раз пересечет Атлантический океан на трехмачтовом паруснике «Монблан». В конце июля он окажется на Мартинике, где судно простоит на якоре два месяца. Возвращение на родину займет три месяца. И только на Рождество «Монблан», сильно потрепанный зимними штормами, войдет в порт Гавра. Но, не смущаясь тяготами посвящения в морскую жизнь, Конрад Коженёвский предпримет дальнейшие путешествия на острова Вест-Индии, на Гаити, в Порт-о-Пренс, на острова Сент-Томас и Сен-Пьер, который немного позже будет разрушен извержением вулкана Мон-Пеле. Туда доставлялось оружие, паровые машины, порох и боеприпасы. Оттуда везли тонны сахара и ценные породы дерева, поваленного в джунглях.

Когда Конрад не выходит в море, он проводит время в Марселе, общаясь с другими моряками и с людьми более высокого происхождения. В кафе «Будоль» на улице Сен-Ферреоль и в салоне величественной супруги банкира и судовладельца Делестана он попадает в разношерстное общество аристократов, богемы, ростовщиков, авантюристов и испанских легитимистов. Последние конвульсии рыцарского благородства сталкиваются здесь с бессовестными махинациями аферистов; плетутся сложные интриги, основываются синдикаты контрабандистов и заключаются сомнительные сделки. Конрада втягивают в разного рода авантюры, он тратит много больше, чем имеет, и поддается очарованию некой таинственной дамы. Эта дама, чье истинное имя так никогда и не удалось установить, будучи примерно его возраста, уже успела овдоветь. Под именем Рита она вращается в кругу карлистов, где играет заметную роль. Поговаривают, что она была любовницей принца дона Карлоса из династии Бурбонов, которого прочат на испанский трон. Позже распространяется слух, что донья Рита, проживающая в резиденции на улице Сильвабель, и небезызвестная Паула де Шомоди – одна и та же особа. Рассказывали, что в ноябре 1877 года, когда дон Карлос, осмотрев пограничные укрепления Русско-турецкой войны, вернулся в Вену, он попросил некую госпожу Ганновер привести ему молодую хористку из Пешта по имени Паула Хорват, чья красота бросилась ему в глаза. Из Вены дон Карлос со своей новой спутницей сначала отправился к своему брату в Грац, а оттуда в Венецию, Модену и Милан, где он ввел ее в высшее общество как баронессу де Шомоди. Слух о тождестве этих двух возлюбленных возник, вероятно, в связи с тем, что Рита исчезла из Марселя как раз тогда, когда дон Карлос бросил свою баронессу. У него якобы случился душевный кризис: замучила совесть перед предстоящим первым причастием его сына Хайме. Но, возможно, он выдал ее замуж за тенора Анхеля де Трабадело, с которым она вроде бы счастливо и мирно прожила в Лондоне до самой своей смерти в 1917 году. Не стоит выяснять, действительно ли Рита и Паула были одной и той же особой, пасла ли одна из них коз в горах Каталонии, пасла ли другая гусей у озера Балатон. Но то, что юный Коженёвский добивался благосклонности одной из этих дам, – бесспорный факт. И столь же бесспорный факт, что эта почти фантастическая любовная история достигла своего апогея в конце февраля 1877 года, когда то ли сам Коженёвский выстрелил себе в грудь, то ли в грудь ему всадил пулю какой-то соперник. Дело в том, что до сих пор не выяснено, было ли его ранение (к счастью, неопасное для жизни) следствием дуэли, как позже утверждал Коженёвский, или попытки самоубийства, как подозревал дядя Тадеуш. Молодой человек считал себя поклонником Стендаля, а его драматический жест, посредством коего он явно желал выяснить отношения, был, разумеется, инспирирован оперой. Тогда в Марселе, как и во всех других европейских городах, опера определяла светские обычаи и особенно проявления любовной страсти. Коженёвский познакомился в марсельском театре с музыкальными шедеврами Россини и Мейербера, но больше всего был восхищен модными тогда опереттами Жака Оффенбаха. Анекдот под названием «Конрад Коженёвский, или Заговор карлистов в Марселе» вполне мог бы послужить основой для либретто одной из них. На самом же деле французское обучение Коженёвского закончилось 24 апреля 1878 года, когда пароход «Мави», покинув Марсель, взял курс на Константинополь. Русско-турецкая война завершилась, но, как позже писал Коженёвский, с борта парохода был виден проплывающий мимо, похожий на мираж палаточный городок Сан-Стефано, где подписывали мирный договор. Из Константинополя пароход направился в Ейск на далеком Азовском море, взял на борт груз подсолнечного масла и, как значится в книгах Лоустофта, во вторник 18 июня 1878 года доставил его на восточное побережье Англии.

Между июлем и началом сентября, временем его отъезда в Лондон, Коженёвский, служа матросом на грузовом судне «Скиммер оф зе сиз», совершает полдюжины каботажных рейсов между Лоустофтом и Ньюкаслом. Как он провел вторую половину июня в Лоустофте, являвшем собой как порт и курорт прямую противоположность Марселю, мало что известно. Вероятно, снял комнату и навел справки, необходимые для реализации его дальнейших планов. Вечерами, когда на море опускалась тьма, он, наверное, прогуливался по эспланаде среди англичан и англичанок – одинокий иностранец двадцати одного года от роду. Представляю себе, как он стоит, например, ночью на пирсе, где духовой оркестр как раз исполняет увертюру к «Тангейзеру». И потом, обдуваемый мягким бризом, вместе с другими слушателями медленно возвращается домой, удивляясь тому, как легко дается ему до сих пор совершенно незнакомый английский язык (на нем он позже напишет свои всемирно известные романы), какую веру в себя и целеустремленность он ему внушает. Первым английским чтением Коженёвского, по его собственному признанию, были «Лоустофт стандард» и «Лоустофт джорнал», где на той неделе, когда он приехал, до сведения публики были доведены нижеследующие сообщения, весьма характерные для обоих изданий. Страшный взрыв на шахте в Вигане унес жизнь двухсот горняков. В Румелии бунтуют магометане. В Южной Африке подавлены беспорядки в поселениях кафров. Лорд Гренвиль разглагольствует о воспитании женского пола. В Марсель отправляется корабль особого назначения, чтобы доставить герцога Кембриджского на Мальту, где тот будет инспектировать индийские части британской армии. В Уитби заживо сгорела горничная: ее платье, которое она нечаянно облила парафиновым маслом, загорелось у открытого камина. Пароход «Ларго Бей» покидает Клайд с тремястами пятьюдесятью двумя шотландскими эмигрантами на борту. Некая миссис Диксон из Силсдена неожиданно увидела в дверях своего сына, который десять лет жил в Америке, и от радости ее хватил удар. Юная королева Испании слабеет с каждым днем. Работы на крепостных сооружениях Гонконга, на которых заняты более двух тысяч кули, «rapidly approach completion and in Bosnia all highways are infested with bands of robbers, some of them mounted. Even the forests around Sarajevo are swarming with maraudeers, deserters and franc-tireurs of all kinds. Travelling is, therefore, at a standstill»^[27].

В феврале 1890 года, то есть через двенадцать лет после прибытия в Лоустофт и через пятнадцать лет после прощания на краковском вокзале, Коженёвский, приобретший к тому времени британское подданство и капитанский патент и побывавший в самых далеких частях света, первый раз возвращается в Казимировку, в дом своего дяди Тадеуша. Много позже он опишет, как после краткого пребывания в Берлине, Варшаве и Люблине он наконец приезжает на украинскую станцию. Кучер и управляющий дяди ожидают его в санях, хоть и запряженных четырьмя лошадьми, но очень маленьких и похожих на игрушку. До Казимировки еще восемь часов езды. Прежде чем усесться рядом, пишет Коженёвский, управляющий заботливо, по самую макушку, завернул меня в медвежью шубу и нахлобучил на меня огромную меховую шапку-ушанку. Сани тронулись, и под тихий равномерный перезвон бубенцов для меня началось зимнее путешествие назад, в детство. Возница, парень лет шестнадцати, безошибочным инстинктом находил дорогу, ведущую через бесконечные покрытые снегом поля. Я заметил, продолжает Коженёвский, что наш кучер поразительно ориентируется на местности: нигде не задумался и ни разу не сбился с дороги. Этот мо́лодец, отвечал управляющий, сын старого Юзефа, а тот возил еще вашу покойную бабушку Бобровскую, царствие ей небесное, а потом верой и правдой служил пану Тадеушу, пока не помер от холеры. И жена его померла от этой напасти той же весной, когда началась распутица, и все детишки. И только этот глухонемой парень, что сидит перед нами на козлах, один в живых остался. В школу его никогда не посылали и не думали, что он может на что-нибудь сгодиться, а он вот показал, что лошади за ним идут, слушают его лучше, чем других работников. Ему было одиннадцать, когда при какой-то оказии выяснилось, что у него в голове есть карта всего уезда с любым поворотом дороги, да так аккуратно, словно он с ней родился. Никогда, заключает свой рассказ Коженёвский, не въезжал я лучше, чем в тот раз, в сгущающиеся вокруг нас сумерки. Как прежде, давным-давно, смотрел я на солнце, садящееся над равниной. Большой красный диск погружался в снег, словно тонул в море. Мы быстро катились в сумерки, в безмерную белую пустыню, граничащую со звездным небом. Мимо нас, как призрачные острова, проплывали хутора, окруженные деревьями.

Еще до поездки в Польшу и Украину Коженёвский пытался поступить на службу в Акционерное коммерческое общество Верхнего Конго. Перед самым отъездом в Казимировку он еще раз лично встречался в штаб-квартире этого общества на рю де Бредерод в Брюсселе с его ответственным секретарем Альбертом Тисом. Тис, чье желеобразное тело едва умещалось в слишком тесный для него сюртук, сидел в душной конторе под картой Африки, занимавшей целую стену. Коженёвский едва успел изложить свое дело, а Тис уже предложил ему командовать пароходом, ходившим в верхнем течении Конго. Вероятно, потому, что капитан этого судна, какой-то немец или датчанин по имени Фрайеслебен, как раз был убит туземцами. Две недели занимают у Коженёвского срочные сборы. Страховой врач Акционерного общества (похожий то ли на скелет, то ли на привидение) обследует его на предмет пригодности к работе в тропиках, после чего Коженёвский едет в Бордо и в середине мая поднимается на борт судна «Виль де Масейо», уходящего в Бома. Уже на Тенерифе его охватывают дурные предчувствия. Жизнь, пишет он своей только что овдовевшей красавице-тетке Маргарите Порадовской, – это трагикомедия – «beaucoup des rêves, un rare éclair de bonheur, un peu de colère, puis le désillusionnement, des années de souffrance et la fin»^[28], – в которой хорошо ли, плохо ли, но приходится играть свою роль. Коженёвский пребывает в скверном настроении. Во время долгого морского путешествия он постепенно начинает осознавать абсурдность всего колониального дела. День за днем морское побережье остается неизменным, словно судно не двигается с места. И все же, пишет Коженёвский, мы прошли мимо нескольких причалов и факторий с названиями вроде «Гран Бассам» или «Литтл Попо», взятых, казалось, из какого-то фарса. Однажды мы миновали военный корабль, стоявший на якоре у прибрежной полосы, на которой не было видно ни малейшего признака поселения. Насколько хватает глаз, только океан и небо и тончайшая зеленая полоска джунглей. Флаг уныло свисал с мачты, на маслянистой волне лениво качалось тяжелое железное судно, и периодически длинные шестидюймовые пушки бессмысленно и бесцельно стреляли в чужой африканский континент.

Бордо, Тенериф, Дакар, Конакри, Сьерра-Леоне, Котону, Либревиль, Лоанго, Банана, Бома… Через четыре недели Коженёвский наконец прибыл в Конго, в самую далекую из дальних стран, о которых он мечтал в детстве. Тогда Конго было лишь белым пятном на карте Африки, над которой он часто склонялся часами, тихо бормоча экзотические названия. Внутри этой части света не было обозначено почти ничего: ни дорог, ни городов. А так как картографы любили рисовать на пустом месте какое-нибудь экзотическое животное: рычащего льва или крокодила с разверстой пастью, то реку Конго (о ней было известно лишь то, что она берет свое начало на расстоянии тысяч миль от побережья) они изобразили в виде извивающейся змеи, ползущей через всю страну. С тех пор, правда, карту заполнили. «The white patch had become a place of darkness»^[29]. В самом деле, во всей в общем-то еще не написанной истории колониализма вряд ли найдется более мрачная глава, чем так называемое освоение Конго. В сентябре 1876 года якобы с наилучшими намерениями была основана Международная ассоциация для исследования и цивилизации Африки. Акционеры провозгласили, что оставляют в стороне все частные и национальные интересы. Высокопоставленные особы из всех сфер общества, представители аристократии, церквей, науки, экономики и финансов принимают участие в учредительном собрании. Король Леопольд, патрон образцового проекта, заявляет, что нет более благородной цели, чем та, что ныне объединяет друзей человечества. И эта цель – открытие последней части света, которая до сих пор лишена благословенных плодов цивилизации. Речь идет о том, сказал король Леопольд, чтобы рассеять мрак, который еще и поныне окутывает целые народности; более того, речь идет о Крестовом походе. Это предприятие, как никакое другое, будет способствовать достойному завершению столетия прогресса. Выраженный в сей декларации высокий смысл впоследствии естественным образом выветрился. Уже в 1885 году Леопольд, который теперь носит титул суверена Свободного государства Конго, становится единственным владельцем территории, лежащей вдоль течения реки, второй по длине во всем мире. Эта территория в сто раз превосходит размерами его родную страну. Король, никому не обязанный отчетом, не считаясь ни с чем, начинает эксплуатацию ее неисчерпаемых богатств. Инструментами эксплуатации являются торговые компании вроде Акционерного коммерческого общества Верхнего Конго, чьи сказочные доходы основаны на системе принудительного и рабского труда, одобренной всеми акционерами и всеми занятыми в Конго европейцами. В некоторых районах Конго туземное население сократилось в десятки раз, а рабочие, перемещенные из других частей Африки или из Америки, тысячами умирали от дизентерии, болотной лихорадки, оспы, бери-бери, желтухи, голода, физического истощения и туберкулеза. Между 1890-м и 1900-м каждый год уносил жизни примерно пятидесяти тысяч безымянных жертв, не упомянутых ни в каких отчетах. Тогда же стоимость акций Железнодорожной компании Конго повышается с 320 до 2850 бельгийских франков.

В Бома Коженёвский пересаживается с «Виль де Масейо» на маленький речной пароход и 13 июня прибывает в Матади. Отсюда нужно двигаться по суше. На участке длиной четыреста километров между Матади и заводью Стэнли река Конго несудоходна из-за многочисленных водопадов и стремнин. Матади – унылое поселение, которое его жители называют городом камней. Оно, как гнойный нарыв, пересекает рыхлые породы, скопившиеся здесь за тысячелетия. Их с непрерывным шумом вышвыривает и дробит адский котел этой до сих пор не укрощенной реки. Между грудами щебня и крытыми шифером бараками, беспорядочно разбросанными по местности, под высокими утесами, из которых прорываются потоки воды, на крутых береговых обрывах, повсюду видны группы черных фигур, занятых работой, и колонны носильщиков, которые длинной цепью продвигаются по бездорожью. Там и сям между ними стоит надсмотрщик в светлом костюме и белом шлеме на голове. Коженёвский успеет провести несколько дней на этой арене, наполненной беспрерывным грохотом и напоминающей ему огромную каменоломню, прежде чем неподалеку от поселка наткнется на то место (он расскажет о нем позже устами героя своей повести «Сердце тьмы», моряка Марлоу), куда уходят умирать те, кого разрушили болезнь и голод и изнурила работа. Словно в братской могиле лежат они в серой мгле ущелья. Когда эти призрачные существа ускользают в джунгли, их явно никто не задерживает. Теперь они свободны, свободны, как воздух, который их окружает и в котором они растворятся один за другим. Постепенно, рассказывает Марлоу, из мрака пробивается блеск нескольких глаз, устремленных на меня с того света. Я наклоняюсь и рядом со своей рукой вижу лицо. Ресницы медленно поднимаются. Где-то далеко за пустым взглядом вдруг возникает слепое мерцание и тут же угасает. А в то время как этот человек, вряд ли вышедший из детского возраста, испускает дух, те, что пока еще живы, тащат через леса и болота и иссушенные солнцем нагорья тяжелые мешки с продуктами питания, ящики с инструментами, взрывчатку, всякого рода оборудование, детали станков и разобранные на части корабельные корпуса. Или работают у горы Палабалла и на реке Мпозо, на строительстве дороги, которая соединит Матади с верхним течением Конго. Этот участок пути, где вскоре возникнут города Сонгололо, Тумба и Тисвиль, Коженёвский преодолевает с большими трудностями. При этом у него есть носильщики и нежелательный попутчик. Всякий раз, когда до ближайшего тенистого места еще остается несколько миль, этот толстяк-француз по имени Ару падает в обморок, и его приходится долго тащить в гамаке. Почти сорок дней продолжается переход, и за это время Коженёвский начинает понимать, что никакие лишения не снимают с него вину, которую он взваливает на себя самим своим присутствием в Конго. Он все-таки еще добирается из Леопольдвиля на пароходе «Руа де Бельж» до водопада Стэнли в верховьях реки. Но первоначальный план служить в Акционерном обществе теперь вызывает у него все большее отвращение. Разлагающая всё и вся влажность воздуха, пульсирующий в ритме сердцебиения солнечный свет, всегда туманная даль горизонта, общество пассажиров на «Руа де Бельж», которое с каждым днем кажется ему все более безумным… Он решает вернуться назад. «Tout m’est antipatique ici, – пишет он Маргарите Порадовской, – les hommes et les choses, mais surtout les hommes. Tous ces boutiquiers africains et marchands d’ivoire aux instincts sordides. Je regrette d’être venu ici. Je le regrette même amèrement»^[30]. По возвращении в Леопольдвиль Коженёвский испытывает такую физическую и душевную боль, что сам себе желает смерти. С этих пор его писательскую работу начинают прерывать постоянные длительные приступы отчаяния. Но пройдет еще четверть года, прежде чем он сможет уехать из Бома. В середине января он прибывает в Остенде, тот самый порт, откуда через несколько дней на пароходе «Бельджиан принс» отплывет в Бома некий Йозеф Лёви. Лёви (дядя семилетнего тогда Франца Кафки) в свое время участвовал в строительстве Панамского канала и знает, что его ждет. Занимая важные руководящие должности, он проведет в Матади двенадцать лет (включая пять многомесячных отпусков для поправки здоровья в Европе). Тем временем условия жизни для людей его ранга постепенно улучшатся. Известно, например, что на станции Тумба, где праздновали успешную прокладку половины пути, приглашенным гостям предлагались не только туземные деликатесы, но и европейские блюда и вина. Через два года после этого достопамятного события Лёви (крайний слева на снимке) уже возглавит всю торговую службу. На торжествах в честь открытия последнего участка дороги король Леопольд лично вручит ему золотой Королевский орден Льва.

Сразу по прибытии в Остенде Коженёвский едет к Маргарите Порадовской в Брюссель. Теперь он воспринимает столицу Бельгии с ее все более помпезными зданиями как надгробие над гекатомбой черных тел, ему кажется, что все прохожие на улицах несут в себе темную конголезскую тайну. В самом деле, со времен безудержной эксплуатации Конго и по сей день Бельгия отличается редким уродством. Оно демонстративно заявляет о себе в жуткой атмосфере некоторых салонов и бросающейся в глаза увечности населения. Во всяком случае, я точно помню, что в 1964 году, когда я в первый раз приехал в Брюссель, мне попалось навстречу больше горбунов и помешанных, чем обычно встречается за целый год. Да что там! Однажды вечером в баре в Род Сен-Женез я даже видел одного скрюченного, сотрясаемого судорогами игрока на бильярде. Когда подходила его очередь, он умудрялся на несколько мгновений совершенно успокаиваться и с безошибочной уверенностью выполнять самые сложные карамболи. Отель на Буа-де-ла-Камбр, где я тогда прожил несколько дней, был так заставлен мебелью красного дерева, всевозможными африканскими трофеями, многочисленными огромными африканскими растениями в кадках, аспидистрами, монстерами и каучуковыми деревьями, достающими до потолка высотой четыре метра, что там даже средь бела дня царил этакий мрак шоколадного цвета. Как сейчас вижу один массивный, украшенный густой резьбой буфет. С одной стороны под стеклянным колпаком была выставлена композиция: на искусственных ветвях пестрые шелковые силки, в которых запутались крошечные чучелки колибри. С другой стороны красовалась шарообразная конструкция из фарфоровых фруктов. Но воплощением бельгийского уродства для меня стал Львиный курган и весь так называемый мемориал битвы при Ватерлоо.

Зачем я тогда отправился на экскурсию в Ватерлоо? Право, не помню. Но помню, как шел от автобусной остановки вдоль сжатого поля, миновал скопление похожих на будки и при этом высоченных домов и оказался в местечке, состоящем сплошь из сувенирных лавок и дешевых ресторанов. Никаких посетителей в тот свинцово-серый день накануне Рождества, разумеется, не было. Не было даже ни одного школьного класса. Тем не менее при полном отсутствии зрителей, словно назло им, маленький пехотный отряд в наполеоновских мундирах маршировал по узким улочкам городка под бой барабанов и шум дудок, самой последней шагала неряшливая, дико размалеванная маркитантка, тащившая за собой тележку с клеткой, в которой был заперт гусь. Некоторое время я глядел вслед этим фигурам. Казалось, их гонит вечная круговерть: они то исчезали между домами, то снова появлялись на другом месте. Дело кончилось тем, что я еще купил билет на панораму, размещенную под куполом огромной ротонды. Обзорная площадка в центре открывает вид на битву (как известно, это любимый сюжет баталистов) со всех сторон света. Посетитель находится, так сказать, в центре событий. Под деревянной балюстрадой он видит как бы сценический пейзаж, где на окровавленном песке, между стволами деревьев и кустарником валяются кони (в натуральную величину), пехотинцы, гусары и рейтары с выпученными от боли или уже закатившимися глазами. Восковые лица, передвижные декорации, конская сбруя, оружие, кирасы и яркие мундиры, вероятно, набитые морской травой, войлоком и тому подобным тряпьем – и все-таки, судя по всему, подлинные. От этой чудовищной трехмерной картины, покрытой холодной пылью прошлого, взгляд устремляется к горизонту, на основную грандиозную панораму (сто десять на двенадцать метров). Ее написал в 1912 году французский маринист Луи Дюмонтен на внутренней стене ротонды, похожей на здание цирка. Значит, вот оно какое, думаете вы, медленно двигаясь по кругу, это искусство представления истории. Оно основано на искажении перспективы. Мы, уцелевшие, видим все сверху, видим все одновременно и все-таки не знаем, как это было. Вокруг расстилается пустое поле, на котором однажды за несколько часов погибли пятьдесят тысяч солдат и десять тысяч лошадей. В ночь после битвы здесь, должно быть, стоял многоголосый хрип и стон. Теперь здесь нет ничего, кроме бурой земли. И что в свое время сделали со всеми этими трупами и останками? Захоронили под этим памятником? И значит, мы стоим на груде мертвых? Она и есть наша наблюдательная вышка? И с нее открывается пресловутый исторический кругозор? Мне рассказывали, что неподалеку от Брайтона есть две рощи, которые были посажены на берегу после битвы при Ватерлоо, чтобы увековечить память о победе. Одна роща имеет форму наполеоновской треуголки, вторая – форму сапога Веллингтона. Эти очертания, разумеется, нельзя различить с земли. Считается, что символы задумывались для будущих путешественников на воздушном шаре. В тот день, осматривая панораму, я сунул в автомат несколько жетонов, чтобы послушать описание битвы на фламандском. Из того, что услышал, я понял примерно половину. «De nolle weg van Ohain, Hertog van Wellington, de rook van de pruisische batterijen, tegenananval van de nederlandse cavalerie»^[31], – вероятно, стычки завязывались в различных местах, как это обычно и бывает. Четкой картины не возникло. Ни тогда, ни сейчас.