Текст книги "У пана лесничего на шляпе кисточка"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

СКАЗКА О ДИКИХ ГУСЯХ

Жил когда-то один мальчик, и был он очень хворый. Болели у него ноги – совсем-совсем его не слушались. Всю зиму просиживал мальчик дома на стуле, и родители переносили его из угла в угол, чтобы не было ему так грустно, но все равно время текло медленно-медленно.

Больше всего мальчик любил сидеть у окна. К окну всегда подлетали воробьи и синицы, потому что он часто насыпал туда зерна или хлебных крошек. Когда ничего другого не было, он скармливал птицам крошки от своей краюшки хлеба, хотя большой она вовсе не была. Мальчик был из бедной семьи, родители его еле сводили концы с концами, но он радовался, по-настоящему радовался, если мог поделиться чем-нибудь с птичками. И горько горевал, когда нечего было им накрошить или насыпать: ведь подчас не только хлеба, но и жалких крошек в доме не водилось. Однако воробьи и синицы кружили за окном и тогда, когда он им ничего не давал. Впрочем, тогда слеталось их еще больше, они весело кружились в окне и вытворяли всякие фокусы, словно хотели убедить мальчика, что им хорошо и ничего им не надо, так как где-то чем-то уже поживились, наклевались вволю, а теперь слетелись сюда лишь потому, что довольны и веселы и хотят его позабавить, а если удастся, и рассмешить.

Как потеплело, родители стали выносить мальчика во двор, сперва на часок-другой, а потом, когда приспели полевые работы, оставляли его там на целый день. Ведь им приходилось с утра до вечера работать в поле, а разве мальчика с собою возьмешь? Утром, бывало, подставят к его стулу миску или тарелку с едой, чтобы, проголодавшись, он и сам мог до нее дотянуться. А иной раз и соседей попросят наведаться к сыну – поглядеть, не случилась ли с ним какая беда.

Однако соседи когда заглянут, а когда и нет, ведь они тоже не сидели без дела. У каждого свои заботы. А соседские дети, коль не болели, должны были ходить в школу или помогать родителям. Людям тогда трудно жилось.

Вот и просиживал мальчик целыми днями один-одинешенек. И бывало ему очень невесело. Есть и то порой не хотелось. А бывало, еда его вдруг пропадала: во дворе жила кошка, и она вечно вертелась около мальчика. То молоко у него выпьет, то съест все, что ему оставят. В прежние времена ведь и кошки, и мыши ходили голодные. Кошку мальчик любил, но с еды все-таки старался глаз не спускать. Даст кошке, бывало, попробовать, а потом – брысь! А то ведь иначе и сам голодный останешься и птичек ничем не побалуешь.

Ласточек особенно он любил. Целыми днями глядел на них, разговаривал с ними и так подружился со всеми, что стал их речь понимать, а потом даже выдумывал для них разные небылицы и шутки: он их веселил, а они – его. Ведь ничего другого ласточкам от мальчика и не нужно было. Лето есть лето, летом пищу легко себе раздобыть! Может, только когда-никогда, и то любопытства ради, какая-нибудь ласточка возьмет да попробует, что родители мальчику приготовили. Но надо сказать, его кушанье редко им нравилось, хотя виду они не показывали. Обычно говорили: «Что ж, ничего! Есть можно!»

Но тут же спешили прочь, чтобы вволю мух наглотаться.

Так проходил день за днем. Мальчик жил душа в душу с ласточками, но старался и с кошкой дружить, хотя она-то дружбу его не очень заслуживала. Сколько раз ласточки остерегали мальчика: «Осторожно! Кошка! Береги миску!»

В самом деле это была негодная кошка. Она съедала у мальчика все лишь потому, что ленилась за мышами по полю бегать. Мальчик ругал ее, корил всячески, подчас ему даже плакать от обиды хотелось. И тогда ласточки утешали мальчика, весело кружились вокруг и нарочно дурачились, а не то рассказывали ему сказки, чтобы, слушая, он легче забывал о голоде. А иногда уверяли его, горячо-горячо уверяли, что он поправится, говорили даже, что он уже к концу нынешнего лета сможет ходить. Но ноги не слушались мальчика – не слушались, да и только. Иногда он даже пробовал встать, но тут же садился, и целое лето – шажок за шажком – шаркал по двору на этом своем разнесчастном стульчике. Как же ласточкам было не жалеть его!

А кошка эта, знаете ли, негодница была, каких мало. Однажды – дело было перед самым отлетом – ласточки, прощаясь с мальчиком, вились вокруг него и, по своему обыкновению, нарочно шутили: не хотели, чтоб мальчик понял, как им без него будет грустно, как им уже сейчас становится грустно. Кошка сидела поблизости, да вдруг как вскочит и хвать! Схватила одну ласточку и наверняка съела бы ее, если бы та не юркнула под стул к мальчику. А куда еще спрячешься?! Мальчик ласточку едва высвободил! Да вот беда: кошка искалечила ласточку, поранила крылышко. Ласточка плакала, горевала, и все вокруг вместе с ней горевали. А на другой день им улетать. Что тут делать, как быть? Не бросать же больную подружку! Пришлось отложить отлет. Мальчик лечил ласточку, обихаживал ее, и родители чем могли помогали, но проходил день за днем, каждый последующий был чуть холодней предыдущего, а больное крылышко не поправлялось. И наступило время, когда отлет уже нельзя было больше откладывать. Ведь другим ласточкам это грозило несчастьем и гибелью!

Больная ласточка все понимала. И потому убеждала подружек:

– Летите, скорей летите! Нельзя вам дольше тут оставаться. Разве я могу вас здесь удерживать? Будь что будет, а вам надо лететь: пора пришла.

И все ласточки знали: их подружка права. В самом деле, медлить было нельзя. Мальчик уверил их, что непременно долечит подружку и, если получится, пошлет ее следом за ними с какой-нибудь припозднившейся стаей или стайкой. На свете ведь множество разных птиц, что бороздят небо, и все они знают только один путь – путь от гнезда до гнезда, чтоб из гнезда в гнездо воротиться или где-то далеко-далеко свить себе новое. И так каждый год. Наверно, и впрямь полетит еще стайка каких-нибудь птиц, с которыми ласточка дружит, и тогда она сможет пристать к ним и уже не чувствовать себя такой покинутой, потерянной и в осеннем небе совсем-совсем одинокой, вынужденной от дома к дому одолевать долгую и изнурительную дорогу.

Мальчик утешал их, как мог. Пообещал им, что – если не случится попутной стаи – он позаботится о больной ласточке до самой весны. Ничего другого, более мудрого придумать уже было нельзя, и ласточки в одно прекрасное утро, простившись со своей подружкой и мальчиком, и впрямь улетели.

Дни наступили холодные, и казалось, что скоро они станут еще холоднее, а может, и дожди зарядят, да вышло все по-другому.

Настало бабье лето, солнышко снова ярко и тепло засветило, и раненое крылышко на удивление быстро пошло на поправку.

И как раз тогда над этим краем пролетала дикая гусочка. Правда, дикая гусочка! Летела она одна-одинешенька, верно, тоже где-то замешкалась, и остальные гуси, позабыв о ней, улетели. Вот и летела она наугад, потому что была молода, неопытна – ей и году от роду не было – и, конечно, не знала дороги. Летела гусочка и жалобно гагала. Вот она уже пролетела деревню, где жил мальчик, и опустилась чуть ниже, потому что увидела под собой рощи, а промеж них поля и влажные луговины. А что, если там она встретит других диких гусей, которые так же, как и она, припозднились или сели отдохнуть? И может, она подружится с ними и дальше полетят они уже вместе?

Но не было ей удачи. Села гусочка, посидела, потом снова взлетела. Кружила она там и сям и без устали гагала, но никто ей не отзывался.

А мальчик заметил ее. Он жил на краю деревни и в это время как раз сидел во дворе. «Кто же это так жалобно плачет?» – подумал он и поднял голову к небу.

Гусочка!

Он окликнул ее, закивал ей. Но мы-то знаем, какие дикие гуси осторожные, недоверчивые.

Тогда взмыла со двора ласточка. Раненое крылышко уже понемножку служило ей.

– Ты куда путь держишь, гусочка? – крикнула она на лету. – Куда летишь и отчего плачешь? Подлети поближе, я не долечу до тебя! Поделись своей печалью!

И гусочка, услышав и увидев ласточку, робко направилась к ней. Опустившись совсем низко, они обе полетали-покружили над двором, да и присели наконец, но не возле мальчика, а в самом конце двора, откуда легко было упорхнуть на зады.

И они друг другу поплакались. Дикая гусочка пожаловалась, что подружки покинули ее и что теперь она не знает дороги, ведь никогда еще в такую даль не летала. А ласточка рассказала гусочке о своих злоключениях.

Ласточка была уже немолода, повидала свет и потому знала, как гусочку утешить.

– Не бойся! Я хорошо знаю дорогу. Знаю, куда всякий год отлетают дикие гуси. Хочешь, растолкую тебе? Да мы могли бы и вместе лететь, кабы крылышко мне лучше служило. Но этот мальчик, считай, меня уже вылечил. Подожди хотя бы денька два-три, а там с тобой и отправимся в путь!

– Да я же к гусочкам, только к гусочкам хочу! Что же я без других диких гусочек делать буду?

– Знаю я. Каждый к своим. Даже любой бесстыжий воробей и тот к своим прибиться торопится. Всяк по своей родне тужит. И я по своим. По ласточкам. Не бойся! Мы отыщем и диких гусочек. Не заплутаемся.

– Я подожду, обязательно тебя подожду. Может, и службу тебе какую сослужу.

– Что ты, гусочка, какая служба! Мы же вместе полетим, если нужно, и поможем друг другу. А чтоб ты нашла дорогу к своим, я покажу тебе, когда и куда надо свернуть.

– Вот счастье мне выпало! Милая моя ласточка, ведь я уже два дня как плутаю. Если ты и вправду мне укажешь дорогу, век тебя не забуду. Но кто знает, может, и я тебе пригожусь. Может, устанешь по дороге и у тебя разболится крылышко, я тогда подхвачу тебя и унесу на крыле!

– Спасибо тебе! Дня через два-три я поправлюсь, и мы вместе с тобой полетим. А этого мальчика ты не бойся! Он ведь тоже больной. Не может стать на ноги. А меня вылечил. И за тобой он меня послал. А теперь обрадуется, что у меня будет такая сильная подружка в дороге.

Они остались в деревне еще на три дня. Мальчик и с дикой гусочкой подружился, и им так не хотелось расставаться друг с другом…

– Мы воротимся сюда, – уверяла его ласточка. – Увидишь, по весне я обязательно сюда ворочусь.

– А я хотя бы привет тебе пошлю, – пообещала дикая гусочка. – Я ведь полечу еще дальше. Полечу с остальными гусями, но над вашим домом обязательно тебе гагакну. Вот увидишь, как я с тобой поздороваюсь. Все гуси загогочут, все тебе привет пошлют. Какой у вас номер дома? – спросила гусочка.

– Семь, или, как еще говорят, – семери́ца, – ответил мальчик.

– Семерица? Хорошо. Запомню, – сказала гусочка.

И они улетели.

Через два дня снова похолодало, скоро и подмораживать стало, и мальчик опять целыми днями просиживал в комнате. Сидел он у окна и глядел на воробьев и синиц, случалось, и дрозд пролетал, а раза два и снегирь пропорхнул. Мальчику так хотелось выйти во двор, но ноги по-прежнему ему не служили и, конечно, никогда не будут служить. Он все больше и больше понимал это. Возможно, родители когда-нибудь и купят сыну тележку или даже трехколесную коляску, но когда это будет? Такая коляска больших стоит денег, их нет у родителей, а если б и были, они бы все равно не купили ее, ведь такая коляска пока ему не нужна, он еще мал и слаб, разве под силу ему крутить ручными педалями? При такой-то натуге, глядишь, еще и руки отнимутся. Зачем ему коляска? Для того чтобы переносить мальчика с места на место, из угла в угол, и стула достаточно, а на маленькое расстояние он и сам на стульчике ползает. Позволь ему родители, мальчик выполз бы и во двор. Но родители не позволяют. А вдруг простудится? Тогда хлопот с ним и вовсе не оберешься.

Наконец пришла весна. К счастью, каждый год приходит весна.

Прилетели скворцы и жаворонки, а вот ласточек и диких гусей мальчик никак дождаться не мог. Когда же они прилетят? Когда наконец? Когда они будут здесь? И попадут ли сюда? Не спутают ли дорогу? Пролетят ли над деревней дикие гуси и будет ли среди них его знакомая? Не забыла ли о нем? Когда же наконец полетят дикие гусочки?

Дикие гусочки не обманывают. В один прекрасный день появились они в голубом небе и правда послали деревне привет. Замечательный привет! Гусочки посылали его всем, но мальчику прежде всего, и им хотелось каким-то особым образом показать ему это.

– Какой у мальчика номер дома? – спросила самая старшая гусочка.

– Семерица, – отозвался кто-то сзади. Конечно, это сказала та гусочка, с которой мальчик в прошлом году подружился.

– Внимание, дикие гусочки! – крикнула самая старшая. – Построемся единицей, чтобы мальчик знал, что этот привет мы посылаем ему.

– Не единицей, а семерицей, – раздалось сзади. – Я сказала «семерица».

Но на небе появилась красивая единица.

– Семерица, семерица, – поправляла их та, которой особенно хотелось порадовать мальчика.

Старшая гусочка даже прикрикнула на нее:

– Единица, единица! Я же не глухая, чего ты так кричишь?

Это был красивый полет.

А в веселом гоготе и радостном трепетанье крыльев короткое плечико единицы вытянулось и чуть быстрее продвинулось вперед, и вот из нее уже должна была получиться семерка, или, как еще говорят, «семерица», но наша гусочка, чтоб всех перекричать, вырвалась из строя вперед и испортила эту семерку.

Правда, она тут же это заметила и поспешила свою ошибку исправить, успев еще раз радостно крикнуть:

– Га-га-га! Семерица, замечательная семерица!

Она радовалась, что семерка уже становится настоящей семеркой.

Однако гуси снова недослышали. И тотчас вслед за ней еще веселей и громче загоготали:

– Га-га-га! А ты не порти наш строй!

И гуси снова выстроились, образовали клин, и снова это была замечательная единица, которая неслась по небу, словно стрела, отзываясь радостным и победным гоготом.

ОТЛЕТ

Ласточкам сказка понравилась. Понравилась она и воробьям, потому что те тоже слетелись на крышу послушать.

Шебо стал уверять, что этого больного мальчонку он знал, но никто не хотел ему верить.

– Кого ты только не знаешь! – рассердился на него Чилибулк. – Почему ж ты до сих пор ни слова о нем не говорил?

– А зачем? Зачем мне обо всем говорить? Обо всем все равно сразу не скажешь. Хотите верьте, хотите нет, а я его знал. Когда жил в Загорье, изо дня в день с ним встречался. И еще могу вам сказать, что эту самую трехколеску он получил. Родители купили. Я потом тоже на ней катался. Бывало, скажу ему: «Прокати малость!» И он всегда меня катал. Сидел я, посиживал возле него на трехколеске, красота! Что и говорить, колеса есть колеса!

– Но это же просто сказка!

– Для вас сказка, а для меня быль! А вы что на это скажете, Анички? – обратился он к ласточкам. – Все-таки решили ждать своих гусочек?

– Подождем.

– Ваше дело. Я вам уже сказал, что думаю. Могу и повторить. Вы же знаете, я болтать языком не люблю. С тем мальчиком, о котором вы так ловко чирикали, я был правда знаком, но на гусей я бы не стал особенно полагаться. Вы же сами минуту назад говорили, что они как разгогочутся, так порой собственного голоса не слышат. Не ведают даже, о чем гогочут. Да и чисел не знают. Единица, двойка, четверка или семерка, то бишь семерица, для них тьфу! Растягивают числа на небе, как им вздумается. И мне полагаться на их календарь? Право, я бы не стал.

– Да и нам не обязательно. Знаем, когда и куда надо лететь. И природа вокруг нам это подсказывает. Она нас и с другими птицами связывает. Ведь на свете не только ласточки, а целые стаи, целые братства всяких других перелетных птиц. Когда это поймешь, тогда уже легче и веселее лететь, тогда уже и слабые птахи найдут в себе силы одолеть трудную дорогу в дальние земли.

– И то правда! – Шебо с пониманием покивал головой и захмыкал. – Да, звучит это прямо по-профессорски! Конечно, между всеми птицами должно быть братство и товарищество. Я бы, к примеру, устроил и общий хор: все бы там пи-пи-кало, пело, щебетало, стрекотало, чирикало, трелило, верещало и каркало, а какой-нибудь глоткодер, быть может, там и горло бы разодрал. Я за такое дело! Я, конечно, ко всем птицам испытываю братские чувства. Но вы-то, вы почему именно на диких гусей положились, понять не могу. Что общего у ласточки с дикой гусочкой? Ведь стоит только поглядеть на гусиное яйцо. Какое оно, это яйцо? Да ведь оно и в ласточкино гнездо не вместится. Скорей ласточкино гнездо в гусиное яйцо влезет.

– Чушь городишь! Ты опять, Шебо, языком плетешь!

– Конечно, чушь несусветная! – вмешался в разговор Чилибулк. – Он ведь всегда чушь порет. А пока что… Гляньте, гляньте на небо! Что вы там видите?

– Дикие гуси, дикие гуси! И впрямь дикие гуси! – Среди ласточек начался страшный переполох. – Летим, летим! Дикие гуси уже здесь!

– Вот и разговору конец! – недовольно проворчал Шебо.

– Если не наговорился, можешь с ними лететь, – подколол его Чилибулк.

– Да и ты можешь! – огрызнулся Шебо. – Мне и здесь хорошо. – И, чуть подумав, пробормотал: – Ну что ж! Ничего не поделаешь! Уже снова зима на носу, черт бы ее побрал!

А потом опомнился и крикнул ласточкам:

– Счастливого пути, Анички! Может, без вас мне будет тут грустно.

КВАРТИРАНТЫ

Когда ласточки улетели, в их гнезда вселились квартиранты.

Что за квартиранты? Какие квартиранты? Мне, конечно, незачем вам об этом говорить. Вы и без меня легко догадаетесь. Воробьи, разумеется, воробьи. Заметив, что ласточки улетели, воробьи тотчас стали шнырять вокруг их гнезд, а уверившись, что оттуда не грозит им никакая опасность, враз осмелели, заглянули в одно, другое, третье и потом – юрк! Сперва юркнул в гнездо лишь один воробушек, и там ему сразу понравилось. Он закрутился, завертелся, в пляс пошел, запрыгал от радости на тоненьких ножках, затрепетал крыльями.

– Какое чудо! Какое чудо! – расхваливал воробей гнездо, а чтоб поделиться своей радостью, высунул голову наружу и давай созывать товарищей: – Юрчик, поди сюда! Я нашел комнату! Знаешь, как тут чудесно! Мичка, Шебо, где вы? Подите сюда! Поглядите, какая чудесная комната! Ей-ей, я отсюда не двинусь, ни за что на свете с этой квартиры не съеду.

И воробьев уже двое, потом трое, а чуть погодя и остальные слетелись и захватили все гнезда. Правда, ни в одном гнезде они как следует не устроились, потому что никак не могли меж собой столковаться, кто где будет жить. Знай только бранились да спорили и без конца перетаскивали пуховики из одного гнезда в другое, хотя места для всех бы хватило.

Но, бывало, между ними наступал мир, и тогда они снова принимались дурачиться или рассказывать потешные истории, покатываясь при этом со смеху.

А по вечерам, особенно если спать не хотелось, воробьи отправлялись друг друга пугать. Встретятся иной раз двое или трое, перепархивая из гнезда в гнездо, столкнутся клювами и снова – в смех, а то и в драку.

– Ты чего на меня налетел? – ершится один.

– Я налетел? Это ты на меня налетел! – в ответ другой. – Вот задам тебе встрепку, тогда узнаешь! Чего лезешь, куда не надо!

– Да ведь и я умею встрепку давать! Вот и молчи! Закрой клюв!

И сразу драться.

Шебо, бывало, высунет голову из гнезда, поглядит-поглядит на них и скажет:

– Дурачье, только уж как следует поддавайте друг другу! А как уморитесь, скажу вам, кто из вас поглупей был.

А утихала драка, он улыбался и говорил:

– Так вы уже кончили? Как следует уморились? Оба вы одинаково глупые, но теперь хотя бы спать будете крепко.

И Шебо убирался в гнездо. С минуту еще из соседних гнезд доносились ссоры, крики, смех, ругань, но мало-помалу все затихало. Воробьи один за другим засыпали. Один Шебо никогда не мог уснуть с вечера, долго ерзал на месте, а то и голову высовывал из гнезда и до поздней ночи потихоньку беседовал сам с собой:

– Ночи стали холодные и ясные. Кто знает, какая будет зима и найдется ли, чего поклевать? Я уж состарился, устал всех развлекать. Скорей просто так, по привычке, строю из себя дурака. Кому-то надо это делать?! А уйду отсюда, кто тогда вместо меня станет выдумывать всякие небылицы? Кто рассмешит воробьев и научит их весело жить? Хочу или нет, а должен здесь до конца оставаться.

ЗИМОЙ

Мы уже говорили, что лето для воробья – лучшая пора, а зима… Да, зимой ему и впрямь свет не мил. Особенно если навалит много снегу, да к тому же заметут метели и покроют всю землю высокими сугробами, засыплют снегом дороги, избы и дворы, надуют снегу в двери и окна. Сколько воробьев попадает тогда в беду неминучую! И никуда от нее не уйти, не спрятаться. Как быть, что придумать? Куда сунуться? Где укрыться? Куда пойти душу согреть? Где найти или у кого попросить пропитания?

Кому и посчастливится: одному воробью достанется гнездо от ласточек, и уж по осени он в нем обживается, другой найдет какой-нибудь теплый закуток в сене или где за трубой. Ну а иному то и дело кочевать приходится: что ни ночь – он в другом месте, нигде нет ему покоя.

Однако большинство воробьев и тогда не теряют присутствия духа. Бывает, поворчат на холод и на голод, а кто и пожалуется, что подхватил насморк, но чтоб отчаиваться, ей-ей, ни один воробей не отчаивается, а скорей ждет-пождет, где бы можно было что утащить.

Если дело происходит на деревенском подворье, воробей поутру, чуть свет, пристроится к курам и скажет:

– Ну как? Вы уже завтракали? Что-то ваш хозяин плохо о вас заботится.

Где не бедуют куры, там и воробей беды не ведает. Но не на всяком дворе живут куры. А на городских дворах и вовсе мы бы кур понапрасну высматривали. Но воробей любит жить и в городе, и подчас он там совсем не бедствует, особенно если водит дружбу с голубями, ведь возле голубей воробью всегда есть чем поживиться. Что-нибудь и в мусорном ящике сыщется, а уж как интересны бывают городские балконы! Не все, конечно, не все! Некоторые люди ужасные скряги! Как часто воробей про таких людей думает, что они и понятия не имеют, для чего существуют балконы.

Но ловкий воробей мастер на всякие фокусы. Подлетит к окну, постучит клювом и был таков! А потом опять все сначала, и так до тех пор, пока человек не сообразит, в чем дело, или хотя бы не раздосадуется. И в самом деле, иной человек только тогда воробью что-либо кинет, когда тот начинает на нервах у него играть. А воробей знает это и нередко этим пользуется.

А то сядет иной раз на ветку, качается и чирикает, чирикает, хотя бывает, ему и чирикать-то не хочется, но он нарочно изображает веселье, даже еще гримасы строит: таким путем хочет человека растрогать.

А иногда даже заискивает перед ним:

– Ну как, мы выспались, выспались?

Иногда пробует заговорить с человеком, как старый знакомец:

– Ну, как жизнь? Все трудимся, да?

Потом вглядывается в человека, вглядывается и, если видит, что доброе, дружеское слово на него не действует, насупится и скажет напрямик:

– Дай чего-нибудь!

Но иной человек нарочно глуховатым прикидывается. Воробей не на шутку разозлится на него, пробурчит что-нибудь ядовитое и – порх! Только его и видели.

Долго потом не появляется, но рано или поздно он опять прилетает, снова садится на ветку, снова весело качается и весело распевает:

 
Зря, воробушек, ты просишь:
Дайте ржицы, дайте проса.
Этот даст, а тот не даст,
Эх беда, беда у нас!
 
 
Накрошите хлебных крошек,
Сала дайте мне, кто может.
Этот жадный, он не даст,
Эх беда, беда у нас!
 
 
Не даете, ну и пусть!
Я на ветке перебьюсь.
Даст мне сала или ржицы
Душечка моя синица.
 
 
Трара-ра-ра, трара-ра!
 

Не дружи воробей с синицами, вряд ли он смог бы такую песенку спеть.

Синичек люди больше любят. И воробей, если попадает в беду, приходит иногда у синиц чего-нибудь выклянчить или стащить. Голод-то не тетка, кому охота с голоду помереть.

А бывает, что и синицы горе мыкают, и тогда уж они клянчат у воробьев:

– Есть чего? Есть чего?

– Конечно, есть. И вдосталь! – хвалятся воробьи. – Мы много нашли!

– А где? Где? – выпытывают синицы.

– В кооперативном амбаре. Там тайный лаз есть. Мы все досыта наелись.

– Ну и дела! А что? Что вы там нашли?

– Да надо ли спрашивать? Полный амбар там. Полнехонек амбар нашли.

– И рожь? Рожь? – не унимаются синицы.

– Что угодно. И ржица, конечно, – отвечают воробьи. – Вы-то любите пожирней пищу, но если нет ничего другого, и рожь хороша. А нам, воробьям, рожь больше всего по вкусу. Ох, мамочки мои, до чего ж мы наелись!

– А где он? Где этот амбар, скажите? – спешат синицы с вопросами. – Мы уже два дня, считай, как не ели.

– Покажем вам, не волнуйтесь! Заглядывают туда только двое старичков. И не прогоняют нас. Еще и посмеиваются. Небось знаете, какие бывают некоторые кооператоры! Зернышко туда, зернышко сюда – им разве жалко! Батюшки мои, вчера и сегодня я так объелся, что у меня аж пузечко болит. Нам и летать даже не хочется, во какие у нас животы. Придет лето, надо будет кооператорам помочь.

– Ваша помощь известна! – заливаются смехом синицы. – Все только к ржице да к ржице подбираетесь. А вот мы всегда помогаем. Сколько всяких гусениц и вредных насекомых мы съели!

– А мы нет, что ли? Мы тоже ели.

– Рожь ели, да? – хихикают синицы. Стоило им узнать, что скоро набьют пузечки, сразу веселей на душе сделалось.

– Рожь, рожь! Да ведь лучше нее и нет ничего, – не сдаются воробьи. – Но если муха налетит на меня, я отпущу ее, что ли? И не подумаю. А кто ее отпустит? И потом еще закушу чем-нибудь. Каждый ест то, что ему нравится и что под клюв подвернется.

– Но вы-то всегда ржицу ищете, – знай смеются синицы. – Все стараетесь, чтоб вам рожь подворачивалась.

– А что мне ее стороной обходить? Прикажете от ржи отворачиваться? Ну не дурак был бы я? Да, рожь – это хорошо. А гусеница? Вы разве не знаете, на что гусеница похожа? Да мне на гусеницу и глядеть-то противно. Конечно, рожь куда приятней. Гусеница у меня подчас комом в горле стоит. Но если и она ненароком подвернется, ей-ей, и она от меня не уйдет, право слово, не уйдет! Эх, и впрямь человек не может сказать, что от воробья терпит убыток. Но как же я сегодня объелся! Полно пузечко ржицы. А что! За мной ведь не пропадет! Сослужу человеку службу, как умею.

– Так где ж этот самый амбар? Покажите нам, – напирали синицы. – Мы ужасно есть хотим!

– Да и мы туда можем порхнуть. Не знаю только, донесу ли я теперь свое набитое пузечко?