Текст книги "У пана лесничего на шляпе кисточка"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

ОХ И ПОДЛАЯ ШТУКА ВОЙНА!

Хаживал в лес и хромоногий Ондрей. Каждый день волочил он за собой маленькую тележку с решетчатыми боковинками. Плелся медленно, огибая камни и бугры, потому что был старый и одна нога у него была деревянная. Куда бы ни держал путь, повсюду таскал с собой палку: с ней идти было легче.

 
Косолапый и хромой
Чинит ногу под горой! —
 

кричали дети, завидев его. Иной раз какой-нибудь сорванец садился к нему в тележку, и Ондрей, сперва ничего не замечая, должен был тащить этого негодного мальчишку. И только оглянувшись, останавливался. Подняв палку, начинал браниться.

– Ну погодите, погодите! – грозил он палкой.

А потом снова трогался в путь. А за спиной у него опять раздавалось:

 
Косолапый и хромой
Чинит ногу под горой!
 

– Ты чей? – спросил он как-то раз Янко Якубеца.

– Ничей, – ответил вместо него Юро Ванда.

Ондрей оставил тележку на дороге, а сам подошел к детям. Мальчики попятились.

– Сколько тебе лет? – спросил Ондрей.

– Чего?

– Сколько тебе лет, спрашиваю.

– Одиннадцать, – соврал Юро Ванда.

– А не врешь?

– Истинная правда.

– Скажи своему дружку, что он врет, – поворотился Ондрей к Душану Вертику.

– Не врет он, – солгал и Душан.

– И ты обманываешь, – сказал Ондрей Душану и снова поглядел на Юро Ванду. – Так сколько же тебе лет? Только правду говори!

– Девять.

– Точно?

– Точно.

– А тебе сколько?

– Семь, – сказал теперь правду и Душан Вертик.

– Вот ведь, ребятки, – повел речь колченогий Ондрей, – когда я был такой же вот шпингалет вроде вас, словом, когда мне было столько лет, сколько вам сейчас, у меня, поди, и ноги были такие же… Только для чего они были? – спросил он как бы сам себя и примолк.

– Рассказывайте, рассказывайте!

– А чего рассказывать-то?

– Дальше рассказывайте!

– Я только хотел сказать, что когда мне было столько лет, сколько вам, бегал я, поди, лучше, чем любой из вас. В самом деле. Сам черт бы меня не догнал. – Он, чуть склонив голову, прищурил один глаз, а другим посмотрел на Душана Вертика. – Ох и подлая штука война! – вздохнул он. А потом еще раз спросил: – Тебе сколько лет-то?

– Семь.

Ондрей пошел и уже больше не оглядывался. Он медленно удалялся, волоча за собой тележку и клонясь в одну сторону так, что казалось, вот-вот упадет.

В ЛЕС ПРИШЛИ МАШИНЫ

Ребята уж собрались было разойтись, когда один мальчик сказал:

– Давайте сами устроим экскурсию!

– Сами?

– Ну и что? Пойдем на экскурсию без учительницы.

– Как без учительницы?

– А так! – обрадовался Янко Якубец. – Пойдемте в лес сами. Геленка все равно ждет нас у себя дома, учительница же сказала ей, что мы придем к ним. Кто хочет идти, айда за мной.

Уже было, наверное, часов десять или одиннадцать, когда мальчики зашагали по стежке вдоль журчащей речки. Тоно Дольный бросил в речку жестянку, и все смотрели, как волны уносят ее. Мальчики подошли к самому проселку, и только там жестянка скрылась под деревянным мостом.

Ребята огляделись: лес был совсем рядом. Некоторые кинулись вперед, чтобы быть в лесу первыми. И вдруг увидали телегу, доверху груженную скарбом. Это была телега дядюшки Вертика.

– А вы куда идете? – спросил мальчиков дядя Вертик.

– Идем на экскурсию, – ответил Душан за всех.

– На экскурсию? А куда?

– В лесничество.

– В лесничество? Как так? Ведь их-то я и перевожу в деревню.

– В деревню?

– Вот именно!

– А кого? Лесничего?

– Его самого.

– А почему? Почему их перевозите? – наперебой спрашивали дети.

Дядюшка Вертик хлестнул волов, оглянулся назад, на телегу – все ли там хорошенько увязано, уложено, и завздыхал:

– Вот дело-то какое. Лесничий получил приказ выбираться из леса. Да и лесорубов нынче прогнали. Плохо дело. В лес и заглянуть-то теперь нельзя.

– Как так нельзя?

– А вот так! Сказывали, аэродром там будут строить.

– Аэродром?

– Он самый.

– В лесу?

– Вот именно.

– А разве могут самолеты там приземляться?

– Приземляться-то будут на Юнчовине, а в лесу их будут только прятать.

– Значит, аэродром будет на Юнчовине?

– И на Юнчовине, и в лесу. Кто их знает, как они там все устроят.

– А сходить туда поглядеть можно?

– Не пустят вас.

– Кто не пустит?

– Ну кто? Солдаты. Их там целый полк. Да вы разве не знаете, что в лес пришли машины?

– Какие машины?

– Военные, немецкие.

– А нам нельзя туда?

– Никак нельзя.

– А с Геленкой что?

– С какой Геленкой?

– С лесниковой дочкой.

– Она-то уж давно в деревне.

Что ж, хочешь не хочешь, а мальчикам придется поворачивать. Дядя Вертик раскурил трубку и снова завздыхал.

– Да, такие дела. Лесничий недолго у нас полесничил.

– А он что, уже больше не будет лесничим?

– Лесничим-то он останется, да какой же это лесничий, коли должен жить в деревне! Да, плохо дело, скажу я вам.

– Что плохо?

– Все.

Дядя Вертик снова стегнул волов, и лицо его затянулось облаком дыма.

ТАБЕЛЬ

Йожко завтракал, когда Душан свистнул под окном. С некоторых пор Душан свистел ему каждый день, и каждый день Йожко выскакивал на улицу. Тут они во весь дух мчались к школе – поглядеть, не начались ли занятия.

– Знаешь, какая новость? – выпалил Душан.

– Не-е, не знаю.

– В школу солдаты приехали.

– Ты что!

– Честное слово.

И мальчики бросились бежать.

Они промчались мимо статуи святого Флориана и в два счета очутились в верхнем конце деревни. Идти по улочке было страшно: а вдруг их заметят и задержат? Поэтому мальчики обошли каменную оградку и пустились напрямки через школьный сад.

В саду цвели яблони. Близ пчельника, где не так-то давно дядюшка Глознек похоронил воробья, мальчики остановились. Сад всегда содержался в чистоте и порядке, а теперь повсюду, куда ни кинь взгляд, валялись листы бумаги. Йожко с Душаном поднимали один лист за другим и тотчас их узнавали. По большей части это были рисунки. Раньше одни хранились в директорской, другие висели в классах или в коридоре.

– Гляди! – сказал Душан и нагнулся к какой-то бумажке.

– Что это?

– Табель!

Йожко подбежал к нему.

– А чей? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Душан.

Мальчики склонились над табелем и стали читать по складам. Давалось им это с трудом, они ведь были еще первоклассниками. Долго трудились они, пока наконец разобрали, что табель принадлежал Виктору Пешко. После зимних каникул Виктор Пешко, как и остальные ребята, отдал его учительнице. А теперь табель выбросили вместе с рисунками и школьными тетрадями.

– Взять его? – спросил Душан.

– Возьми, – ответил Йожко.

И вдруг мальчики застыли как вкопанные. Оба глядели на школьное здание, и ни один не мог и слова вымолвить. Из окна класса, в котором они еще недавно учились, торчала гнедая голова лошади.

ЯИЧКО КУРОЧКИ-НЕВЕЛИЧКИ

ВЕРОНКА С АГАТКОЙ

Веро́нка с Ага́ткой были сестры, и жили они в городе. Обе в детский сад ходили. Веронка была на год старше, и ей пора бы уж ходить в школу, да ее не приняли – месяцев не хватило. А так хотелось в школу ходить! Она уже почти все буквы знала. А стишков, песен, считалок – тех и вовсе не перечесть!

И папа ею очень гордился. Иногда болели у него глаза, и он, бывало, возьмет да пожалуется. И конечно, нередко лишь затем, чтобы дочек похвалить.

– Ох уж глаза мои, глаза! Право, не знаю, что и делать с ними! На работе все в бумаги смотрю. А потом еще домой работу прихватываю. Вот потому и глаза у меня такие усталые, газету и ту не могу почитать. Но унывать мне нечего! У меня ведь две доченьки. Веронка вот-вот читать научится, будет мне газету и книжки читать. Я тогда про все первый узнаю.

– Папуленька, я тоже тебе буду читать! – тут же выскакивала Агатка, так как во всем хотела сравняться со старшей сестрой. А то и обскакать ее. – Если хочешь, я тебе уже сейчас чего-нибудь почитаю.

И мигом в руках у нее газета. А Веронка р-раз газету.

– Ничего ты не будешь читать! Еще нос не дорос! Одни большие буквы знаешь.

Но с Агаткой не просто сладить.

– Вот большие буквы и буду читать. Папка, скажи Веронке, что ты хочешь, чтобы я читала тебе большие буквы.

– Кому твои большие буквы нужны! – сердилась на нее Веронка. – Все равно знаешь только четыре. И лучше всего «З» да «О». Вечно их повторяешь.

– Вот и выходит «Зоо». Потому что я больше всего зверюшек люблю. И книжки про зверюшек. И умею изображать обезьянку. Потому что я люблю всех зверюшек. Других тоже могу изобразить. – Агатка скорчила рожу. – Вот я и буду все повторять, как обезьянка. Которую мы видели в зоологическом. Она тоже все повторяла.

И вот так почти всегда. И почти во всем. И когда сестры играли, и когда рисовали. И еще когда пели. Стоило Веронке запеть, как тут же вступала Агатка или же начинала что-то свое напевать.

Веронка ну сердиться:

– Ты чего меня сбиваешь, Агатка?

– Я тебя сбиваю? Это ты, Веронка, меня сбиваешь. Почему ты всегда на меня злишься и почему всегда меня учишь?

А случалось и так: какая-нибудь знакомая тетя просила Веронку прочитать стишок. Но Веронка была немножко стеснительной, а то, может, просто не могла решить сразу, какой стишок выбрать. И пока она раздумывала, Агатка опережала ее.

Конечно, Веронка знала больше песен и стишков. Да и что удивительного, она ж была старше! Но Агатке все равно всегда и во всем хотелось быть первой. Всякий раз, когда Веронка начинала декламировать, Агатка тотчас выскакивала. А прочтет все, что знает, и поймет, что за Веронкой ей все равно не угнаться, сразу принимается по второму разу все повторять.

Иногда приходилось ее и одергивать.

– Агатка, ты ведь нам это уже читала!

– А это потому, тетя, – бурчала Веронка, – что когда она уже ничего больше не знает, она всегда начинает чего-нибудь повторять. Она только повторялки знает. Всегда читает одни повторялки.

Но Агатку не так-то просто сбить с толку.

– Тетя, а я забыла поклониться. Я иногда забываю, что нужно отвесить поклон. Поэтому какой-нибудь стишок и повторяю. Вот и сейчас я забыла. – И она кланялась. А кланяясь, обыкновенно улыбалась и снова читала стишок, который только что от нее слышали.

А случалось, она хотела читать стишки только потому, что к ним в гости приходил новый человек.

– Не сердитесь на меня, пожалуйста, – просительно начинала Агатка. – Но я должна еще раз прочитать стихотворение, и я снова должна поклониться, потому что к нам пришел новый дядя, а он меня еще ни разу не слышал и даже не похвалил.

– Ты хочешь, чтобы каждый тебя хвалил. И дома, и в детском саду. Все должны тебя только хвалить-нахваливать.

– Ну хорошо, хорошо! Не ссорьтесь! – Маме то и дело приходилось унимать девочек. – А будете ссориться, тотчас пойдете в постель. Думаете, ваши ссоры-раздоры кого-то интересуют? Если все время будете препираться, никто не станет ходить к нам.

Да и дядюшка Фи́ала, который часто гостил у них, всегда поддерживал маму:

– Вот именно! Чего такой гвалт подымаете? Если дети у меня крик подымают, враз собираю их на «огонек». Я ведь горняк, так уж у нас в шахте заведено, вот и я, когда дети мои в чем провинятся, враз их на «огонек» созываю. Отчитываю, а то и по одному месту насчитываю. Якуб тоже получает свое. И всех тут же в постель. Даже «Сказку» по телику не смотрят. Так что не вздумайте безобразничать! Не то сразу потяну вас на «огонек»!

«ОГОНЕК»

В детский сад поначалу девочек водила мама. А после обеда, возвращаясь с работы, забирала их домой. На работу мама ездила автобусом, и бывали дни, когда домой она возвращалась довольно поздно. Тогда девочки уходили из сада одни из самых последних. Да еще потом мама водила их по городу: надо было купить что-нибудь. Обычно что-нибудь к ужину. Веронка с Агаткой любили ходить по магазинам. А какой ребенок, скажите, не любит по магазинам ходить? Но иногда мама бывала ими не очень довольна. Почитай в каждом магазине девочки для себя что-то присматривали, и мама, хоть и не прочь была их побаловать, не во всем им потакала. А хуже всего то, что Агатка обычно хотела одно, а Веронка другое. То, чего даже в одном магазине не купишь. И маме частенько приходилось приструнивать девочек. Тогда уж обеим от нее доставалось: «Раз не можете поладить между собой, ни одна ничего не получит».

Но после, когда дети дорогу в садик уже хорошо знали, мама разрешила им ходить туда вместе с Якубом. И на обратном пути они оставались у родителей мальчика до тех пор, пока мама или папа возвращались с работы и забирали их домой. Вот бы вам поглядеть, что тогда творилось в Якубкином доме! Часто за девочками увязывались подружки, а за Якубом – дружки. Ребят набегало туда со всей-всей улицы. И сразу весь дом – вверх дном. А тетя Фиалова ну ругать их. Да и дядя Фиала иногда не давал им спуску. Но он-то, ежели и ругал их, так обыкновенно только в шутку:

– Ну, что у вас тут происходит? Почему вы так развизжались? Думаете, мне в шахте крику мало? А ну-ка стройсь в ряд, да чтоб как положено. Так, как в садике строитесь! Вот я вас и научу, что такое «огонек».

Ребята выстраивались, а дядюшка Фиала каждого выкликал по имени, и каждый должен был крикнуть:

– Здесь!

И дядюшка Фиала каждому отвешивал по шлепку. Конечно, только понарошку. А как отшлепает, снова выстраивает их всех по росту и говорит:

– Так и знайте! Подымете крик, всегда по одному месту получите! Потяну вас всех на «огонек» и проучу как следует. Я горняк, а что такое «огонек», любой горняк знает. Я и детей всегда учу по-горняцки.

Но какой бы строгий вид ни напускал на себя дядюшка Фиала, дети, хоть и всегда его слушались, хохотали при этом до слез. Смеялись вовсю и тогда, когда получали по шлепку. И, бывало, даже приставали к нему:

– Дядя Фиала, сыграйте с нами в горняков! Сыграйте с нами в «огонек»!

– Будь по-вашему. Но сперва вы должны показать, умеете ли вы ловко копать?

– Тогда давайте копать.

И дети – ну бегать и прыгать по комнате, того и гляди, комнату в пух и прах разнесут.

– Только не здесь! Ребята, не здесь! – окликал их дядя Фиала. – Вы что здесь так скачете? Разве я велел вам стены раскапывать? Как-никак я здесь все своим трудом заработал! Если хотите копать, марш во двор!

Раз-два – и все дети во дворе. А дядюшка Фиала – откуда же взять ему столько тяпок? – обычно раздавал ребятам просто палочки. Но каждую палочку называл по-своему:

– Тебе вот кирка, а тебе – лопата, ты держишь отбойный молоток, а ты, если хочешь, можешь орудовать тяпкой.

И дядя Фиала каждому показывал, как надо работать, а потом ходил вокруг ребят и каждого наставлял уму-разуму:

– Врубай хорошенько! Глубоко забирай! Не бойся лопаты, не съест! А ну-ка поторапливайтесь, сейчас будет «огонек»! – А под конец выкрикивал: – На «огонек»! – все дети выстраивались, и он каждому давал по шлепку. А кому и по два шлепка. По два шлепка обыкновенно тогда, когда кто-нибудь из ребят останавливался перед дядей Фиалой и говорил:

– Дяденька Фиала, а мне достался такой слабый «огонек».

– Неужто слабый? Так, стало быть, еще получай! Веронка! – выкликал дядя Фиала.

Веронка отзывалась:

– Здесь!

И дядя Фиала, чтоб развеселить девочку, поддавал ей еще разок.

– Вот тебе еще один «огонек».

ДЯДЮШКА ШТЕЦКО

Только вот дорожка из садика чересчур длинна для девочек. Даже вздумай они поторопиться, и то по дороге всегда им что-нибудь встретится. Вдруг они заприметят, что навстречу бежит котенок или, может быть, песик, и, конечно же, какой ребенок к нему не кинется? Вот и Агатка – она ведь всех собак, что бродят по улицам, знает – кидается к песику:

– Чего вы боитесь, это же Бо́бчо! – и Бобчо вмиг у нее в объятиях.

Ребята поглядывают на девочку искоса, а кое-кто спрашивает:

– Агатка, а ты не боишься, что он тебя укусит?

Агатка смеется:

– Вот еще, бояться! Бобчо, конечно, хочет меня постращать, но я не боюсь. Топну ногой и скажу: Бобчо! И он сразу хвостом завиляет. Он меня знает. Не бойтесь, он и с вами хочет просто познакомиться. Лучше всех песик знает, конечно, Якубко, потому что он Якубкин. Если Бобчо иногда и лает на вас, то просто потому, что хочет побегать с вами или поиграть с вами в салки.

Но не все дети верят ей. Даже взрослые и то, бывало, спрашивают:

– Агатка, кого это ты держишь? Чей это песик? Это что еще за псинка? Чего ты его мучаешь?

Дядя Фиала, Якубкин папа, тоже не раз на Агатку прикрикивал:

– Отпусти собаку, Агатка! Ты чего вечно ее хватаешь? Вот увидишь, когда-нибудь она укусит тебя и ты нюни начнешь разводить. Только нечего будет жаловаться, сама ведь виновата.

На площади, через которую Веронка с Агаткой проходили, жил дядюшка Ште́цко. Был он художник. И иногда заглядывал в гости к Веронкиным и Агаткиным родителям. И родители тоже – с дочками, конечно, – частенько отвечали художнику тем же.

А случалось, Веронка с Агаткой приходили к дяде Штецко сами:

– Дядя Штецко, а вы могли бы нарисовать нам что-нибудь на память в альбом?

– В альбом? На память? Не знаю, смогу ли. Еще нарисую что-нибудь, а потом вам не понравится.

– Не бойтесь, нам обязательно понравится. Мама купила нам альбомы, чтоб в них писать и рисовать на память, а начать их некому.

– Ну хорошо. Оставьте их у меня. Что-нибудь нарисую вам. Завтра, когда пойдете из садика, приходите за ними.

А на другой день дети уже валом валят к дядюшке Штецко. Да еще с каким топотом! Им у него и разместиться-то негде. Того и гляди, весь дом вверх тормашками перевернут. И все в один голос просят:

– Дяденька, и у нас есть альбомы, вы нам тоже нарисуйте на память.

– Бог ты мой, ну и напридумал же я себе работы! – вздыхает дядя Штецко. – Сиди теперь и рисуй в альбомы. Что делать с такой кучей альбомов? Ладно, оставляйте их здесь. Будет время, нарисую вам что-нибудь.

МЫШКА

А потом, что ни день, дети ходят и спрашивают:

– Дяденька Штецко, вы нам еще ничего не нарисовали в альбомы?

– Нарисовать-то нарисовал. Да только когда идете по лестнице, не топайте так. Топот я не выношу. А будете топать, я вам больше ничего не нарисую.

Так-то так, да ведь известно, какие дети бывают! Иногда приходят в гости как раз тогда, когда взрослые их меньше всего ожидают. И приходят именно с топотом. Ведь дети обычно не обращают на топот никакого внимания. И вдобавок еще бухают в дверь. Да вчетвером, а то бывает их еще больше. И каждый бухает двумя кулаками сразу.

– Дяденька Штецко, откройте нам поскорей! Идите сюда или выгляните в окошко!

Дядя Штецко с кистью в руке идет к двери.

– Ну что такое, что еще там? Что опять стряслось? Я вам уже раз сто говорил – когда идете ко мне, ни топать, ни стучать не положено! – сердится он на детей.

– Дядя, выгляните поскорей на улицу! У Агаты мышка в руке! И она гоняется с ней за ребятами!

Дядя Штецко отворяет окно, высовывается в него и действительно видит на улице целую ватагу детей, за которыми с хихиканьем носится Агатка, держа что-то в руке.

Дядя Штецко пробует окликнуть ее. Да разве Агатка услышит? Если только дети помогут, те, что приходили жаловаться на нее. Вон они уже снова на улице и бегом за своими развизжавшимися дружками. А верней, за Агаткой.

– Агатка, Агатка, тебя зовет дядя Штецко!

Дядя Штецко еще больше высовывается из окна. Сперва он грозит Агатке кистью, потом кивает ей головой и строгим голосом, который разносится на всю площадь, кричит:

– Агата, поди сюда наконец!

Минуту спустя Агатка стоит уже под окном, держа в руке самую настоящую мышь. Она даже на бегу ее не бросила. Жалко было. Но девочка видит, что дядя Штецко сердится на нее. Агатка пугается и, не зная, что делать от страха, пускается в слезы:

– Дядя Штецко, я эту мышку просто подняла, потому что ребята ее ногами пинали. Вот посмотрите, я ведь ее просто за хвост держу. Куда-нибудь отнести хотела. Похоронить хотела. А ребята – давай от меня убегать, вот я и стала за ними с мышкой гоняться.

– Да выбрось же ты эту мышку! – кричит дядя Штецко. – И ступай руки мыть!

Но Агатке жалко выбрасывать мышку. Она держит ее за хвост, смотрит на нее и не знает, что с ней делать.

На счастье, из закусочной выходит городской подметальщик. Он уже кончил свою работу и сейчас в веселом настроении. Остановившись возле Агатки, улыбается ей и говорит:

– Ай-яй-яй, какая хорошая девочка! Да это никак Агатка! Что с тобой приключилось, Агатка? Ты чего нюни распустила? – И, словно сразу обо всем догадавшись, решает помочь Агатке. Весело щелкнув пальцами, добавляет: – Ай-яй-яй, и какая хорошенькая мышка! Послушай, Агатка, дай-ка ее мне! Не плачь, золотко, уж я-то похороню ее честь по чести.

ПРАВДА ЛИ, ВСЕ ХОРОШО?

Все хорошо. И к дяде Штецко девочки ходят в гости, когда им захочется. Но взрослые есть взрослые: для детей у них никогда нет времени.

Даже дядя Штецко и тот не всегда находит время для них.

Он, конечно, не любит говорить об этом девочкам, но иной раз, когда они приходят к нему, останавливается в дверях и задает им много-много вопросов. А спрашивает о том, о чем уже раньше спрашивал. Ни двери за ними не закрывает, ни в комнату не зовет. Напрасно девочки то и дело поглядывают на дверь. Почему дядя Штецко ее не закрыл?

Некоторые дети сразу смекают. Если они приходят в гости и взрослые забывают дверь за ними закрыть, задерживаться там ни к чему. И дети обычно не ошибаются.

– Жвачку не хотите? – спрашивает дядя Штецко.

И хотя жвачку Веронка с Агаткой хотят, они понимают, что и на этот раз не ошиблись.

Да и дядя Штецко говорит это так, словно извиняется. Хоть и дал им по жвачке. Даже по две жвачки дал.

И даже проводил их до лестницы. И сказал:

– Был я сегодня у зубного врача. Зубы болят. И работы у меня по горло. А в другой раз приходите. Уж не забывайте меня!

На улице Веронка с Агаткой поглядывают друг на друга, и Веронка говорит:

– Агатка, он, кажется, нас выгнал!

– Он же дал нам жвачку, Веронка. Даже две дал. И разговаривал с нами. И про маму спрашивал. И про все. Вот смехота, он всегда про одно и то же спрашивает.

– А тогда почему дал нам по две жвачки? Всегда дает только по одной, а сегодня по две дал. И даже дверь не закрыл. Не хотел, чтоб мы у него оставались. Я больше к нему не пойду.

– Веронка, он же дал нам по две жвачки! Одна у меня уже во рту. Ты, может, не слышала, что дядя Штецко сказал, когда мы были уже на лестнице. Опять сказал, чтоб мы к нему приходили и чтоб не забывали о нем. Я и завтра пойду, увидишь. Хи-хи-хи, а вдруг дядя Штецко опять даст по две? По одной-то он и так всегда дает. Если позовет нас, я обязательно у него еще попрошу.

– А я к нему не пойду! Если хочешь, вот тебе и мои жвачки. Он дал их нам только для того, чтобы мы ушли. Почему он нас не впустил в комнату? Наверно, боялся, что мы будем хватать у него краски. Вечно он над этими красками трясется.

– Ну тогда и я, Веронка, не пойду, потому что дядя Штецко меня всегда за краски ругает. Только одну жвачку я уже разжевала. А вторую даже не хочу. В карман положу. Завтра съем. Или отдам кому-нибудь в садике. Может, Якубко. Если хочешь, отдай свою жвачку Якубко. А маме скажем, чтобы она или папа и нам купили такие же краски, как у художников.