Текст книги "У пана лесничего на шляпе кисточка"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

А ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ…

А через два дня Веронка с Агаткой, возвращаясь из садика, никак не могли придумать, чем бы им заняться. Каждый день ходить к Якубу не хотелось. Конечно, у дяди Штецко куда интереснее. Да и в других домах тоже. Только как в другой-то дом попадешь?

– Якубко, не сердись на нас, – сказала Агатка, – нам не хочется к вам идти. Каждый день к вам ходим. И играем тоже у вас. Разве нельзя хоть разочек к кому-нибудь другому пойти?

– Идите, если хотите. – Якубко презрительно поморщил нос. – А мне мама велела из сада идти прямо домой.

– А нам опять у вас ждать как всегда?

– Не хотите, не ждите. – Якубко даже немножко обиделся. А разве не обидно, что девочкам у них не нравится. – Я же не заставляю вас ходить к нам.

А как-то Якубко даже посмеялся над ними:

– Если к нам не пойдете, в другое место вас и не пустят. Вы ведь к нам все равно ходите потому, что в другой дом вас не пускают. Некуда вам идти. Думаете, я не знаю?

А тут уж и Веронка с Агаткой обиделись:

– Врешь. Нарочно врешь. Захотим, можем пойти к дяде Штецко.

– Ведь он на вас сердится. – Якубко знай над девочками подтрунивает. – И вы тоже на него сердитесь. Сами сказали.

– Не сердится он на нас. Мы тогда просто наврали. Пойдем, Агатка, именно к дяде Штецко и пойдем. А к вам все равно ходим только потому, что у вас есть Бобчо.

Якубко остается один. Сперва он думает, что девочки просто его разыгрывают. Но, видя, что они уходят все дальше и дальше и даже не оглядываются, начинает жалеть, что не пошел с ними. А потом говорит себе: «Захочу, в два счета их догоню. А то и перегоню. Возьму да как дуну мимо!»

Якубко кричит им:

– Веронка, Агатка, смотрите!

Девочки оглядываются, а Якубко – ноги в руки и бежать. Да как дунет мимо! А уж перегнав, обернулся и, смеясь, говорит:

– Вот так дунул! Просто знать хотел, умеете ли вы торопиться. Я же на вас совсем не сержусь. Мне тоже хочется пойти с вами к этому старому деду.

– Мы идем к дяде Штецко. А он никакой не дед. И совсем не старый.

– Тогда, значит, пузатый. Ведь у него вот такущее пузо. И у меня тоже пузо. И поэтому мне почти каждый пузан нравится. Правда, у него не очень большое пузо, но он мне все равно нравится. Нравится потому, что он нарисовал пузана. Я как-то у него на стене такой рисунок видел. Ну и классного пузана он нарисовал! Просто чудо, а не пузан! Я думал, дядя Штецко и мне такого в альбом нарисует, а он там коня изобразил. Не мог, что ли, к этому коню и пузана какого или хотя бы пузанчика пририсовать? Я тоже пойду с вами. Хочу посмотреть, висит ли у него еще этот чудо-пузан. Ну и маханул же я мимо вас пулей!

Веронка с Агаткой поартачились немного.

Но Якубко уже так хотел помириться с ними и пойти посмотреть на того чудо-пузана, которым все-все восхищались, что девочки и сами невольно заторопились к дядюшке Штецко.

В самом деле, если бы дядя Штецко даже не давал им никогда жвачки, все равно к нему интересно ходить, потому что он умеет так здорово рисовать. Что угодно нарисует. И для детей тоже. Да вот хоть взять такого пузана! Ну, разве плохо с таким дядей дружить?

Только как попасть к дядюшке Штецко? Что, если он опять впустит их только в прихожую? А ну как опять даст по две жвачки и скажет: «Приходите в другой раз!» А если будет в плохом настроении, может, даже двери не откроет как следует, может, только сунет каждому в руку жвачку и сразу даст от ворот поворот.

– Веронка, я даже капельку боюсь, – сказала Агатка. – Он, правда, потому дал по две жвачки, что совсем не рассердился на нас. Может, только мы на него рассердились. Хотя он тоже давно к нам не приходит! Может, потому не приходит, что думает, ты на него сердишься.

– Знаешь, Агатка, пойдем к нему и, если увидим, что он на нас сердится, попросим прощения, – предложила Веронка.

– Нет уж, нечего просить прощения. Если начнем просить прощения, дядя Штецко сразу поймет, что мы сердились.

– А вдруг, Агатка, он спросит, почему мы так долго у него не были?

– Тогда мы скажем, что не хотели разбрасывать его краски. Хочешь, Веронка, я скажу? Мы хотели, скажу я, чтоб краски немножко отдохнули и чтоб хоть немножко полежали на месте.

А Якубко уже совсем невтерпеж:

– Скажем, что пришли посмотреть его пузана.

– Якубко, у него же есть и другие картины. Может, он и не поймет, о каком таком пузане мы говорим.

– Ну, значит, он сам пузан! Хоть живот у него и не очень большой, но голова точь-в-точь как у того пузана. Волос много, а голова все равно блестит. Потому что волосы у него тонкие и пострижены коротко.

– Агатка, знаешь, что спросим? – У Веронки мелькнула новая мысль. – Спросим его, почему он у нас так долго не был.

Раз, два – и ребята уже возле дома дядюшки Штецко. Стоят на лестнице, перешептываются, спорят, никак столковаться не могут, кому же в дверь постучать.

– Я могу постучать, – прошептал Якубко, – но только не рассказывайте, что я про него говорил. Ни про голову, ни про живот! Постучу и пропущу вас вперед. Но все равно ничего ему не рассказывайте. Если что-нибудь скажете, я топну что есть силы и убегу. Он потом и вас выгонит.

– Не бойся, Якубко, мы ничего не скажем.

Якубко дотронулся до двери, потом обернулся.

– Подождите, сперва мне надо попробовать.

Он попробовал постучать по стене, но не было слышно. Не слышно было и тогда, когда он посильней постучал.

– По стене плохо пробовать, – сказала Веронка. – В стену все равно никогда не стучат. Если кто идет в гости, всегда стучит в дверь.

– Я же только пробую. Где же мне пробовать?

Веронка решила помочь мальчику советом, да позабыла, что стоит у дверей.

– Надо по стене кулаком. Гляди, Якубко, вот так! – И она забухала кулаком, только не по стене, а по двери.

И мальчик, испугавшись было сперва, вдруг разразился хохотом:

– Ха-ха-ха-ха, ну и бабахнула! И прямо в дверь, вот я скажу пузану.

Якубко, может, и правда бы на Веронку наябедничал. Но Веронка, как только дядя Штецко открыл дверь, извинилась:

– Не сердитесь, дядя Штецко, что я так сильно постучала. Хотела по стене, а получилось нечаянно по двери. Ведь по стене всегда бухают, а в дверь нужно потихоньку стучать. Не сердитесь, дядя Штецко, пожалуйста.

Дядя Штецко улыбался:

– Отчего мне сердиться? Я только обрадовался. Сразу бегом к двери. Не терпелось узнать, кто же мне так весело бухает. – Тут он заметил и Якуба: – Ах вот что, и Якуб здесь! Что нового, Якубко?

И Агатка – она ведь всегда была самая смелая – поторопилась и сейчас:

– Дядюшка Штецко, Якубко вас немножко боится. Знаете, что он сказал? Сказал, что вы пузан! Только вы его, пожалуйста, не ругайте. Потому что он сказал это просто так. Ему ваш пузан ужасно нравится. Та картинка с большим пузаном, которая висит на стене у вас в комнате.

А Якуб – уж лучше бы ему сквозь землю провалиться! Он только взглянул на дверь и сказал:

– Я такого не говорил. Дядя Штецко, я только хорошо про вас говорил. Агатка всегда все перевертывает. Я просто вашего пузана хвалил. Если хотите, можете даже в нашем садике спросить. И нашу воспитательницу, если хотите. Потому что один раз, когда никто не хотел есть шпинат, я даже добавку попросил. И сказал нашей воспитательнице и нашей поварихе, что потому ем столько шпината, что хочу быть похожим на вашего пузана. Дядя, если вы на меня сердитесь, так я лучше пойду домой…

– Что ты, Якубко, оставайся, прошу тебя. Не бойся, я не сержусь на тебя. И вот что, ребята: дам-ка я вам бумагу и краски. Будете рисовать – и карандашом и красками. А ты, Якубко, можешь даже пузана нарисовать. Если хочешь, себя нарисуй. А хочешь, меня попробуй.

В ВОСКРЕСЕНЬЕ

В воскресенье девочки всегда отправлялись с родителями на прогулку или навещали бабушку.

Бабушка жила в деревне.

Туда можно было доехать на автобусе, а то и пешком дойти – от города до деревни рукой подать. Особенно, если идти проселком вдоль лесной опушки. Случалось, сворачивали они и в лес – под деревьями нет-нет да и гриб сыщется или малина с земляникой – в зависимости от того, что когда поспевает.

Надо сказать, то были чудесные прогулки. Но Веронка с Агаткой все равно поминутно жаловались, что у них ноги болят. И папе приходилось по очереди сажать их к себе на плечи или на спину. Правда, случалось, вздыхали они и тогда, когда ноги у них не болели. И обычно обе вместе вздыхали. Тогда одну нес папа, а другую – мама.

Иной раз родители даже сердились. Мама скорей, чем папа, понимала, куда клонят девочки.

– Кто будет вас тащить, вы и прошли-то всего ничего. А уже ноги болят! А ну-ка топайте ножками, да рядышком, рядышком.

И папа, чтоб дело не дошло до ссоры или чтоб просто веселей всем шагалось, срезал для каждого в орешнике палку и говорил:

– Так! Теперь у всех у нас палочки. Они-то нам и помогут. Но чтобы они не устали, мы должны петь им песенку.

– Моя палочка уже устала. – Агатка всегда первая недовольно вертела носом. – Палочка тоже устала. Я таскать ее не буду. И петь ей тоже не буду.

– Ах, Агатка, – сердилась мама, – папа срезал тебе такую хорошую палочку, а ты ее обижаешь.

– Это папа меня обижает. Срезал палку, чтобы меня не носить. А мне не хочется носить его палочку. Мне тяжело носить палку.

– Если тебе тяжело, кинь ее вперед! – посоветовала как-то Агатке Веронка. – Потом поднимешь ее, два шага пройдешь и опять кинешь. Если будешь все время палочку кидать, увидишь, как легко тебе будет идти с ней.

– Палочка потому для тебя тяжела, что ты петь не хочешь, – сказал папа. – А ты научись маршировать с палочкой. Я пойду впереди, а вы за мной. Вы должны идти в ногу и при этом петь.

И папа зашагал еще бодрее. Он первый всегда затягивал песню, и обычно такую:

 
Мы осинник миновали
И вошли в дубовый лес.
Там мы зяблика слыхали,
Воробья услышим здесь.
 

Вдруг папа остановился:

– Поглядите, девочки, только поглядите на эти пригорки. До чего ж они хороши, наши пригорки! Вон там Грефты, там Великая Кукла, а вон Малая Кукла. А это Колиграмы. А вон видите красивую лужайку, она так и называется Красный Лужок. Когда-то я хаживал на Красный Лужок коз пасти. У нас была всего одна коза, но, когда вспоминаю об этом, чудится мне, что было у нас штук десять, не меньше. А молока совсем не было. Ни от одной. Коза была одна, да и то вместо молока давала молозиво.

– Ты нам всегда про это рассказываешь. И эти пригорки знай показываешь.

– А почему ж мне их не показывать? Я же вырос среди этих пригорков. И на этом Красном Лужку коз выпасал.

– Папа, одну или десять? – спросила Веронка.

– Какое десять! Одну-единую пас. А реши я сосчитать всех этих коз, ей-богу, их и не счесть. Красный Лужок подчас весь был усеян козами. Другие-то ведь тоже пасли. Я и чужих коз иной раз выпасал. А осенью там было море безвременниц…

– Раньше ты говорил, что там были осенницы, – перебила его Агатка.

– Безвременница или осенница – это одно и то же. Да, девочки, летом повсюду здесь были лишь козы и козы. А осенью, хоть это одно и то же, повсюду лишь безвременницы и осенницы.

Папе всегда хотелось подольше полюбоваться лужком и пригорками. Случалось, он так отдавался воспоминаниям, что даже не замечал, какими нетерпеливыми и беспокойными становятся дочки.

Но мама прикладывала к губам палец. И папа, заметив наконец это, оглядывал напоследок пригорки и говорил:

– Ну пошли, детки! Кто первый сбежит вниз, тому от бабушки самый большой пирожок достанется.

У БАБУШКИ

У бабушки весь год хорошо было. И очень красиво.

А сколько водилось всяких зверюшек, но об этом после. Красиво у бабушки было прежде всего потому, что имела она два садика: один цветочный – в нем сплошь цветы, ну а в другом – все что душе угодно. Даже виноград. И, само собой, яблоки и сливы. А виноград был на «побегунчиках», на таких веточках-отростках. Побеги на лозе бабушка всегда называла «побегунчиками». И зимой виноградные гроздья висели на «побегунчиках», хотя зимой они хранились в кладовке, чтоб не померзли. А возле «побегунчиков» висели колбаски и копченая грудинка, которыми бабушка всегда фасолевую похлебку сдабривала. Говорила, бывало:

– Мясца-то я лишь на двоих положила.

Но сколько бы человек ни усаживалось за обеденный стол, никогда не случалось, чтобы она кого-то обделила. Если в похлебке были колбаски, каждому перепадало по целой. А если грудинка – на каждой тарелке оставалось по косточке, с которой старательно обгладывалась вкусная мясная пленочка. И Веронка с Агаткой больше всего любили эту пленку на косточке. А кто бы не любил, скажите, пожалуйста? Ведь от этого копченого мясца и фасолька благоухала так, что слюнки текли!

Фасольку бабушка часто-пречасто варила. Чуть ли не каждый день. Хотя обычно она наваривала и какую-нибудь другую похлебку, но вдобавок к ней обязательно варила и фасолевую. И этак любовно ее называла: похлебочка. И эта похлебочка всякий раз имела свой особый вкус. Непременно такой, какой хотелось бабушке. Ведь и фасолинки не все одинаковы. Какие белые, какие желтые, а бывают пестрые или такие, как сера. Есть фасолины коричневые – светло– и темно-коричневые, есть красноватые и фиолетовые, одни совсем меленькие, а другие большие, продолговатые. А некоторые такие большущие – ну прямо как игральные бабки, а то и бабы. Их так и называют: бабы.

А еще бабушка печь была мастерица. Редко-редко когда не было у нее каких-нибудь пирогов. Или хотя бы чего-то мучного. Пироги с маком, с творогом, сметанные лепешки, вертута с маком или с черешней, иногда и с капустой, а то капустные оладьи или мягкие картофельные сочни, но чаще всего она выпекала булочки, «бухты», и обычно со сливовым повидлом.

Но – неведомо почему – обыкновенно сама же все и хулила.

– Вот уж и ведать не ведаю, чего я там настряпала, – так обычно она говорила о своих пирогах или лепешках. – Даже тесто недосуг было путем вымесить. Взбила его маленько веселкой, да и кинула на противень. Вечно недосуг. Мне что-то не очень по вкусу. А вы отведайте, ведь это я для вас испекла!

Но, дело известное, она потому все обычно хулила, что не хотела хвалиться. Ведь чего бы ни напекла или ни наварила бабушка, в доме все всегда подчистую съедалось. Да и, конечно, больше бы съели – дай только! Ох уж и вправду: печь и варить бабушка была мастерица! Хороши были ее пироги! Хороши были лепешки и «бухты», о которых она всегда говорила, что сварганила их на скорую руку.

ЙОЖКО

Йожко – это Веронкин и Агаткин дядя. У папы было много сестер и братьев, но все они жили в других местах. Только Йожко, старый холостяк, жил у своей мамы.

Йожко был старше Веронкиного и Агаткиного папы, но редко кто называл его дядя Йожко. Даже дети говорили ему просто Йожко. «Дядя Йожко» говорили ему только те дети, которые его плохо знали.

Но Йожко и с незнакомыми детьми быстро сходился. И Веронка с Агаткой, конечно, тоже любили его и всякий раз, когда он приходил, так и вешались ему на шею. Родители то и дело окрикивали их:

– Оставьте дядю Йожко в покое! Почему вы вечно пристаете к нему?

Но Йожко никогда на детей не сердился. Взрослые обычно не любят долго возиться с детьми, а он никогда не жаловался, что у него нету для детей времени.

Дети кричали ему:

– Йожко, догоняй нас!

И он тут же пускался за ними вдогонку. И детишки всегда визжали, смеялись, им казалось, Йожко вот-вот их поймает. А он – наверное, нарочно – никогда сразу их не ловил. Наверно, потому не хотел их ловить, чтоб догонять подольше. Но если он уже слишком долго догонял, тогда дети говорили ему:

– Йожко, хватит! Теперь мы за тобой чуть-чуть погоняемся!

И Йожко – враз бежать, а дети – за ним, и догоняли его до тех пор, пока сил доставало, и тогда уже сам Йожко нарочно давался им в руки. А случалось, они даже просили его:

– Йожко, беги помедленней, ну пожалуйста! Мы больше не можем. Дай нам тебя поймать. Если поддашься нам, мы дадим тебе конфету.

Йожко конфеты любил. Всегда у него в кармане был кулечек конфет. И он любил угощать. Вытащит, бывало, кулечек, поднимет его кверху и спрашивает:

– Кто хочет конфетку?

Ну а кто, скажите, не хотел бы конфетки?

Когда собиралось много детей, Йожко каждому обычно давал только по одной. И себе брал одну. А если давал по две, то и себе брал две. Ну а когда не было у него конфетки, а ему хотелось, спрашивал:

– У кого есть конфетка?

Если у кого-нибудь находилась конфетка и тот угощал, Йожко радовался. Но брал всего одну. И лишь тогда брал вторую, если кто-нибудь ему говорил:

– Йожко, можешь и мою взять. Мне сейчас конфету не хочется.

Те, что знали его и долго не видели, обычно скучали по нему. Особенно дети скучали. И особенно тогда, когда некому было играть с ними. Оттого и Веронка с Агаткой вечно спрашивали:

– Почему Йожко так долго к нам не приходит?

– Ну, а зачем ему ходить? Мы же к ним ходим.

Йожко любил животных. Сколько у него было всяких зверюшек: кролики и куры, голуби и горлинки. А как он умел ворковать с горлинками! Веронка с Агаткой не раз слышали, как он воркует. Он и поросенка любил им показывать. Когда они приходили к бабушке в гости, он всегда водил их к хлеву. Вот вырастет поросеночек, говорил он, будет убоинка, угощение к празднику. Будет требушиная колбаса и зельц, да и всякое другое мясцо. Конечно, нет ничего лучше капусты со свининкой, хотя капуста и без свинины хороша. А уж что говорить о зельце и о всяком копченье! А сальце – и вовсе пальчики оближешь! Но сперва поросеночек подрасти должен.

А Агатка в ответ:

– Не сердись, Йожко, но мне уже сейчас поросеночек нравится. Особенно потому нравится, что у него такое длинное и круглое рыльце. И на нем дырочки. И мне нравится, что поросенок так хрюкает. Я ведь тоже умею хрюкать. Мы, Йожко, в садике научились.

А Веронка, верно, для того, чтобы Агатка не опередила ее, тут же принималась хрюкать, а потом говорила:

– Я умела хрюкать, как поросенок, еще раньше, чем пошла в садик.

Но Агатке Йожкин поросенок, должно быть, и правда понравился. Потому что, оставшись одна, она попробовала запихнуть ему в дырочки палочку. И, наверно, покалечила бы животинку, если бы мама вовремя не окрикнула ее:

– Агата, ты что там делаешь?

– Ничего не делаю! – захныкала Агатка. – У меня только палочка. Я просто хотела узнать, влезет ли палочка поросенку в пятачок.

А Веронка – она все-таки постарше была, а значит, и немножко умнее, небось по опыту знала, как бывает, когда в нос запрыгнет горошина – тут же принялась учить сестру уму-разуму:

– Так тебе и надо, Агата, все на тебя сердятся. И я тоже сержусь! Почему ты вечно суешь кому-то что-то под нос или в нос?! Вот попадет поросенку в нос горошина или твоя палочка, поросенок умрет, и тогда узнаешь! Из-за тебя без поросенка останемся. И ничего вкусного к празднику у нас не будет. Я очень сержусь на тебя, так и знай!

Но Веронка посердилась на сестру, посердилась, а потом и пожалела ее: а вдруг еще и другие станут на Агатку слишком сердиться.

АГАТКА В ГОЛУБЯТНЕ

Но Агатка и вправду иногда становилась ужасной проказницей. Даже Йожко и тот на нее жаловался. И не только из-за поросенка. Однажды Агатка взобралась по лестнице к голубятням. И в одну из них – довольно просторную – влезла. А вот вылезти – ну никак. Ударилась в слезы, позвала Веронку, но и та не знала, как сестричке помочь.

– Агата, я пойду позову Йожко или маму.

– Нет, Веронка, они еще рассердятся на меня.

– Ну тогда папу. Он почти никогда не сердится. Он сердится только, когда мы мешаем ему.

– Нет, не зови, кто его знает, может, и он рассердится. Веронка, помоги мне, пожалуйста, а то эта голубятня еще вместе со мной упадет.

– Как я тебе помогу? Попробуй сама вылезти. Сначала одну ногу поставь на лестницу, потом вторую, а тогда уже легко спустишься.

– Веронка, у меня же только голова снаружи, – плакала Агатка, – а голову на лестницу не поставишь. А если повернусь и высуну из голубятни ноги, тогда лестницы не увижу: куда мне ногу-то ставить?

– Ты повернись, Агатка, а как высунешь ноги, я тебе сразу скажу, куда их поставить.

Агатка послушалась, высунула ноги наружу, но напрасно Веронка подавала ей советы – влезть-то в голубятню было легко, а вот вылезти – дело нешуточное.

К счастью, вышел Йожко и помог Агатке спуститься.

Но девочка и потом не могла успокоиться. И все только просила его:

– Йожко, пожалуйста, не говори никому, что я была в голубятне. Веронка и то никому не скажет. Ведь если вы меня выдадите, ребята еще станут надо мной смеяться.

ВОРОНА

У Йожко было много зверюшек. Кролики, поросенок, голуби и даже ручная ворона, которую звали Катка. Если Катка куда отлетала, то стоило Йожко крикнуть – и она тут как тут.

Сколько раз девочки думали: пропала Катка! И звать ее звали, и кричали ей во всю мочь – ворона как сквозь землю провалилась. А все потому, что дяди Йожко не было дома. А как придет домой, Веронка с Агаткой сразу жаловаться:

– Йожко, ворона потерялась, Катка потерялась!

– Отчего ж это она потерялась? Где это она могла потеряться? Коли нету ее, позвать надобно.

– Да мы звали ее, звали. Знаешь, Йожко, как мы громко кричали.

– Значит, кричать не умеете! Значит, плохо кричите! А может, она вас боится. Ворона знать человека должна. Гляньте-ка! Раз-два, и она тут как тут! – Йожко прикладывал руку ко рту и кричал: – Катка!

Йожко кричал, звал, девочки ждали-ждали, дождаться не могли. А иной раз и он сердился, правда не на Катку.

– Может, она чуть подальше отлетела. В последнее время она все чаще далеко отлетает, потому что наш сосед купил мотоцикл и вот стрекочет во дворе. Завел бы мотор, рванул бы враз, глядишь, и Катка бы не пугалась. А он знай стрекочет да стрекочет, я даже как-то сказала ему: «Чего вы нашу ворону стращаете?»

Но кто знает, может, и Йожко был не совсем прав. Сосед-то вовсе не хотел пугать Катку. Он и девочкам однажды сказал по секрету через забор:

– Послушайте, детки, вы думаете, я не знаю, что Йожко на меня все время жалуется? Мне ведь тоже его ворона нравится. Только я каждое утро на мотоцикле на работу езжу. А ведь завести мотоцикл надо? Во дворе не завожу, выкачу на улицу, разбегусь, а как начнет стрекотать, я – рраз на него и задаю стрекача. Только меня и видели!

Но Йожко, наверное, услышал, как сосед с девочками разговаривал.

– Сосед говорит, что он не стрекочет! Еще как стрекочет! Тррр да тррр! Ведь прежде чем задать стрекача, застрекотать надо. Вот и получается: мотоцикл – стрекочет, а ворона – стрекача задает. Но пропасть она не пропала. Не бойтесь!

И Йожко снова прикладывает руку ко рту. И снова начинает выкликивать:

– Катка! Катка! Катка!

И вдруг, откуда ни возьмись, ворона.

Йожко ловит ее на лету и спрашивает:

– Кому посадить ее на руку или на плечо? А ну-ка живо ей что-нибудь поесть принесите!

Ворона мотоцикла не очень боится. Если она ручная, никто обижать ее не станет, и она долго у вас проживет. Ворона к человеку легко привыкает. А зимой возле людей вороне и подавно нравится. Особенно и приручать ее не нужно. Только никогда не пугайте ее!