Текст книги "У пана лесничего на шляпе кисточка"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

ЮРЧИКУ ПРИВЕТ ОТ ЮРЧИКА!
(СКАЗКА ДЛЯ МАЛЕНЬКИХ И БОЛЬШИХ)

ЛАСТОЧКИ

Каждый год по весне прилетали ласточки.

И сразу все кругом заливалось щебетом. Веселел и дом и двор. А мы тотчас бегом к соседям – похвастаться:

– У нас уже ласточки! Пойдемте к нам поглядеть!

– А вы думаете, у нас их нету? – хвастались и соседи. – Вон смотрите, они и у нас! Нынче прилетели чуть свет и враз взялись за работу.

Ласточки ужас какие усердные. Вот взмывает одна, за ней следом другая, они забирают все выше и выше, а то опускаются совсем низехонько, бьют крылышками над землей и, ежели не грозит им никакая опасность, присаживаются на миг, но тут же снова – порх – и весело летят назад, неся в клювиках глину.

На что им глина? Ну-ка, дети, отгадайте! Да полно, надо ли гадать! Вы и так это знаете. Из глины они себе гнездо вылепят. Сперва одно, затем второе, а там, глядишь, и третье. И при этом все щебечут, судят да рядят:

– Три иль четыре? Три иль четыре? Четыре иль три? Сколько гнезд мы себе выстроим?

– Четыре выстроим!

– А зачем четыре?

– Зачем четыре? А нас разве мало? Да нас еще и прибавится! Вот потом и не надо будет в гнездах тесниться.

И вправду, слепили ласточки четыре гнезда, даже стали носить глину на пятое, да пятое уж не достроили – не понадобилось. И строить-то они его начали, видать, просто ради потехи или шалости, потому что ласточки иной раз бывают куда как шаловливы. Перемолвятся о том о сем, а потом летают, шныряют, дурачатся, судачат, щебечут, вышучивают друг друга, а между тем и не забывают усердно трудиться! Раз, два, и все дела: гнездо готово! А не построить ли еще одно, лишнее?

– К будущему году! – скажут они себе. – Построим гнездо про запас! Глядишь, на будущий год оно нам и понадобится.

Ласточки, пожалуй, и впрямь так сказали. Наверняка сказали. Должно быть, посчитались с тем, что на будущий год у них птенец появится.

Птенец? Как так птенец? Э-эх, да ведь появился-то не один птенец, а целых четыре, а ласточки, верно, думали, что на будущий год и пятый, и шестой, и седьмой прибавятся. Кто знает, сколько их через год будет? А вдруг на будущий год глины не хватит? Или придется ее издалека таскать?

Вот почему ласточки так усердно трудились, вот почему и за пятое гнездо принялись, но, как уже сказано, пятое гнездо не достроили. То ли оно им и таким, недостроенным, приглянулось, то ли потому его не достроили, что времени уже не было.

И вправду времени не было. Вы спросите: почему? Почему, да? Да потому, что из тех четырех гнезд уже стали выглядывать птенчики. Они высовывали неоперенные головки и разевали голодные клювики.

Ох уж эти малютки ласточки! А вы, ребята, видели когда-нибудь маленьких ласточек? Наверняка видели. Ну конечно, видели. А как же иначе? Они понравились вам? Вы заметили, как они разевали клювики? А их родители знай летали, летали, пищу для них добывали. Ведь сколько же мушек надо птенцам принести!

Но едва птенцы оперились, им уже захотелось летать. Дома ну никак не сиделось: только бы из гнезда вон, только бы поскорей на волю. Всем-всем хотелось летать.

А родители знай остерегали их:

– Да куда вам! Вы и летать-то еще не умеете, и сил у вас маловато. Вылетите из гнезда, враз уморитесь, упадете на землю или просто не найдете дороги домой. А вдруг на земле кошка вас схватит?! Берегитесь кошки! Опасайтесь кошки! Помните все время о кошке, с оглядкой летайте!

Но в один прекрасный день птенцы все-таки выпорхнули из гнезда. Конечно, они успели подрасти, и крылья у них вполне окрепли, да и родители сперва не спускали с них глаз. Да разве детей надолго удержишь? Шныряли они взад-вперед и восторженно перекликались:

– Ах, как чудесен этот мир! Так чудесен, так чудесен! А летать и вовсе чудо из чудес! Ах, как чудесен этот мир!

А потом и недостроенное гнездо им понравилось. А почему бы и нет? Ведь детям что угодно может понравиться. Нравится у себя дома, нравится и у соседей, нравится и недостроенное гнездо или недостроенный дом. Недостроенное-то ведь можно достроить, и, глядишь, немного иначе, а то и получше, чем хотят взрослые, а кое-что можно и не достроить – чтоб там для всего нашлось место, чтоб там было место для разных игр и всяких выдумок. Ведь из того, что недостроено, можно устроить и кухню, и горницу, красивую горницу, и комнату, настоящую комнату, даже парадную комнату для гостей. Вот именно. Из того, что еще не доделано, можно сделать все, что угодно.

А маленьким ласточкам только дай поиграть. Когда наблюдаешь за ними подольше, просто завидки берут, до чего интересно у них получается. Даже поучиться кой-чему можно.

– Что у нас здесь нынче будет? – слышится изо дня в день. – Достроим гнездо? Или еще подождем?

– Подождем. Достроим, когда время придет.

– Ну и ладно. А что нынче здесь будет? Горница, да?

– Опять одна горница? Устроим и кладовку!

– Зачем кладовку? Если устроим кладовку, придется устраивать и кухню.

– А почему нет? Пускай будет и кухня, здесь для всего места хватит. Пока гнездо не достроено, можем здесь устроить все, что угодно: кухню, горницу, чулан, кладовку, даже магазин и школу. И даже аптеку.

– Чудесно! А что, если нам сегодня и правда поиграть в доктора?

– Чудесно! В самом деле, чудесно! Сегодня здесь будет аптека. Кто болен? Кому прописать лекарство?

И так день за днем. Когда играть надоедает, малыши пускаются немного поразмять крылышки, а потом возвращаются, но иногда и задерживаются, потому что подольше хочется полетать.

А вечером слышно, как мама говорит им:

– Дети, спать! Где вы? Пора ужинать, а после ужина в пуховички!

– Мы уже ужинали! – весело щебечут малыши, прилетая назад в гнезда.

Должно быть, радуются, что уже сами могут раздобыть себе пищу.

– Вы правда не голодны? – еще раз спрашивает заботливая ласточкина мама.

А они знай посмеиваются:

– Мы досыта нынче наелись.

– Тогда умываться и живо в пуховички! Завтра опять будет день!

ВОРОБЬИ

Повсюду, где живут люди, живут и воробьи. И обычно близ людей им неплохо живется. Правда, надо заметить, соседство воробья не приводит человека в особый восторг, но воробей не очень-то обращает на это внимание и все равно держится возле человека, потому что воробей – птица общительная и человека любит.

Разумеется, где люди не бедствуют, там и воробей живет не тужит, а где человек горе мыкает, там и воробью несладко приходится, и уж тогда он становится и тихим и скромным, не шумит, не заносится, хотя обычно он очень болтлив и совсем не прочь поершиться.

Подчас воробей очень язвителен и сварлив. Случается, ни с того ни с сего разозлится и тогда готов все разнести, распушить, расклевать. Но, как гнев найдет, так и пройдет – смотришь, гнев уже сменился хихиканьем, потому что воробей птица смешливая, даже насмешливая. И это, пожалуй, самое главное воробьиное свойство.

Иные люди ворчат на воробьев: дармоеды, мол, они и жулики, но, пожалуй, не стоит относиться к ним с такой уж строгостью. Конечно, то и дело случается, что воробей утянет какое-никакое зернышко, а то и прямо из миски склевать не побрезгует, да что в этом особенного? Будто свет от этого перевернется! Это же в порядке вещей. Разве воробей не заслуживает ничтожного зернышка? Разве он не рядом с человеком весь год? Разве не веселит его? Разве не ему чирикает?

Умный человек на воробья не станет сердиться, да и, конечно, не сердится. Ведь воробей ест не только ржицу или крошки, которые хозяин синицам или курам бросает. Воробей ловит и уйму букашек. Правда, ловит. Попробуйте только почаще да повнимательней понаблюдать за ним!

И совсем он не жадный. Любит, правда, подраться, но может быть и не драчливым, и даже добросердечным. Если кто утащит у него из-под клювика зернышко или козявочку, он, конечно, рассердится, но чтоб шум поднять из-за этого – никогда! Отыщет себе другое зернышко или другую козявочку, а то возьмет да и сам у кого-нибудь стащит.

Особенно к птенцам воробей добр, и не обязательно только к своим.

– Ты есть хочешь? На, ешь! Не щелкать же тебе от голода клювиком! А за меня не волнуйся! Уж чего-нибудь отыщу для себя!

Я, честное слово, не знаю, почему некоторые люди ворчат на воробьев.

ВОРОБЬИ И ЛАСТОЧКИ

Ходит молва, что воробьи с ласточками спокон веку ужиться не могут. Трудно утверждать, что это неправда, но все же нелады между ними не так велики, как некоторые люди думают. Скорей неуживчивость эта просто соседская. В самом деле, ведь и между людьми не всегда бывают наилучшие отношения. И между самыми добрыми соседями время от времени дело доходит до перепалки, и тогда, ой-е-ей, чего только не наговорят они друг дружке, а то и кулаками из-за забора грозятся. А воробей – мы уж сказали о том – обожает перепалку и подчас бранится просто со скуки, он ведь по природе своей говорун, вечно что-то обсудить, решить ему нужно.

А если вспомнить, что он еще и ужасный насмешник, так и вовсе нечему удивляться!

Однако ласточки тоже в карман за словом не лезут. Они знай над воробьями подтрунивают. И чаще всего – из-за гнезда. Воробей-то, известно, не очень о гнезде заботится. Положит крест-накрест несколько сухих стебельков, добавит к ним два-три перышка, и гнездо готово.

Для ласточек такое гнездо – смехота одна, оно и на гнездо-то совсем не похоже, они ухмыляются, отпускают всякие колкости по воробьиному адресу, а не то кричат воробьям:

– Как живете-можете, сосед? Что нового? Хорошо ли выспались нынче?

– Живу я хорошо и выспался – лучше некуда. А новостей никаких, понятия не имею, что нового.

– А где ж вы спали, сосед? Где вы, в общем-то, живете?

И воробей враз смекает, откуда ветер дует.

– Где живу, там живу, – отвечает он недовольно, – дома живу. А где ж мне еще жить? Мы все дома живем.

– Дома? Дома, говорите? – не унимаются ласточки. – А где у вас дом? В самом деле, сосед, где ваш дом?

– Где, спрашиваете?! Есть у нас дом. А как же без дома? Дом у каждого есть. И у воробья тоже есть. А у меня даже четыре дома. У воробья повсюду дом.

– Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Повсюду, говорите? – смеются ласточки. – Но где? Где он? Скажите, сосед, где ваш дом?

– Перед трубой и за трубой.

– За какой еще трубой?

– За всякой. Вы разве не знаете, что такое труба? У воробья всюду дом. Где хочу, там я и дома. Везде найду дом. А вы тут, считай, всю весну со своим жалким гнездом канителитесь, а осень придет, все равно из него умахнете.

– Хи-хи-хи! А вы ж куда денетесь, соседушка? Вы-то куда осенью? Поведайте! Зиму-то зимовать где будете?

– Ну, ясное дело, дома. Неужто мне теперь зимы бояться? Дурак я, что ли? Да вы за меня не волнуйтесь! Не полечу осенью за тридевять земель.

– Ха-ха-ха! Не полетит! А долетел бы? Вот в чем вопрос!

– А зачем мне лететь? Мне и тут хорошо. Вам, видать, судачить нынче не о чем, вот и смеетесь, как глупенькие. Воробей тут дома что зимой, что летом, потому он и хозяин.

– Хи-хи-хи! А не могли б вы, сосед, показать нам дом, где вы хозяином?

– Показать? А на что? Я ж сказал вам: у воробья везде дом, он всюду дома. Зарубите это себе на носу и уж в другой раз не спрашивайте о том, что и так яснее ясного!

КАК ПТИЦЫ НАЗЫВАЮТ СЕБЯ

Конечно, птицы тоже дают себе имена, и обычно эти имена совсем другие, чем люди для них напридумывали. Но это не относится ко всем птицам, а тем паче к тем, что живут близ человека. В самом деле, некоторые птицы привыкают к именам, которые дают им люди, а впрочем, их и давать не надо, птицы просто подслушивают эти имена и начинают ими себя называть. Правда, коверкают эти имена до невозможности или выговаривают так быстро, что и разобрать их почти нельзя.

Очень часто ласточек зовут Ште́фкой или Аничкой. Аничкой, пожалуй, даже чаще. Не ошибусь, если скажу, что каждую вторую ласточку так зовут.

Поутру то и дело слышно, как ласточкина мама говорит:

– Аничка! Штефка! Ах, их уже четыре! Вставайте! Вставать пора!

А в ином гнезде бывают и две, и даже все четыре Анички.

Воробьи, вы-то их уже знаете, вечно вышучивают ласточек:

– Чвири, чвири, Анча! Чвири, чвири, Аничка! Вставай, Анюта, доброе утро! Чвири, чвири, вставайте все четыре!

Да и Юличка среди ласточек не редкое имя. Правда, иногда Юличку называют Юлишкой. А в иных местах, ну, к примеру, под Братиславой, в Сенце или Бернолакове, величают ее Юльчой, что, пожалуй, грубовато звучит. Даже грубо! У меня ведь на такие вещи очень тонкий слух! Право, меня подчас сердит, когда молоденькой ласточке кричат: Юльча! Юльча!

В Чехии и Моравии ласточек обычно называют Элишкой и Иржиной.

– Иржина, Элишка, вставайте, уже светит солнышко!

Так ласточкина мама будит своих деток в Чехии и Моравии.

А вот в Словакии ласточки не могут выговорить имя Иржина или выговаривают его неловко, с трудом.

Счастье еще, что Аничка тоже красивое имя, да и вообще много всяких других хороших имен. Ой-е-ей, сколько на свете хороших имен!

– Аничка, Марьенка, Юличка, вставайте! Гляньте, как ярко светит солнышко!

И воробьи дают себе имена. У некоторых столько имен, что подчас они и не знают, как их зовут. Но воробьям все – трын-трава. Иные меняют имя и по семь раз в году. А потом знай дивятся тому, хотя, по правде сказать, в этом нет решительно ничего удивительного. А может, дивятся лишь для того, чтоб покривляться? Кто знает? Чего на свете не бывает!

– А ты что тут делаешь? – бросает обычно воробей воробью. – Ты откуда тут взялся? До сих пор, кажись, я тебя тут не видел.

– Да и я тебя не видал.

– И ты меня не видал? Ну и ладно. А тебя как зовут?

– Так, как меня зовут.

– Правда?

– Сущая правда.

– Чудесно! Выходит, мы с тобой друзья-приятели! А как тебя зовут?

– Юрчик.

– Да ты что? Юрчик? А еще как?

– Юрчик и Юрчик. Зачем мне другое имя, раз зовут меня Юрчик?

– Хорошее имя! И меня так зовут.

– Правда? Так мы с тобой оба Юрчики! И брат у меня Юрчик.

– Чудеса в решете! И брат твой? Так кликни его, позови сюда.

– Позвать? А зачем?

– Он же Юрчик. Трем Юрчикам веселее, чем двум.

– И то сказать. Только где его теперь сыщешь? Давно его что-то не видно. Мне даже чудится, что брат имя сменил, вроде он как-то уже иначе зовется.

– А как, не знаешь?

– Не знаю.

– Да пускай как хочет себя называет, все равно он дурак. Раз я Юрчик, так Юрчик. Я всегда был и буду только Юрчик.

– Так ведь и я Юрчик.

– Красивое имя! В самом деле, красивое! Юр-чик, Юрчик! Слышишь, как звучит?

– Конечно, слышу. Ведь и меня Юрчик зовут!

– Всего хорошего, Юрчик!

– И тебе всего хорошего! И передай привет Юрчику!

– Постой, я уж и не знаю, которого ты имеешь в виду. Которого Юрчика? Которому Юрчику привет передать?

– Юрчику, и все. Какая разница? Юрчик, он и есть Юрчик. Передай привет всем!

– А от кого? От Юрчика?

– Ага, от Юрчика. Юрчик, скажи всем Юрчикам, что я тоже Юрчик и что всем Юрчикам шлю горячий привет.

– Будь здоров, Юрчик! Обязательно передам всем Юрчикам привет.

Конечно, у воробьев есть и другие имена. Очень часто встречается, например, имя Теофил. Но воробьи его сокращают: «Фило!» Или кричат ему: «Тео!» Так они окликают Теофила.

– Тео, Тео, где живешь? – слышится нередко.

– А тебе какое дело?

– А разве спросить не могу? Ты ведь, Тео, переезжать собирался, оттого и спрашиваю.

– А я уже переехал.

– Да ты что! А куда, Тео? Со стрехи под стреху? Или с трубы на трубу?

– Из одного конца деревни в другой, чтоб не слышать таких дуралеев, как ты.

Иному может показаться, что воробьи ссорятся, что они даже обижают друг друга, но это вовсе не так. Они просто подзадоривают друг друга, на смех подымают. Шутят. Воробьи любят пошутить, и шутки их бывают позадиристей, чем ласточкины.

У некоторых воробьев есть и фамилии. И воробьи откликаются на них. Обычно это фамилия хозяина, у которого они живут, и она, конечно, до смешного исковеркана. Воробьи подчас коверкают ее нарочно, скорей всего, таким манером хотят и над своим хозяином подсмеяться.

Как-то раз слушал я их, слушал, а потом они начали и надо мною подтрунивать. Даже стали давать мне всякие прозвища, просто неохота их здесь поминать. Я не то что стыжусь этих прозвищ, а просто зачем их по всему свету разносить?

А вот один воробей прозывался точно, как я. Он частенько со мной заговаривал, и у нас всегда находилось о чем потолковать. А потом вдруг он из-за чего-то на меня рассердился и был таков. Съехал на другую квартиру. Ума не приложу, почему рассердился. А может, он и сам не знал почему. Воробьев подчас очень трудно понять. Пожаловал он ко мне только месяца через два и уже прозывался иначе. Поначалу вообще делал вид, что со мной не знаком.

– Ну как? – обращаюсь я к нему. – Ты почему изменил мне? Рассердился на меня, что ли? Или стыдно за меня стало?

– Какое стыдно! Просто нервы не выдержали. Целыми днями только и пишешь. Еще про меня какую глупость напишешь! А зачем это мне? Я люблю веселую жизнь, а с тобой тоска смертная. Терпеть не могу писателей. Целыми днями знай молчат, слова из них не вытянешь, а уж потом как пойдут болтать, рта раскрыть никому не дадут.

– Пожалуй, ты прав. Но я-то думал, мы с тобой понимаем друг друга.

– Что думаешь ты, не обязательно думать мне. Про воробьев ты все равно ничего толкового не напишешь. Не смыслишь ты в птицах. Люди только о себе думают. Ступай пройдись как-нибудь и погляди, сколько деревьев они повыкорчевали. А посадили сколько? Сам-то ты сколько посадил, скажи? Дружил я тут с зарянкой и крапивником, но улетели они, перекочевали куда-то, а вот куда – не знаю, теперь и навестить их нельзя. И снегиря уже редко-редко здесь вижу, а соловья в этом году, пожалуй, совсем не слыхал. Ведь тут мало-помалу ни одного подходящего дерева не останется, уже и сейчас некоторым птицам негде гнездо свить, отдохнуть негде. Всюду разводите только виноградники, а я иной раз понапрасну ищу речушку или какой родничок – бывает, даже негде воды напиться́. Хоть раз в жизни ты по-настоящему томился от жажды? А тебе бы надо знать, что это такое! Только соберусь склюнуть с лозы виноградинку, а уж кто-то сразу орать: «Кыш, воришка, кыш!» А то еще духовое или охотничье ружье схватит: глядите, какое у меня ружье и какой я ловкий стрелок. Знаю я таких ловкачей! А иной еще форму наденет и вот нос задирает: я, мол, лесовик, зверолов! Лесовик, зверолов? Ну-ка, дружище, скажи, что ты для леса или для зверя сделал? А сколько всяких браконьеров и стрелков! Они только стрелять и умеют! Да ты-то знаешь небось, ходишь с ними на охоту, трубишь им в рожок, чтобы охота выглядела краше, а стрельба звучала торжественней. А еще называешь себя писателем! О чем же ты пишешь? Раз ты писатель, так напиши что-нибудь путное. Напиши о том, о чем я тебе говорю.

– Напишу. А хочешь, и о тебе напишу. Как тебя теперь зовут?

– Брось глупости! Разве дело в имени? Всегда, когда меняю хозяина, меняю и имя. А нашелся бы хороший хозяин, так и имя не пришлось бы менять. Но дело не только во мне. Есть и другие птицы. Вот и профессор Ше́бо, ты же знаешь его, тоже просит тебя о птицах чего-нибудь написать. Да только чтоб не было, говорит, чересчур заумно, а то никто не станет читать. Есть и такая опасность. Пускай смешно будет. Вспомни меня или Шебо – сразу дело пойдет. Шебо умный воробей и не дурак посмеяться. Не забудь про него.

– Не забуду.

– Послушай! А может, написать тебе книжку для детей?

– Для детей? Думаешь, эта книжка может быть для детей?

– А почему нет? Для маленьких и больших. Для тех, кто уже умеет читать. Только смотри, не подведи! Дети любят веселые книжки.

– Постараюсь! Может, и напишу такую веселую.

– Поглядим. Интересно, какая книжка у тебя получится.

– А я уже пишу ее.

– Правда? Так поторопись, дружище. И впрямь интересно, какая книжка получится.

ШЕБО

В нашей деревне было много воробьев, и почти каждый второй прозывался Мора́вчик. И это, конечно, потому, что много людей тоже так прозывалось. Но встречались у нас и другие, чужие имена: Ви́тек, Шу́михруст, Чи́либулк, Ма́чай, Зе́манович, Шебо.

Шебо был самый прославленный воробей, какого я когда-либо знал. Родом он был откуда-то с запада, кажется из Загорья, но долго задерживаться на одном месте не любил и потому изрядно полетал по свету. И часто этим бахвалился, особенно если на него нападала охота поучить кого-нибудь уму-разуму.

Понятия не имею, как он попал к нам. Только заявился в один прекрасный день и сразу почувствовал себя дома. Сразу стал распоряжаться всем, всех одергивать, наставлять. И, считай, все воробьи всегда его внимательно слушали и охотно исполняли все его приказания. Молодые воробьи восхищались им и видели в нем достойный пример для подражания. Но старшие относились к нему с некоторой осторожностью. Особенно Мачай, Земанович и Чилибулк. Нельзя, конечно, сказать, что они враждовали с ним. У Шебо среди воробьев врагов не было. Они обычно выслушивали его, а потом над ним посмеивались. А приказывал что-нибудь, приказание его исполняли, но обыкновенно только шутки ради.

Шебо был воробушек хоть куда. Кто не знает толку в птицах, запросто мог бы спутать его с большим серым дроздом-дерябой. Хотя кто ж не знает воробья? Воробья каждый знает. А кто не знает, тот и дрозда не признает, тем паче дрозда-дерябу. Но, как я уже сказал, Шебо был внушительным воробьем. А проказник – слов нету! Невозможный проказник! Разных шалостей водилось за ним – и не счесть! Затеется, бывало, какая перебранка, Шебо надуется, минуту-другую слушает внимательно, а как решит, что пора кончать вздорить, тотчас вмешивается:

– Ну чего! Ну чего!

Иной мог бы подумать, что профессор и сказать ничего дельного не умеет. Однако он и раскричаться был мастер, да еще как! А иногда нарочно обронит слово и помолчит, чтобы всем было ясно, что каждое его слово – на вес золота:

– Что там такое? Кто это там горло дерет? Доколе мне это слушать?

И сразу воцарялась тишина.

А уж как начнет куролесить – ну беда! Вот бы вам послушать! У всех воробьев животики от смеха едва не лопались. А сам Шебо напускал на себя серьезность, вроде бы даже спокойствие, казалось, будто ему вообще говорить неохота. Но стоило ему обронить слово, другое, воробьи опять прыскали с хохоту. А то как пойдет откалывать шутку за шуткой, все вокруг так и просят-молят пощады. Ведь тут и задохнуться от смеха недолго.

Но случалось, и он смеялся. Ни с того ни с сего на него вдруг нападал такой смех, что он и сам не мог с собой совладать, смеялся, хохотал прямо-таки до колик, да еще при этом стонал, хрипел, кричал, плакал, охал и ахал, айкал и ойкал:

– Хи-хи-хи-хи, ха-ха-ха-ха! Ой-е-е-ей, помоги-и-те, хи-хи-хи-хи! Я уж, ха-ха-ха-ха, задыха-ха-ха… хи-хи!.. Зады-ха-ха-юсь у-уже, ох-ха-ха-ух-ха-ха! Побейте меня, ха-ха-ха! По спи-пине поко-ко-лотите, по-по спи-пи-не! Задыха-ха-ха-юсь, хи-ха-ха-ха! Хи-хи-хи, ха-ха-ха-ух-ха-ха, ха, ой-е-ей! Тьфу-у ты, хи-ха-ха-ха! Ох-ха-ха, хо-хо-хорошенько меня поко-ко-лотите!

Шебо, конечно, колотили, лупили, да все попусту – ничего не помогало. Он хохотал до упаду. Ох уж и задавал воробьям работу! Брюшко у Шебо тряслось, он кидался туда-сюда, хлопал крыльями, то задирал клюв кверху, то злобно щелкал им вокруг себя, и воробьи, что пытались привести его в чувство, так и шарахались в сторону, чтобы он их, чего доброго, крыльями или клювом не покалечил. То был ужасный смех! А смех и правда подчас бывает ужасен. Ведь иному человеку стоит почесать пятку, как он уже сходит с ума от смеха. А воробей иногда еще больше боится щекотки, чем человек. Шебо порой даже бился о землю, потому что у него чесались и ноги, и горло, и легкие, ну а брюшко – ребята, я даже не знаю, что у Шебо было в этом брюшке! Все воробьи колотили его. А что делать? Ведь иначе бы Шебо наверняка задохнулся. Честное слово, его порой так колотили, что страшный этот смех не мог не пройти. Смех и впрямь проходил. Да и как ему не пройти, когда тебя так дерут, клюют и таскают? Мне и то было бы не до смеха. Да, Шебо нередко сполна получал. Как следует брали его в оборот. По первое число ему доставалось. Вот уж было потом на что дуть: у него все тело болело. Бывало, Шебо даже сердился:

– Дурики вы Юрики! Убить меня хотите? С ума вы сошли, что ли? Вы чего? Куда это годится – к профессору так относиться?

А как одернет их Шебо – значит, опять все в порядке, значит, Шебо уже опять профессор, к которому надо относиться с почтением. Трудно, конечно, сказать точно, был ли Шебо на самом деле профессором. Может, и был. Не знаю. Во всяком случае, он часто так себя величал. А в конце концов, почему бы и нет? Почему воробьи не могут иметь своего профессора?