Текст книги "Брат моей подруги (СИ)"

Автор книги: Виктория Вашингтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Разумеется, Марго. Я сейчас подойду, – его голос был ровным, но в нем послышался тон, от которого у меня по спине пробежали мурашки. – Но Элин пойдет со мной. Министр очень интересовался эффективностью наших адресных программ. А кто представит фонд лучше, чем человек, ради которого мы подняли на ноги лучших хирургов?

Марго на секунду лишилась своего лоска. Её идеальные брови поползли вверх, а взгляд, брошенный на меня, стал по-настоящему ядовитым.

– Как угодно, – процедила она сквозь зубы. – Надеюсь, она умеет правильно держать вилку для рыбы.

Когда блондинка отошла, Даниэль снова повернулся ко мне. Его рука жестко, без тени сомнения легла на мою обнаженную спину, пальцы коснулись теплой кожи, заставляя меня затаить дыхание. Это прикосновение не было лаской – это был очередной замок на моей клетке.

– Идем, Элин, – тихо произнес он, наклоняясь к моему уху. – И постарайся выглядеть счастливой от того, что я держу тебя рядом. Софи должна получить безупречный отчет.

Я шла за ним через сияющий зал, чувствуя, как тяжелые изумруды оттягивают мочки ушей. Мы играли в опасную игру. Мы лгали Софи, лгали всему свету, но самое страшное было в том, что в этой стерильной, фальшивой роскоши я начинала понимать: Даниэль Дрейк действительно контролирует каждый мой вдох. И его ледяное, расчетливое присутствие рядом медленно становилось единственным, что удерживало меня от падения в полную темноту.

До этой ночи, до того, как моя жизнь раскололась на «до» и «после», я была поразительно слепа. Когда Даниэль взял на себя клинику для мамы, я в своей наивности думала, что он делает это просто так – достает деньги из собственного кармана, как делают очень состоятельные люди, решившие проявить щедрость. Слово «фонд» казалось мне просто формальным юридическим термином, за которым ничего не стоит.

Только оказавшись в изоляции, в своей пустой квартире, я отчаянно пыталась понять, кто же он такой на самом деле. Я часами сидела в интернете, по крупицам собирая информацию, которая раньше меня вообще не интересовала. И то, что я нашла, по-настоящему меня оглушило.

За плечами Даниэля Дрейка стояла колоссальная, тяжелая бизнес-империя. Медицинское крыло, годовщину которого они сегодня праздновали, было лишь верхушкой айсберга. Закрытые международные гранты, фармацевтические инвестиции, благотворительные платформы, ворочающие суммами с шестью нулями... Он не просто управлял деньгами – он управлял сферой, где решались вопросы жизни и смерти на государственном уровне. И самое поразительное, от чего внутри против воли поднималось глухое, неосознанное восхищение – его возраст. Даниэль добился этого контроля сам, не унаследовав империю отца, а жестко создав её под себя, заставив считаться с собой людей, которые были вдвое старше его.

Он был весомой, пугающе масштабной фигурой. Хищником, который двигал фигуры на шахматной доске города так, как ему вздумается. И я была всего лишь одной из этих фигур – маленькой пешкой, которую он зажал в своей железной горсти ради покоя Софи. Разумеется, я бы умерла на месте, но никогда, ни при каких обстоятельствах не призналась бы ему в этом восхищении в глаза. Его эго и без того было размером с этот особняк.

Мы подошли к VIP-ложе, где вокруг старшего Дрейка уже собрались мужчины в строгих костюмах. Даниэль плавно замедлил шаг, его хватка на моей спине стала чуть мягче, но пальцы по-прежнему контролировали каждое мое движение.

– Отец, господин министр, – голос Даниэля зазвучал с той идеальной, бархатной уверенностью, которая заставляла людей оборачиваться. – Позвольте представить вам Элин. Наш самый важный проект этого квартала.

Старший Дрейк медленно повернул голову в нашу сторону. Его взгляд, такой же обсидиановый и холодный, как у сына, окинул меня с ног до головы, задержавшись на изумрудах. В этом взгляде не было тепла – только сухой, оценивающий расчет человека, который привык проверять на прочность всё, к чему прикасается его семья.

Разговор продлился не больше пяти минут, но эти минуты показались мне вечностью. Их редкие, скупые реплики о «важности правильного позиционирования фонда» звучали как предупреждения. Даниэль отвечал им в тон: безупречно, холодно, без единой заминки. Но пальцы на моей спине, ставшие к концу беседы просто ледяными, выдавали его колоссальное внутреннее напряжение.

Из особняка мы уехали одними из первых. Даниэль не остался на неофициальную часть приема, сухо сославшись на утренние дела.

В салоне его автомобиля царил полумрак. Перегородка, отделяющая нас от водителя, была поднята, отрезая нас от остального мира и погружая в глухую, давящую тишину. За окном проносились редкие огни ночного города, размываясь из-за начавшегося мелкого дождя.

Даниэль сидел на противоположном конце широкого кожаного сиденья. Он расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, ослабил галстук-бабочку и откинул голову на подголовник, прикрыв глаза. Маска светского льва была сброшена, осталось только глубокое, почти осязаемое утомление.

Я смотрела на его резкий профиль в полосе уличного света и понимала: если я не скажу этого сейчас, то тишина в моей пустой квартире окончательно меня задушит.

– Моей маме давали меньше десяти процентов, – тихо произнесла я. Мой голос прозвучал в замкнутом пространстве машины странно, почти интимно.

Даниэль не пошевелился, даже не открыл глаза, но я заметила, как едва заметно дернулось его веко.

– В той районной больнице, куда её привезли сначала, врач просто отвёл взгляд, – продолжила я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья. – Он сказал, что это конец. Что с такими повреждениями не живут, а если и живут, то не приходя в сознание. А сегодня... сегодня на обходе профессор сказал, что прогнозы прекрасные. Мама в сознании. Она узнает меня. Она говорит.

Я повернула голову и открыла бархатную коробочку, которую весь вечер держала в сумочке. Извлекла из ушей тяжелые изумруды и осторожно положила их на кожаный подлокотник между нами. Без них мочкам сразу стало легче.

– Я много думала об этом за последние две недели. Твоему медицинскому фонду всего год, Даниэль. Всего один год. Ты создал эту колоссальную империю, привлек лучших хирургов мира, министров, гранты... и всё это за двенадцать месяцев. До этого Дрейки никогда не занимались адресной благотворительностью такого масштаба.

Даниэль медленно открыл глаза. Его обсидиановый взгляд, тяжелый и непроницаемый, сфокусировался на моем лице.

– К чему этот экскурс в историю компании, Элин? – его голос был тихим, лишенным прежней агрессии, но в нем по-прежнему сквозила настороженность.

– К тому, что ты начал всё это не ради налоговых вычетов. И не ради пиара, – я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало. – Ты создал именно тогда, когда Софи поставили диагноз. Когда ты узнал про её аневризму.

В салоне словно разом выкачали воздух. Даниэль сел прямее, и вся его усталость мгновенно испарилась, сменившись опасной, хищной собранностью.

– Ты построил всё это для неё, верно? – я сделала шаг на его территорию, озвучивая то, что поняла из ночных поисков в сети. – Ты перестраховался. Тебе мало было просто нанять ей лучших врачей. Ты решил скупить всю передовую медицину, привлечь лучших специалистов мира в свой собственный фонд, чтобы, когда наступит критический момент, у тебя под рукой было всё. И все. Ты дрессируешь хирургов на таких «кейсах», как моя мама, чтобы они были готовы к операции Софи.

Я сглотнула подступивший к горлу комок.

– Ты делаешь всё это, потому что безумно боишься её потерять. Твой фонд – это не милосердие, Даниэль. Это твоя личная стена против её смерти.

Он молчал так долго, что шорох шин по мокрому асфальту стал казаться оглушительным. Даниэль смотрел на меня, и в его глазах больше не было льда. Там было что-то темное, обнаженное и страшное – правда, которую никто и никогда не должен был произносить вслух. На мгновение мне показалось, что я заглянула в самую бездну его души, туда, где за броней тотального контроля прятался человек, раздавленный собственным бессилием перед болезнью сестры.

Он медленно протянул руку, взял с подлокотника бархатную коробочку с изумрудами, закрыл её с негромким щелчком и убрал в карман пиджака.

– Ты слишком много думаешь, Элин, – произнес он. Его голос был тихим, но в нем вибрировала такая глубинная, пугающая сила, что у меня перехватило дыхание. – Мои мотивы не имеют значения для твоей матери. Главное – она жива. А то, ради чего функционирует этот фонд... пусть останется за рамками нашей сделки.

Машина плавно затормозила у моего подъезда. Водитель вышел, чтобы открыть дверь.

Даниэль снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но когда я уже взялась за ручку двери, он тихо добавил, не глядя на меня:

– Завтра в десять утра у твоей матери консилиум. Будь там.

***

Утреннее солнце казалось слишком ярким, почти слепящим, когда я шла по коридору клиники. Воздух здесь всё еще пах антисептиками, но этот запах больше не вызывал у меня тошноты.Я сжимала кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь – консилиум задерживался на пятнадцать минут, и эти четверть часа показались мне длиннее, чем все недели изоляции.

Когда дверь ординаторской наконец открылась, профессор вышел навстречу с мягкой, несвойственной для врачей его уровня улыбкой.

– Элин, хорошая новость, – произнес он, поправляя очки. – Показатели вашей матери полностью стабилизировались. Динамика отличная, восстанавливается гораздо быстрее, чем мы смели надеяться в самом начале. Худшее определенно позади.

У меня подкосились ноги. Я ухватилась за край стойки регистрации, чувствуя, как в груди разливается горячая, почти болезненная волна.

– Единственное условие, – продолжил профессор, заглядывая в карту, – ей теперь каждые полгода придется проходить полное обследование. Процедуры дорогостоящие, но куратор фонда уже подписал дополнительное соглашение – все пожизненные обследования мамы будут полностью покрываться за счет медицинского крыла Дрейков. Нам осталось завершить кое-какие реальные документальные формальности, юридические нормы фонда, и через пару дней мы сможем выписать её домой. Вы можете забирать её, Элин.

Я не помнила, что ответила профессору. Кажется, я что-то бормотала, кивала, а из глаз душили слезы, которые я не успевала вытирать. Домой. Мама возвращается домой. Кошмар, длившийся почти месяц, просто рассеялся в один миг благодаря подписи одного человека.

Я вышла в центральный холл клиники, едва видя дорогу перед собой из-за пелены слез. Сердце колотилось как сумасшедшее. Это была не просто радость, это было чистое, концентрированное безумие, облегчение такой силы, что оно буквально выжигало остатки моего разума.

И в этот момент у панорамного окна я увидела его.

Даниэль стоял спиной ко мне, разговаривая по телефону. Черное пальто, безупречный силуэт, холодный и отстраненный, как всегда. Он выглядел как чужеродный элемент среди этого больничного утра – хозяин положения, бог, решивший судьбу моей семьи легким росчерком пера на бланке фонда.

В любой другой день я бы замерла. Я бы надела маску «пустоты», которую он так яростно от меня требовал. Но не сегодня. Сейчас во мне не осталось ничего от прежней, осторожной Элин.

Я почти побежала к нему. Шаг, еще один. Даниэль, услышав быстрые шаги, начал медленно оборачиваться, опуская телефон от уха: – Элин, я же сказ...

Он не успел договорить. Я с ходу врезалась в его грудь, наплевав на все его правила, протоколы, на невидимые черты и на то, что мы находились в общественном месте. Я обняла его. Так крепко, как только могла, обвив руками его шею, буквально вцепившись пальцами в дорогую ткань его пальто.

Даниэль замер, превратившись в каменное изваяние. Я чувствовала, как под моими ладонями мгновенно напряглось каждое волокно его тела. Он не ожидал этого. Такая эмоциональность, такая открытая, оголенная уязвимость была абсолютно не в моем характере.

– Спасибо... Господи, Даниэль, спасибо тебе, – шептала я куда-то ему в плечо, задыхаясь от собственных слез. – Её выписывают. Через пару дней мы едем домой. Спасибо...

От него пахло утренним морозным воздухом, горьким кофе и тем самым дорогим, ледяным парфюмом, который я теперь знала слишком хорошо. Этот аромат закружил мне голову. Ослепленная этой сумасшедшей благодарностью, я прижалась лицом к его шее, вдыхая этот запах, и импульсивно, совершенно себя не контролируя, коснулась губами его кожи – прямо над воротником рубашки, у самой линии челюсти. Случайный, смазанный, но отчаянно горячий поцелуй пришелся куда-то в изгиб шеи.

Даниэль издал тихий, глухой звук – то ли прерванный вдох, то ли рычание.

В ту же секунду его железные пальцы мертвой хваткой впились в мои предплечья. Одним резким движением он буквально оторвал меня от себя, заставляя отступить на шаг.

Он тяжело дышал. Маска арктической стужи слетела с его лица, обнажив что-то дикое, темное и пугающее. Его зрачки были расширены настолько, что обсидиановые глаза казались полностью черными. Он смотрел на мои мокрые от слез щеки, на мои приоткрытые губы, и я кожей чувствовала, какая колоссальная буря бушует за его наспех восстановленной броней. Его пальцы сжимали мои руки так сильно, что завтра там точно останутся синяки.

– Ты с ума сошла? – прошипел он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. – Забыла, где мы находимся? Забыла, кто может нас увидеть?

Он резко отпустил меня, словно обжегся, и сделал шаг назад, поправляя пальто. Его руки едва заметно, но все-таки дрожали.

– Я сделал то, что должен был, Элин. Твоя мать здорова, фонд выполняет свои обязательства. На этом всё. Возьми себя в руки.

Он развернулся и стремительным, почти хищным шагом направился к выходу из клиники, даже не оглянувшись. А я осталась стоять посреди холла, прижимая пальцы к своим губам. На них всё еще оставался вкус его кожи.

Облегчение от выздоровления мамы никуда не исчезло, но теперь к нему примешивался дикий, первобытный страх. Потому что в ту секунду, когда я поцеловала его в шею, я поняла: стена из лжи, которую мы строили ради Софи, только что дала глубокую трещину. И виновата в этом была я сама.

***

Даниэль больше не пришел.

Два дня, пока врачи завершали юридические формальности, закрывали документальные нормы фонда и готовили маму к выписке, я жила в режиме абсолютного ожидания. Каждый раз, когда в холле клиники хлопала тяжелая стеклянная дверь, я инстинктивно вскидывала голову, надеясь увидеть его безупречное черное пальто или уловить шлейф холодного парфюма. Но вместо него появлялся лишь его личный ассистент – молчаливый, безукоризненно вежливый мужчина, который привозил на подпись финальные бланки. Даниэль выстроил между нами глухую бетонную стену. Наш сумасшедший, оголенный контакт в холле больницы, когда я сорвалась и прижалась губами к его шее, напугал его? Он вернул контроль самым жестоким способом – полным игнорированием.

Софи тоже молчала.

Я часами гипнотизировала экран телефона, надеясь увидеть хотя бы короткое, ядовитое «как дела?». Ничего. Тишина со стороны когда-то самого близкого человека душила сильнее, чем ледяное равнодушие её брата. Несколько раз, доведенная до крайности этим вакуумом, я порывалась написать ей сама. Мои пальцы застывали над клавиатурой, выводя:«Соф, пожалуйста, давай поговорим...». Но я вовремя одергивала руку. Я вспоминала бледное лицо Даниэля и его страшные слова об аневризме.«Твои слезы для неё – смертельный яд... Наша ложь держит её сердце в покое». Я не имела права рисковать. Я дала слово, и разрушить его означало нажать на спусковой крючок.

Вместо этого я сделала то, что делала тайком каждую ночь: зашла в соцсети с фейкового, пустого аккаунта.

На экране телефона замелькали яркие, залитые солнцем кадры. Софи улыбалась, держа в руке стаканчик с кофе на фоне громадного моста. Она выглядела потрясающе – живая, веселая, свободная от груза моих проблем и маминой болезни. На следующих историях она сидела в уютном кафе в окружении каких-то шумных, стильно одетых девушек. Новые лица. Другие подруги, о существовании которых я даже не подозревала. Софи жила свою лучшую жизнь, легко заполнив пустоту, оставшуюся после моего «предательства». Ей было хорошо без меня. Спектакль, который мы разыграли с Даниэлем, сработал безупречно: она перешагнула через нашу дружбу, разочаровавшись в моей «ничтожности», и пошла дальше с ровным, стабильным пульсом.

Я закрыла вкладку. Больше я её не трону. Она дышит – и это единственное, что теперь имело значение.

В день выписки я вернулась в пустую квартиру только для того, чтобы забрать свои немногочисленные старые вещи.

Я методично, до легкого головокружения отмывала и без того стерильные поверхности. Мне хотелось стереть любые следы своего присутствия здесь. Я выстирала постельное белье, расставила по местам бокалы, к которым так и не прикоснулась, и привела всё в идеальный, первозданный порядок. Квартира снова стала похожа на дорогой гостиничный номер. На кухонном острове, прямо рядом с тем местом, куда Даниэль когда-то швырял папки с документами, я оставила связку ключей.

Когда такси везло нас с мамой в нашу старую, тесную, но такую родную квартиру, я должна была чувствовать себя абсолютно счастливой. Мама сидела рядом, робко улыбаясь и глядя в окно на проплывающие мимо улицы. Её прогнозы были прекрасными, худшее осталось позади. Цель была достигнута.

Но вместо триумфа я ощущала внутри лишь тяжелое, удушливое сожаление.

Поводок, который Даниэль так крепко держал в руках, исчез. Я была свободна. Моя мама была спасена. Но вместе с этой свободой пришло горькое, отчетливое осознание: Даниэль Дрейк действительно больше никогда мне не позвонит. Сделка закрыта. Документы подписаны. Софи в безопасности, и её подозрения улеглись.

Я выполнила свою функцию в его безупречном плане «Безопасность». И теперь я была больше не нужна ни ему, ни ей. Для Дрейков я снова стала тем, кем была всегда, – пустотой. Случайным прохожим, чьи раны когда-то обработали в солнечном саду и выбросили из памяти за ненадобностью.

Я смотрела на свои пустые ладони и до боли в физическом смысле скучала по холодному, давящему контролю человека, который забрал мою волю, подарил жизнь моей матери и ушел, не оставив после себя ничего, кроме шрама на моем колене.

***

Прошла неделя. Старая квартира встретила нас привычными скрипучими половицами, запахом домашней еды и тем самым уютом, которого мне так не хватало в стерильном стеклянном замке Дрейка. Мама медленно, но уверенно шла на поправку. Я сама готовила ей завтраки, следила за графиком приема лекарств и пыталась делать вид, что моя жизнь вернулась в прежнее, спокойное русло.

Но это была иллюзия. Каждый раз, когда на улице сигналила машина, я вздрагивала. Каждый раз, когда загорался экран телефона, мое сердце делало судорожный кульбит, а затем болезненно падало вниз, обнаруживая лишь спам или сообщения от однокурсников.

Я привыкала к мысли, что сделка закрыта. Я внушала себе, что Даниэль Дрейк вычеркнул меня из своей жизни, как только я выполнила функцию буфера для Софи.

Звонок раздался в четверг вечером, когда я мыла посуду на кухне. На экране высветился незнакомый номер, но я кожей почувствовала,ктона том конце провода. Пальцы мгновенно стали ледяными. Я вытерла руки о полотенце и ответила, стараясь дышать ровно.

– Алло.

– Элин, – низкий, сухой голос Даниэля разрезал тишину моей кухни, и у меня по спине пробежал знакомый мороз. Он говорил спокойно, без единой лишней эмоции, словно мы расстались только вчера. – Слушай меня внимательно.

Я прижала трубку к уху сильнее, боясь упустить хотя бы интонацию.

– Я слушаю, Даниэль.

– Завтра утром ты можешь возвращаться к занятиям. В университете ты восстановлена на прежних условиях.Все пропуски аннулированы. Теперь всё зависит только от твоих собственных сил.

Я замерла, сжимая пластиковый корпус телефона так, что побелели костяшки. Восстановлена?

– Но... как? – выдохнула я.

– Профессор, который тебя валил больше не работает в твоем университете, – перебил меня Даниэль. В его голосе не было бахвальства, только констатация факта. – Он уволен со вчерашнего дня с волчьим билетом и без права восстановления в системе образования. Больше тебя никто не попытается выжить оттуда. С этой стороны проблем не возникнет.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. Пока я сидела в своей клетке и убирала его квартиру, прощаясь с остатками гордости, Даниэль молча, без единого слова, хладнокровно уничтожил человека, который почти разрушил мою учебу. Он зачистил мое прошлое, возвращая мне мою нормальную жизнь.

– Зачем ты это сделал? – прошептала я, чувствуя, как фантомный запах его парфюма снова кружит мне голову. – Сделка ведь закрыта. Мама дома.

Даниэль помолчал. В трубке было слышно его тяжелое, размеренное дыхание.

– Я держу свои обещания, Элин. Ты выполнила свою часть. Я выполняю свою, – произнес он тише, и металл в его голосе на секунду уступил место какой-то глухой, вековой усталости. – И еще одно. Ты можешь больше не переживать за Софи.

Мое сердце пропустило удар.

– Что с ней? Ей хуже?

– Нет. Нам удалось согласовать её кейс с ведущей мировой клиникой. Через две недели Софи пройдет операцию, которая должна её спасти. Лучшие хирурги мира уже подтвердили готовность. Риски есть, но прогнозы максимальные. Всё, ради чего мы строили эту ложь, близится к финалу.

Даниэль помолчал. В трубке было слышно его тяжелое, размеренное дыхание, прежде чем он снова заговорил. И в этот раз его голос звучал по-другому – тише, мягче, без привычного металлического превосходства.

– Я хочу извиниться перед тобой, Элин, – произнес он, и эти слова заставили мое сердце пропустить удар. Даниэль Дрейк умел извиняться? – Я знаю, что действовал по отношению к тебе жестко. Слишком жестко. Но здоровье сестры для меня было превыше всего. Я видел, как её состояние ухудшается с каждым днем из-за твоих неудач. Каждая твоя проблема рикошетом била по ней, её эмоциональный фон нестабилен, и я... я просто паниковал, хотя не имел права этого показывать. Я признаю свою ошибку.

Я слушала его, затаив дыхание, не веря собственным ушам.

– Сейчас, когда она далеко, я трезво оценил всё, что произошло, – продолжил Даниэль. – И если после операции всё пройдет успешно, когда наступит время и Софи полностью восстановится... я сам обо всем ей расскажу. Я признаюсь, что заставил тебя лгать, что шантажировал тебя клиникой матери. Я верну тебе твое честное имя перед ней.

– Нет, – твердо перебила я его. Внутри меня в этот момент словно что-то окончательно отболело и умерло. – Не надо, Даниэль. Обещай мне.Дай мне слово прямо сейчас, что Софи никогда, слышишь, никогда об этом не узнает.

В трубке повисла тяжелая пауза.

– Почему? Ты ведь так хотела продолжить вашу дружбу.

– Хотела, – я горько усмехнулась, глядя на экран телефона. – Но за эти недели в изоляции я слишком многое поняла. Как бы там ни было, Даниэль, но так, как поступила Софи... подруги не поступают. Она просто забила на меня. Вычеркнула из жизни в один миг только потому, что надумала себе наш чертов роман. Для меня это неприемлемо. Обида и ревность оказались для неё сильнее всех тех лет, что мы были вместе. Я поняла, что, возможно, для Софи эта дружба не была и на несколько сотых процента такой же важной и сильной, какой она была для меня. Я больше не хочу ничего склеивать. Пусть она живет в своем идеальном мире. Сделай ей операцию, спаси её, но правду – оставь между нами.

Даниэль глубоко вздохнул на том конце провода. Мне показалось, что в этом вздохе проскользнуло странное облегчение, смешанное с уважением к моему решению.

– Даниэль... – я хотела сказать так много. Хотела спросить, увидимся ли мы еще хоть раз, хотела признаться, как сильно мне не хватает его пугающего, но такого надежного контроля, от которого я теперь медленно сходила с ума.

– Учись, Элин. И не оглядывайся назад, – отрезал он.

В трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила руку с телефоном. Наша общая тайна, наш неисправный взрывной механизм, который мы держали вдвоем, наконец-то подходил к развязке. Софи скоро будет здорова. Моя мама спасена. Мой враг уволен, а я возвращаюсь в университет. Даниэль Дрейк вернул мне всё, что забрал, оставив меня абсолютно свободной.

Но глядя в темное окно ночного города, я понимала самую страшную вещь: эта свобода без него была для меня самым изысканным и мучительным наказанием.

***

Университетские коридоры встретили меня привычным гулом, запахом кофе из автоматов и шорохом сотен шагов. Но для меня всё изменилось. Я шла по знакомому паркету и ловила на себе удивленные, почти испуганные взгляды однокурсников. Новость о том, что профессор уволен со скандалом разлетелась мгновенно. Те самые люди, которые еще две недели назад шептались у меня за спиной и брезгливо отворачивались, теперь спешили поздороваться.

Мир вокруг остался прежним, но я сама стала другой. Внутри меня больше не было прежней неуверенности. Недели в изоляции, под ледяным, дрессирующим взглядом Даниэля Дрейка, научили меня держать удар и не показывать страха.

Я свернула к расписанию у главного холла, когда дорогу мне преградил силуэт, от которого еще месяц назад у меня болезнечно сжалось бы сердце.

Райан. Мой бывший парень. Человек, который изменил мне в самый тяжелый момент, когда моя мама попала в больницу, а меня саму начали выживать из университета.

Он стоял, небрежно прислонившись к колонне, пряча руки в карманы куртки. На его лице блуждала та самая уверенная, слегка наглая улыбка, на которую я когда-то купилась.

– Надо же, Элин, – протянул он, окинув меня оценивающим взглядом. – Всё-таки вернулась. А бедолагу, говорят, вышвырнули так, что он даже вещи из кабинета забрать не успел. На кафедре шепчутся, что за тебя впрягся кто-то очень влиятельный. Он же вроде прессовал тебя постоянно?

Я остановилась в шаге от него. Не дернулась, не отвела взгляд. Я смотрела на него в упор, чувствуя только легкое, почти брезгливое равнодушие. Каким же мелким и ничтожным он казался теперь по сравнению с масштабом человека, чей голос до сих пор звучал у меня в голове.

– Тебе что-то нужно, Райан? – мой голос прозвучал тихо, но так холодно, что его улыбка на секунду померкла.

– Да ладно тебе, не включай ледышку, – он сделал шаг ближе, понизив голос. – Я просто подумал... мы ведь расстались на дурной ноте. Я погорячился тогда. Сложный период, сама понимаешь. Может, кофе выпьем? Поболтаем. Расскажешь, как тебе удалось так перевернуть игру.

Он протянул руку, собираясь по привычке коснуться моих волос, но я перехватила его запястье. Мои пальцы сжали его руку резко, жестко, заставив его поморщиться от неожиданности.

– Не смей меня трогать, – раздельно произнесла я, глядя ему прямо в глаза.

Райан дернул руку, возвращая себе напускную уверенность, но в его глазах промелькнула злость. Он выругался сквозь зубы и сделал шаг назад.

– Ах вот как? – его лицо перекосило от уязвленного эго. – Гордая стала? Это всё потому, что ты теперь с этим... с Даниэлем Дрейком? Раздвинула ножки перед богатым сыночком, чтобы он решил твои проблемы с учебой и мамочкой, да? Думаешь, ты для него кто-то большее, чем очередная игрушка на пару недель?

Вокруг нас начали притишать студенты. Несколько человек обернулись, прислушиваясь к назревающему скандалу. Но Райан не понимал, что его слова больше не могут меня ранить. Они были слишком мелкими.

– Мои отношения с Даниэлем Дрейком и его фондом тебя вообще не касаются, – спокойно ответила я, расправляя плечи. – Но если тебе так интересна правда, Райан, то слушай внимательно. Дело вообще не в Даниэле.

Я сделала шаг вперед, вынуждая его попятиться к колонне.

– Просто такой дешевый, трусливый и лживый парень, как ты, мне теперь и даром не нужен. Ты предал меня, когда я была на дне, думая, что я никогда не поднимусь. Так вот, я поднялась. А ты так и останешься здесь – собирать сплетни по углам и завидовать чужому успеху. Исчезни с моих глаз, Райан. Больше я повторять не буду.

В холле повисла оглушительная тишина. Несколько парней у стены не сдержали коротких смешков, глядя на пунцовое, залитое стыдом лицо Райана. Ему нечего было ответить. Я развернулась и пошла прочь по коридору, чеканя шаги. Каблуки стучали по паркету уверенно и звонко.

Я поставила его на место так легко, словно отряхнула пыль с обуви. Но проходя мимо огромного зеркала в переходе между корпусами, я на секунду замерла, вглядываясь в свое отражение.

Прямая осанка. Ледяной, не прощающий ошибок взгляд. Жесткая, уверенная манера говорить, которая только что размазала Райана по стенке.

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я только что говорила своими губами, но это были не мои интонации. Это были его интонации. Даниэль Дрейк за две недели изоляции переплавил меня, выжег во мне слабость и оставил вместо нее стальной стержень. Я переняла его манеру защищаться, его холод и его силу.

Я была свободна от его контракта. Но я понимала, что его тень навсегда останется со мной, в каждом моем слове и в каждом моем поступке.

***

Прошел ровно месяц.

За эти тридцать дней моя жизнь окончательно вернулась в привычную колею, но внутри меня всё равно оставался выжженный след. Университет, дом, забота о маме, которая восстанавливалась семимильными шагами, – всё это заполняло мои будни. Райан после той стычки в холле обходил меня по самой дальней дуге, трусливо опуская глаза при встрече.

Но самым тяжелым испытанием за этот месяц стали случайные, мимолетные встречи с Даниэлем. Наш город казался огромным, но судьба словно издевалась надо мной, сталкивая нас в самые неожиданные моменты.

В первый раз это случилось недели две назад на благотворительной выставке медицинского оборудования, куда наш курс отправили в обязательном порядке. Я стояла у одного из стендов, когда краем глаза заметила знакомый силуэт. Даниэль шел в окружении свиты из организаторов и инвесторов. Черный безупречный костюм, ледяная, сосредоточенная мимика. Когда он поравнялся со мной, наш взгляд пересекся всего на долю секунды. Мое сердце испуганной птицей забилось в груди, в горле мгновенно пересохло, а по коже пробежал тот самый фантомный холод его парфюма. Даниэль даже не замедлил шаг. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он не показал и тени узнавания. Но я успела заметить, как на мгновение потемнели его обсидиановые глаза. Он прошел мимо, оставив меня дышать воздухом, в котором еще секунду назад вибрировало его присутствие. Это было больно. Эмоционально меня просто выпотрошило от этого демонстративного, безжалостного безразличия, но я заставила себя держать спину прямо.