Текст книги "Брат моей подруги (СИ)"

Автор книги: Виктория Вашингтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

5

Дом Софи был переполнен шумом, телами и музыкой, которые не имели ко мне никакого отношения. Ощущение чуждости вгрызалось под кожу – я оказалась в декорациях нормальной жизни, к которой навсегда потеряла доступ. Голубой свет бассейна бил по глазам своей нарочитой, издевательской беззаботностью. Райан? Он больше не волновал. Его фигура стерлась, оставив после себя лишь выжженное поле.

Сегодня я узнала, что стою на грани отчисления. Профессор Джонатан – этот старый стервятник – решил, что лекции важнее, чем моя мать, умирающая в реанимации. Для него я была просто мусором, чей предел – касса в супермаркете. Злость на эту несправедливость жгла внутренности, как кислота.

Я пришла ради Софи. Пыталась натянуть на лицо маску радости, но подделывать эмоции я никогда не умела. Каждый шаг давался с трудом, будто я пробиралась сквозь густую смолу.

Даниэля я заметила не сразу. Мой взгляд зацепился за него случайно, просто потому, что проигнорировать такую концентрацию силы было невозможно. Он стоял у кромки воды – мокрый, без футболки. Тяжелые мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, тело выглядело жестким, собранным, лишенным всякой показной глянцевости. В нем не было желания нравиться – он просто доминировал над пространством.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри неприятно дернулось. Словно я позволила себе лишнее.

– Ты можешь смотреть куда угодно, – раздался его голос совсем рядом. Слишком близко. – Но не так откровенно.

Я обернулась медленно, чувствуя, как по венам разливается вязкая, тяжелая ярость. Даниэль стоял вплотную. От него везло холодной водой и чем-то чисто мужским, подавляющим. В его позе не было интереса – только сухая констатация факта.

– Мне показалось, или ты решил контролировать мой взгляд? – мой голос прозвучал ровно, но в нем уже вибрировала угроза.

– Мне плевать, куда ты смотришь, – отрезал он. – Но мне не плевать, когда ты делаешь это так, что выглядишь жалко.

Удар. Безэмоциональный, как скальпель хирурга.

– Ты всегда так любезен с гостями? – я сжала пальцы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения.

– Ты здесь не гость, – его глаза потемнели, становясь похожими на два куска обсидиана. – Ты потенциальная проблема. И я не позволю тебе испортить Софи праздник.

Злость захлестнула меня горячей волной. Он до сих пор не простил мне те слезы сестры. Он собирался попрекать меня этим до конца моих дней?

– Я ничего не делаю.

– Пока что, – он сократил дистанцию еще на пару сантиметров, вторгаясь в мою зону комфорта. – Но всё написано на твоем лице. Здесь праздник, а не похороны. Ты ошиблась адресом.

– Ты вообще слышишь, как это звучит?! – я больше не хотела прятаться. Злость прорвалась наружу.

– Слышу, – его тон был непоколебим.

– При чем здесь Софи? – выдохнула я, чувствуя, как меня начинает мелко трясти.

Он посмотрел на меня как на умалишенную. Унизительно. Свысока.

– При всем. Это ее территория. Ее день.

– Я не просила ее переживать за меня! – я почти прошипела это ему в лицо.

– Это так не работает. Нельзя прийти, развалиться на части на глазах у человека, а потом делать вид, что это не его дело. Ты наследила здесь своими проблемами.

Я шагнула к нему – не из желания близости, а потому что в собственном теле стало тесно от гнева.

– Я не «развалилась».

– Тогда перестань выглядеть так, будто ждешь повода для истерики, – бросил он, и в его голосе послышалась раздраженная усталость. Будто я была назойливым насекомым. – И перестань доказывать мне то, что мне неинтересно. Уйди от бассейна. Твоя «личная драма» здесь лишняя. Смысл был вообще тащиться сюда с такой миной?

Слова обожгли. Не осуждение – именно это безразличие ранило глубже всего.

– Ты ведешь себя так, будто я обязана соответствовать твоим ожиданиям, – процедила я.

– Ты обязана не создавать проблем моей сестре, – Даниэль склонился к моему уху, обдав горячим дыханием. – Всё остальное меня не волнует. Совсем.

– Даже если ты ошибаешься на мой счет?

– Особенно если я ошибаюсь. В худшем случае я просто останусь в твоих глазах мерзавцем. В лучшем – я спасу праздник.

Музыка взорвалась новым ритмом, кто-то с криком рухнул в воду, обдав нас брызгами. Холодные капли коснулись кожи, но я их не чувствовала – только жар, исходящий от него.

К нам подлетела Софи. Счастливая, раскрасневшаяся, с бокалом в руке. Ее смех полоснул по нервам.

– Вы чего такие серьезные? – она обняла нас обоих. – Это же мой день!

– Мы закончили, – бросил Даниэль, мгновенно меняя выражение лица на маску спокойствия.

– Мы и не начинали, – отрезала я.

Софи подозрительно прищурилась, но музыка утянула ее за собой, и она потащила меня в толпу.

Самое паршивое было не в словах Даниэля. А в осознании: ему действительно плевать. Мои чувства, моя умирающая мать, мои проблемы в университете – для него это был просто шум. Помеха, которую нужно устранить.

Он не собирался меня ни ломать, ни спасать. Он просто ждал момента, чтобы вышвырнуть «источник проблем» за порог. И этим источником была я.

6

Софи нашла меня ближе к вечеру. Воздух стал густым от испарений бассейна и алкоголя, музыка била по вискам, а люди окончательно сорвали маски, становясь свободнее и грубее. Она подошла бесшумно, просто встала рядом, опершись бедром о стол. Некоторое время мы молча смотрели на воду, будто между нами была негласная договоренность: не вскрывать нарывы, пока в легких остается хоть немного чистого кислорода.

– Ты сегодня какая-то слишком тихая, – бросила она наконец. Голос подруги звучал глухо. – Я бы даже сказала, пугающе тихая.

Я дернула краем губ в подобии усмешки.

– Это твой день. Я пытаюсь не отравить общую атмосферу своей физиономией.

Софи фыркнула и резко развернулась ко мне. Теперь её взгляд был другим – не хозяйки вечера, а хищницы, учуявшей чужую боль.

– Ты ничего не портишь, – отрезала она. – Но ты натянута, как струна под ножом. И да, я в курсе, что Даниэль сегодня ведет себя как придурок, которого хочется утопить в бассейне.

Я промолчала, и эта тишина была красноречивее любых слов. Внутри всё еще горело место, куда ударили его ледяные фразы.

– Он что-то тебе наговорил? – спросила она уже тише.

– Он всегда что-то говорит, – я пожала плечами. – Вопрос в том, зачем он делает это с такой виртуозной жестокостью.

Софи закатила глаза, но в этом жесте была не злость, а усталость – древняя, выученная годами, как шрам.

– Элин, – она понизила голос, хотя в этом реве музыки нас не услышал бы никто. – Пожалуйста. Не принимай это на свой счет.

Я резко повернулась к ней. Гнев снова шевельнулся в груди.

– А на чей, Софи? Он бил прицельно.

Она вздохнула, вертя в пальцах бокал.

– Он такой не потому, что ты его раздражаешь. Или что ты ему не нравишься. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Он такой, потому что стоит ситуации хоть на миллиметр выйти из-под контроля, как он сразу ждет удара в спину. Худшего сценария.

– Удобная позиция для того, чтобы безнаказанно хамить, – бросила я.

– Это честное объяснение, – парировала она. – Не оправдание его мерзкого характера, а причина.

Я смотрела на неё и вдруг кожей почувствовала этот тон. Так говорят о чем-то старом, гниющем, что так и не зажило до конца.

– Он всегда был таким… цепным псом? – спросила я.

Софи долго молчала. Потом кивнула, и её взгляд на мгновение стал пустым.

– Особенно после того, как я чуть не сдохла, – сказала она просто, без капли драматизма, будто речь шла о погоде.

Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Я знала эту историю. Слабое сердце Софи, бесконечные коридоры больниц, запах антисептиков и месяцы, когда её жизнь висела на волоске, тонком, как паутина. Я помнила обрывки разговоров: Даниэль тогда был еще подростком, но именно тогда в нем что-то сломалось. Он перестал быть просто братом. Он стал надсмотрщиком. Сторожем, который решил, что если он хоть на секунду сомкнет веки, мир ворвется и заберет её.

– Он пообещал себе, что больше никаких сюрпризов не будет, – продолжала Софи, глядя на бассейн. – Никаких случайностей. Всё – люди, эмоции, события – должно быть под его контролем. Особенно мои чувства.

– И я для него – очередная брешь в обороне, – закончила я.

Она посмотрела на меня внимательно, почти с жалостью.

– Ты для него – неизвестная переменная. А Даниэль ненавидит неопределенность. Она его бесит.

– Обнадеживает, – процедила я.

Софи виновато улыбнулась.

– Я не прошу тебя его любить. И уж точно не прошу подставлять вторую щеку. Просто… не пускай это глубоко под кожу. Он не против тебя лично. Он просто слишком боится за меня.

Я кивнула, хотя каждое слово во мне протестовало. Понимание причин не делало его холод менее режущим. Я понимала, почему он не верит словам, почему предпочитает контроль диалогам. Почему он сразу режет по живому, не дожидаясь воспаления. Но это не давало ему права вытирать об меня ноги.

– Я не злюсь на него, Софи, – сказала я тихо, глядя в темноту сада. – Но и делать вид, что всё нормально, не стану. Я не собираюсь проживать свою жизнь, вечно доказывая ему, что я не угроза.

Софи коснулась моим плечом своего. Жест поддержки.

– Это справедливо. Если он перегнет палку – это будет его война. Не твоя. Спасибо, что пришла. Для меня это чертовски важно.

– Ты – единственная причина, по которой я еще не уехала, – ответила я честно.

Она улыбнулась – той самой открытой, светлой улыбкой, ради которой когда-то врачи совершали невозможное. Софи ушла к гостям, а я осталась стоять, понимая одну паршивую вещь: я больше не могла ненавидеть Даниэля вслепую. Теперь я видела его мотивы.

Но это не означало, что я позволю ему решать, где моё место на его территории. Или в этой жизни.

7

Университетские коридоры душили меня. Слишком много света, слишком много фальшивого студенческого гомона и запаха старой бумаги, который сегодня казался мне запахом тлена. Я шла к кабинету профессора Джонатана, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Колени подкашивались, а в висках пульсировало: «Реанимация. Мама. Отчисление».

Мир схлопывался до размеров этой душной приёмной.

Джонатан сидел за своим столом, похожий на старого, сытого стервятника. Он даже не поднял головы, когда я вошла. Его равнодушие было физически ощутимым, оно лишало кислорода.

– Профессор, я принесла документы из больницы… – мой голос прозвучал жалко. Тонко. В этом стиле, в этой жизни – слабость была грехом.

– Мисс Элин, избавьте меня от ваших оправданий, – отрезал он, наконец подняв взгляд. В его глазах не было сочувствия, только скука хищника, которому лень добивать жертву. – Ваши семейные драмы не отменяют учебный план. Вы пропустили ключевой зачет. Для таких, как вы, место на кассе, а не в аудитории. Идите. Приказ об отчислении будет подписан к вечеру.

Внутри что-то оборвалось. С коротким, сухим треском. Я стояла, глядя на него, и не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сдавило спазмом, а в глазах потемнело. Всё. Конец.

Я вышла в коридор на негнущихся ногах, едва не врезавшись в кого-то. Хотелось просто сползти по стене и исчезнуть.

– Опять ищешь повод для драмы, Элин?

Этот голос. Низкий, вибрирующий, пробирающий до самых костей.

Даниэль.

Он стоял у окна, прислонившись спиной к подоконнику, скрестив на груди мощные руки. На нем был дорогой темно-серый пиджак, который идеально подчеркивал разворот его тяжелых плеч. Он выглядел здесь чужим – слишком опасным, слишком статусным для этих стен. Хищник, зашедший на детскую площадку.

Я замерла. Внутри всё вспыхнуло – от унижения, от злости и от того странного, пугающего напряжения, которое всегда возникало рядом с ним.

– Что ты здесь делаешь? – выдохнула я, пытаясь сглотнуть ком в горле.

Он медленно, по-хозяйски окинул меня взглядом. От его внимания не укрылось ничего: ни мои дрожащие руки, ни покрасневшие глаза.

– У меня дела в ректорате. Но я вижу, ты зря теряешь время, – он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Пространство между нами мгновенно наэлектризовалось. – Опять скулила в кабинете, надеясь на жалость?

– Я не скулила! – я вскинула подбородок, хотя сердце в груди билось так сильно, что казалось, ребра вот-вот треснут. – У моей мамы…

– Мне плевать, что у твоей мамы, – Даниэль подошел вплотную, нависая надо мной, обдавая запахом дорогого парфюма и ледяной уверенности. Он схватил меня за запястье – не больно, но так крепко, что я поняла: не вырвусь. – Я же говорил тебе: такие, как ты, не умеют бороться. Ты только и можешь, что разваливаться на куски и ждать, пока кто-то придет и соберет тебя.

Его пальцы обжигали кожу. Я чувствовала, как по позвоночнику бежит дрожь – не от страха, а от этой невыносимой, давящей силы.

– Отпусти, – прошипела я, глядя ему прямо в глаза – холодные, как обсидиан.

– Сначала научись не выглядеть так, будто тебя только что вышвырнули на помойку, – его голос стал тише, опаснее. Он склонился к моему лицу так близко, что я видела каждую темную искорку в его зрачках. – Ты же сильная. По крайней мере, так говорит Софи. Так начни вести себя соответствующе, а не как побитая собака.

Он резко отпустил мою руку, и я едва не покачнулась.

– Стой здесь, – приказал он. Это не была просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

Даниэль развернулся и, не оборачиваясь, вошел в кабинет профессора Джонатана. Без стука. Хозяйским жестом захлопнув за собой дверь.

Я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как бешено колотится сердце. Внутри всё горело. Что он задумал? Унизить меня еще сильнее? Или…

8

Дверь за Даниэлем закрылась с таким глухим, окончательным звуком, будто в склепе задвинули каменную плиту. Я осталась стоять в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Воздуха катастрофически не хватало. В груди всё еще горело – там, где его взгляд прошивал меня насквозь, выжигая остатки гордости.

Минуты тянулись, как расплавленный свинец. Тишина была пугающей, тяжелой, почти осязаемой. Я представляла, как Джонатан – этот мелкий тиран, привыкший ломать жизни студентов ради собственного эго, – сейчас сталкивается с чем-то по-настоящему первобытным. Даниэль не был профессором. Он не был чиновником. Он был силой, против которой не существовало аргументов в академическом кодексе.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. На запястье, там, где он меня держал, кожа до сих пор пульсировала жаром. Его прикосновение было как клеймо – властное, не оставляющее выбора. «Такие, как ты, не умеют бороться». Слова Даниэля резали глубже, чем все издевки Райана. Потому что в них была пугающая правда: я действительно разваливалась. Каждый раз, когда жизнь била под дых, я сворачивалась калачиком, ожидая конца.

Прошло не больше десяти минут, когда замок щелкнул.

Дверь распахнулась. Первым из кабинета вышел Джонатан. Точнее, он не вышел – он буквально вылетел, бледный как полотно. Пот катился по его вискам, галстук был чуть сбит набок, а руки судорожно сжимали какую-то папку. Он даже не посмотрел в мою сторону. Профессор, который еще четверть часа назад называл меня «мусором», теперь выглядел как человек, только что увидевший свою смерть. Он промчался мимо, едва не задевая меня плечом, и скрылся за поворотом коридора, почти срываясь на бег.

А затем в проеме появился Даниэль.

Он выглядел так, будто просто зашел выпить чашку кофе. Спокойный, безупречный, пугающе холодный. Пиджак на его плечах сидел идеально, ни одна складка не выдавала того, что сейчас происходило за закрытыми дверями. Но в его глазах… в них всё еще полыхал тот самый обсидиановый огонь.

Он не торопился. Даниэль медленно подошел ко мне, сокращая расстояние до той черты, где его аура начинала подавлять волю. Я снова почувствовала этот запах – дорогой табак, горький парфюм и сталь. Запах мужчины, который никогда не просит разрешения.

– Можешь идти, – его голос вибрировал в пространстве между нами, заставляя внутренности сжиматься. – Твой зачет принят. Ведомость исправлена. Джонатан вдруг осознал, что был излишне строг. Наверное, это было внезапное озарение.

Я сглотнула, пытаясь найти голос. Горло саднило, как после долгого крика.

– Что… что ты ему сказал?

Даниэль едва заметно усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего – она была ледяной и острой, как лезвие ножа.

– Я просто напомнил ему, что его карьера в этом университете зависит от моего настроения. А мое настроение сегодня… крайне неустойчивое.

Он сделал еще один шаг, заставляя меня вжаться в стену. Его близость была почти физически болезненной. Он был слишком огромным, слишком живым для этого стерильного коридора.

– Твои проблемы решены, Элин. Ты не вылетишь. Твоя мать может спокойно лежать в своей реанимации, зная, что ее дочь – не никчемная неудачница. По крайней мере, на бумаге.

Я вскинула на него глаза, полные слез и ярости одновременно.

– Почему? Зачем тебе это нужно было? Чтобы я чувствовала себя еще более жалкой?

Даниэль молниеносно сократил последние сантиметры. Его рука взметнулась вверх, упираясь в стену прямо над моей головой. Он навис надо мной всей своей мощью, лишая всякой возможности для маневра.

– Ты правда думаешь, что я сделал это из жалости? – прошипел он мне в самые губы. – Я не знаю такого слова. Жалость – это для слабых. А я ненавижу слабость.

Его взгляд медленно, почти намеренно скользнул по моему лицу, останавливаясь на моих губах, которые я непроизвольно закусила. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным до предела. Я видела каждую темную искорку в его зрачках, видела, как ходят желваки на его челюсти.

– Я сделал это по одной причине. Софи. Она места себе не находит из-за твоих драм. Она переживает за твою учебу больше, чем за собственное сердце. А я не терплю, когда моя сестра нервничает.

Он склонился еще ниже, так что я почувствовала жар его тела сквозь ткань своего тонкого свитера.

– Но не вздумай решить, что это подарок. Я ничего не даю просто так. Никогда.

Внутри меня всё замерло. Тот самый «долг», о котором я боялась думать, обрел очертания.

– Что ты хочешь? – мой голос сорвался на шепот.

Даниэль усмехнулся, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то еще более пугающее – хищный интерес. Он медленно убрал руку от стены и кончиками пальцев коснулся моего подбородка, заставляя смотреть на него. Его кожа была горячей, обжигающей.

– Ты теперь должна мне, Элин. Не Софи. Мне. – Его пальцы чуть сильнее сжали мою челюсть, фиксируя голову. – Ты – моя личная переменная. И когда мне понадобится, чтобы ты сделала что-то для меня… ты это сделаешь. Без вопросов. Без истерик. Без своего привычного «я не могу». Ты поняла?

Дыхание перехватило. Я чувствовала себя пойманным зверем, на шее которого медленно затягивается ошейник. Он не предлагал сделку. Он озвучивал условия моей капитуляции.

– Ты… ты чудовище, – выдохнула я, хотя сердце предательски пропустило удар от странного волнения, смешанного с ужасом.

– Я реалист, – Даниэль отпустил мой подбородок, но не отошел ни на миллиметр. – Ты хотела спасения? Ты его получила. Но за всё в этой жизни нужно платить.

Он отступил на шаг, и я внезапно почувствовала себя так, будто меня лишили опоры. Холод коридора ударил в лицо, заменяя его жар. Даниэль поправил манжеты пиджака, снова превращаясь в безупречного, недоступного бога.

– Иди домой, Элин, – бросил он, разворачиваясь. – Умойся. Выглядишь паршиво. И помни: я не люблю ждать, когда предъявляю счета.

Он пошел прочь по коридору, уверенной, тяжелой походкой. Его шаги гулко отдавались в тишине, вбивая гвозди в мою новую реальность. Я смотрела ему в спину – на этот разворот плеч, на эту абсолютную, сокрушительную уверенность.

Я спасена. Университет остался за мной. Но цена… Цена оказалась такой, что я не была уверена, не лучше ли было просто уйти на кассу в супермаркет.

Потому что Даниэль не был Райаном. Райан хотел моего внимания. Даниэль… Даниэль хотел контроля. Полного. Абсолютного. И теперь у него был законный повод его требовать.

Я сползла по стене, закрывая лицо руками. Пахло сталью и табаком. Его запахом. И это пугало меня больше всего на свете.

9

Вечер вползал в квартиру липким туманом. Я сидела на полу в прихожей, не снимая пальто. Спина затекла, но эта тупая боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Университет. Джонатан, который еще утром казался палачом, теперь был просто стертой фигурой на доске. Даниэль смахнул его одним щелчком, даже не глядя. И это пугало сильнее, чем само отчисление. Сила, которой он обладал, была не созидательной – она была сокрушительной.

«Я не люблю ждать, когда предъявляю счета».

Его голос до сих пор вибрировал в моих ушах, как низкая частота, от которой закладывает зубы. Я знала, что телефон зазвонит. Это было неизбежно, как рассвет или финал плохой драмы.

Когда экран вспыхнул, разрезая темноту коридора, я вздрогнула так, будто меня ударило током. Неизвестный номер. Но я знала, чьи это цифры, даже если они никогда не были вбиты в мою телефонную книгу.

– Слушаю, – мой голос прозвучал хрипло.

– Спустись вниз, Элин. Пять минут.

Ни «здравствуй», ни вопроса, могу ли я. Просто факт. Трубка отозвалась короткими гудками, которые били по барабанным перепонкам в такт пульсу.

Пальцы отказывались слушаться, застегивая пуговицы. Я смотрела на себя в зеркало: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, волосы растрепаны. «Выглядишь паршиво», – вспомнила я его слова. Злость, колючая и горячая, на мгновение вытеснила страх. Кем он себя возомнил? Богом? Дьяволом?

Черный внедорожник ждал у подъезда, похожий на затаившегося зверя. Окна были наглухо тонированы, отражая свет редких фонарей. Я рванула дверь на себя и нырнула в салон, где пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо опасным.

Даниэль сидел на заднем сиденье. Он даже не повернул головы, когда я села рядом. В салоне царила такая тишина, что я слышала собственное бешеное сердце.

– Куда мы едем? – я постаралась, чтобы голос не дрожал, но он всё равно сорвался на последнем слове.

– Туда, где ты начнешь отрабатывать свой долг, – он наконец посмотрел на меня.

Глаза – два обсидиана. Холодные, непроницаемые. В них не было сочувствия, только расчет. Он медленно потянулся ко мне, и я невольно вжалась в сиденье. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись моей щеки, очертили контур челюсти. Кожа под его рукой горела, словно от ожога.

– Ты дрожишь, – констатировал он. – Тебе не стоит меня бояться, Элин. Пока ты выполняешь правила, я – твой самый надежный щит.

– Твои правила больше похожи на клетку, – выдохнула я, заставляя себя не отводить взгляд.

Даниэль усмехнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал хищника, который забавляется с добычей, прежде чем перекусить ей хребет.

– Клетка – это то место, где ты была до сегодняшнего дня. Без денег, без будущего, с разбитым сердцем. Я просто сменил твою клетку на золотую. Радуйся.

Машина тронулась, мягко вжимая меня в кресло. Город за окном превратился в размытые полосы света. Я смотрела на свои руки, крепко сжатые на коленях, и понимала: та Элин, которая верила в любовь и справедливость, осталась там, за дверью университета.

Теперь была только сделка.

– Что я должна делать? – спросила я, глядя в окно.

– Сегодня – ничего сложного. Ужин с моими партнерами. Ты должна быть тихой, красивой и... убедительной.

– В чем?

– В том, что ты – моя, – он произнес это так обыденно, будто говорил о покупке новой машины. – И что я абсолютно доволен своим приобретением.

Слово «приобретение» ударило под дых. Я хотела закричать, вцепиться ему в лицо, потребовать, чтобы он остановил машину. Но вместо этого я просто закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Софи. Если она узнает... Если поймет, в какую грязь я вляпалась, чтобы спасти свою шкуру...

– Софи не должна знать, – прошептала я.

– О, Софи будет в восторге, – в его голосе проскользнула издевка. – Она ведь так хотела, чтобы мы подружились.

Он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось моего уха.

– Мы ведь подружимся, Элин? По-своему.

Я сжала зубы так, что челюсть свело судорогой. В этот момент я ненавидела его каждой клеткой своего тела. И самое страшное – я ненавидела себя за то, что в глубине души эта ненависть была приправлена странным облегчением. Мне больше не нужно было бороться в одиночку.

Чудовище взяло меня под опеку. И теперь мне оставалось только надеяться, что оно не проголодается слишком быстро.