Текст книги "Семейные ценности (СИ)"
Автор книги: Виктория Крафт
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Пашка Попаданец. Книга первая . Семейные ценности.
Пролог.Лампочка.
Паша Перунов любил пятницы.
Пятница означала, что неделю он отпахал, можно выдохнуть, заказать пиццу, открыть Steam и провалиться в очередной мир, где он – герой, а не программист с зарплатой сто восемьдесят тысяч.
Пятница означала, что впереди выходные. А выходные Паша умел тратить правильно.
Тридцать два года. Не женат. На вид – самый обычный парень, каких тысячи в метро. Среднего роста, чуть полноват от сидячей работы и поздних ужинов перед монитором, с темными волосами, которые он стриг сам, кое-как, раз в три месяца. Лицо – доброе, но застенчивое, с легкой щетиной, потому что бриться каждый день для себя одного – лень. Глаза – карие, чуть уставшие, за очками в тонкой металлической оправе, которая вечно сползала на кончик носа. Одевался Паша просто: джинсы, фланелевая рубашка, иногда худи с каким-нибудь драконом или руной. Выглядел так, как выглядят все, кто проводит жизнь перед экраном. Никто бы не посмотрел на него дважды на улице.
Собака – пушистый шпиц по кличке Чара, вечно крутится под ногами, громко лает на почтальона и считает Пашу своим личным рабом, который иногда открывает консервы. На стене – постер «Ведьмака 3», на полке – коллекционное издание «Властелина Колец», то самое, с картами, которые пахнут старостью. На столе – три монитора, два из которых сейчас показывали рабочий список задач с дедлайном «вчера».
– Чёрт, – сказал Паша вслух, глядя на экран. – «Поправить верстку на главной». Это не задача, это приговор.
Он потянулся к кофе. Холодный.
Паша жил один, и ему это нравилось. Квартира досталась ему по наследству от бабушки – старая, с высокими потолками и скрипучими полами, в доме, который помнил еще Брежнева. Бабушка умерла полгода назад, оставив ему в наследство не только эту квартиру на окраине, но и её верного спутника – шпица Чару. Паша въехал сюда сразу после похорон и был счастлив. Своя квартира! Без ипотеки, без капризных хозяев, без соседей за стенкой, которые стучат по батареям. Да, обои в цветочек, да, ванная комната размером с телефонную будку, да, кухня, где можно стоять только вдвоем. Но своя. Его. Навсегда.
Три монитора он купил сам, на свою скромную зарплату начинающего специалиста. Остальное – бабушкино. Паша ничего не менял. Ему нравилось жить среди бабушкиных вещей – сервант с хрусталем, ковры на стенах, старый радиоприемник на кухне, который не работал, но Паша все равно его не выкидывал. «Для атмосферы», – говорил он друзьям, которые иногда забегали в гости.
Друзей, правда, было немного. Мать– в Воронеже, звонит по воскресеньям, аккуратно спрашивает про невесту. Друзья – разбежались: кто в семью, кто в другой город, кто просто перестал отвечать на сообщения. Но те, кто остался, звали его Паха. И это было правильно. Паша – это для паспорта. Паха – это для своих.
Оставались только миры. Выдуманные.
Паша прошел все части Elden Ring на уровне сложности, от которого у нормальных людей дергается глаз. Прочитал Сандерсона, Ротфусса, Сапковского, Лукьяненко, Пекова, Глумова – всех, до кого дотянулся. Знал наизусть, как работает система магии в «Архиве Буресвета». Мог объяснить разницу между книгами про попаданцев и обычным фэнтези, не моргнув.
В этих мирах он был кем угодно. Магом. Воином. Королем. Тем самым героем, который строит империю с нуля, зная все правила игры наперед.
А здесь – он был Пашей. Просто Пашей. Программист кодер. Своя квартира и шпиц от бабушки. Скромная зарплата. И это было неплохо.
Странная фамилия – Перунов. Дед говорил, что род древний, но давно обедневший. «Мы – дальняя ветвь, – вздыхал дед когда бал жив. – Когда-то были боярами, а теперь – просто Перуновы. Без титулов, без земли. Просто фамилия». Паша не думал об этом. Фамилия как фамилия. Как Иванов или Петров.
– Ладно, Паха, соберись, – сказал он себе вслух, хрустнув спиной. – Сначала лампочку. А потом – работа.
Лампочка в коридоре перегорела еще вчера. Паша откладывал. Лень было вставать на стул, лезть в плафон, искать запасную. Но сейчас, когда он прошел мимо и увидел, как коридор тускло светится, как в бункере, – решил: хватит.
Он пошел на кухню. Встал на табуретку – стул был шаткий, а Паша – восемьдесят семь килограмм честного веса. Открутил плафон. Достал сгоревшую лампочку. Полез в коробку под раковиной за новой.
– Чара, не мешай, – буркнул он собаке, которая крутилась под ногами, виляя хвостом и требуя внимания.
Нашел лампочку. Вкрутил. Протянул руку к выключателю.
И в этот момент его палец коснулся чего-то не того.
То, что произошло дальше, Паша описать бы не смог. Потому что описывать было уже некому.
Удар.
Не боль. Боль пришла позже, но «позже» длилось меньше наносекунды. Сначала – вспышка. Белая, ослепительная, как если бы солнце решили включить прямо в квартире. Потом – запах паленой изоляции и... чего-то еще. Сладковатого. Как мед. Или как кровь.
Паша упал.
Табуретка поехала. Он ударился затылком о пол. Чара шарахнулась в сторону, взвизгнула и забилась в угол, поджав хвост.
В голове – шум. Как будто кто-то включил все радиостанции мира одновременно. И сквозь этот шум – голос. Не голос. Шепот. На языке, который Паша одновременно знал и не знал.
«...нить... Перунов род... внук... пора...»
– Какого х... – выдохнул Паша.
Но выдохнуть до конца он не успел.
Свет в квартире мигнул. Потом погас совсем. И в темноте, уже на грани сознания, Паша увидел – от его тела тянется тонкая светящаяся нить. Она уходит в потолок, сквозь перекрытия, в небо. И там, наверху, эта нить обрывается.
А где-то очень далеко – другая нить тоже обрывается.
И эти две нити – потянулись друг к другу, как два магнита, как два кода, ищущих свой слот в памяти.
Паша Перунов, тридцать два года, начинающий программист, геймер, читатель фэнтези, умер в пятницу в восемнадцать сорок семь.
Причина смерти – удар током. Банальная, нелепая, бытовая.
Чара сидела в углу и смотрела на тело хозяина. Потом встала, подошла, ткнулась мокрым носом в холодную руку.
Потом – села рядом. И положила голову на его грудь, туда, где еще минуту назад билось сердце.
Тишина в квартире была густой, ватной. Только за окном гудел вечерний город, да тикали на стене бабушкины часы – те самые, с кукушкой, которая давно не вылетала.
Чара смотрела в одну точку. Ее черные глаза-бусины отражали тусклый свет уличного фонаря, пробивавшегося сквозь шторы.
А потом она завыла.
Не тявкнула. Не заскулила. А завыла – протяжно, низко, по-волчьи, так, как воют собаки, когда чувствуют смерть. Этот вой начался где-то в животе, поднялся через горло и вырвался наружу – долгий, надрывный, полный такого горя, какого Паша не слышал от нее никогда.
Чара выла.
И вой этот бился о стены бабушкиной квартиры, отражался от серванта с хрусталем, от ковров на стенах, от постера «Ведьмака 3», от трех мониторов, на которых по-прежнему горели неотправленные задачи.
Чара выла.
И где-то очень далеко, за гранью миров, нить, которая тянулась из этой квартиры в другое место, дрогнула. И натянулась, как струна.
Потом Чара устала. Она свернулась клубком на груди хозяина, уткнулась мордой в его холодную шею и затихла.
Она знала, что хозяин ушел.
Глава 1.Воля отца.
Глава 1.Воля отца.
Больница на Каширке пахла хлоркой, вареной морковью и чем-то еще – сладковатым, тяжелым. Запахом, который Данил Семёнович знал с детства. Так пахнет смерть, когда она не приходит сразу, а растягивается на дни, заставляя ждать.
Семён лежал на койке у окна. Палата была двухместная, вторая койка пустовала. Мониторы тихо пищали – ритмично, как метроном, отсчитывающий оставшееся время.
Ему было восемьдесят два.
Из них большую часть он провёл – в тюрьмах, зонах, пересылках. Пять ранений. Три ножевых, два огнестрельных. Одно – в голову, чудом выжил. Легкие – как решето. Печень – как у покойника. Сердце держалось на честном слове и на той злости, которой Семёну всегда хватало.
– Пап, – тихо сказал Данил, сидя рядом на стуле. На нем был хороший, добротный деловой костюм, в котором он обычно ходил на работу. Данил был старшим экономистом в крупном банке, человеком системы, привыкшим к цифрам, стабильности и контролю. Но сейчас, глядя на отца, он чувствовал полное бессилие. – Пап, ты меня слышишь?
Веки старика дрогнули. Медленно, с трудом, приоткрылись. Глаза – мутные, но живые. Узнающие.
– Даня... – голос был как шорох сухой травы. – Ты... тут?
– Тут, пап. Тут.
– Красиво... тут, – Семён кивнул на белый потолок, где в углу желтело небольшое пятно от старой протечки. – Чисто. Не как в...
Он не договорил. Кашель – сухой, надрывный – сотряс его тело. Аппараты запищали громче. Данил схватил отца за руку – костлявую, холодную, с выцветшей татуировкой на костяшке, которую не свели даже лучшие врачи.
– Тихо, пап, тихо.
– Не... тихо, – прохрипел Семён. – Пора, Даня. Я... чувствую. Нить... рвется.
Данил сжал челюсти. Он не верил в нити. Не верил в Деда-Щура. Не верил в Перуна. Он был экономистом, рационалистом, который умел считать деньги, прогнозировать риски и договариваться с кем угодно. Но в слова отца – верил. Потому что отец никогда не врал. Даже тогда, когда ему за это ломали ребра.
– Пап, не надо...
– Надо, – прошептал Семён. – Род... не удержишь, Даня. Ты... забыл. Ритуалы... забыл. Обряды... забыл. Я... учил. Ты... отмахнулся. Деньги... это не сила. Сила – в Корне.
Старик замолчал, переводя дыхание. Потом его глаза вдруг стали яснее, жестче – как будто он собрал последние силы для чего-то важного.
– Даня... – прошептал он. – Слушай... внимательно.
Данил наклонился ближе.
– Дача... старая... в сорока километрах... под Дмитровом... помнишь?
Данил кивнул. Старая дача, которую купил еще его дед, отец Семёна. Заброшенная лет двадцать назад, после того как Семён вышел из зоны и решил завязать с прошлым. Дом сгорел, участок зарос, дорогу зарыли.
– Там... в погребе... – Семён говорил с трудом, каждое слово – как камень, который он тащил из себя. – Под... третьей... половицей... Сейв.
Данил замер.
– Общак... – прошептал Семён. – Старый... общак... который... потеряли... в девяносто третьем... Я... спрятал... когда... все... думали... что его... украли...
Данил почувствовал, как у него перехватило дыхание. Общак – воровской общак, общий котел, который собирали со всей зоны. Деньги, которые должны были идти на помощь заключенным, на адвокатов, на семьи. Общак, который пропал без следа тридцать лет назад. Из-за него погибли люди. Из-за него Семён получил дополнительный срок, хотя все думали, что он просто "отсидел свое".
– Пап... – прошептал Данил. – Сколько... там?
Семён усмехнулся уголком рта – криво, устало.
– Много... Даня... Очень... много... Доллары... Золото... Всё... там...
Он замолчал, переводя дыхание. Потом схватил Данила за руку – так сильно, что тот вздрогнул.
– Слушай... меня... – прохрипел Семён. – Трать... с умом... Потихоньку... Не... сразу... Они... могут... догадаться... Старые... еще... живы... Которые... искали...
Данил кивнул, чувствуя, как у него холодеют руки.
– И... еще... – Семён смотрел на него прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Данилу стало не по себе. – Лучше... на... благотворительность... Понимаешь?.. На... доброе... дело... Чтобы... не... горело... Чтобы... род... не... прокляли...
Данил хотел возразить. Сказать – пап, какие проклятия, какой род, мы же в двадцать первом веке. Но не сказал. Потому что видел – отец говорит не как вор в законе. А как человек, который знает что-то такое, чего Данил не понимает.
– Хорошо, пап, – тихо сказал он. – Хорошо. Я... найду. Я... сделаю.
Семён кивнул. Отпустил его руку. Закрыл глаза.
– Пашка... – прошептал он. – Где... Пашка?
– Едет, пап. С учебы. Должен вот-вот быть. Я ему звонил. Зина тоже скоро будет – с работы едет, хотела вместе навестить тебя.
Семён кивнул. Аппараты продолжали пищать, но ритм сбивался.
За окном больницы шел холодный осенний дождь.
Данил вышел в коридор, достал телефон. Набрал номер сына. Гудки. Гудки. Гудки.
«Абонент не отвечает».
– Чёрт, – выругался Данил Семёнович, проводя рукой по лицу. – Паша, ну возьми трубку.
Он позвонил еще раз. Еще раз.
Беспокойство нарастало, холодным комком сжимая желудок. Паша – парень ответственный. На учебу он обычно ездил на метро, но сегодня Данил дал ему ключи от семейного «Сенатора» – надежной, крепкой машины, которую в семье ценили за комфорт и безопасность. С Пашей за рулем ничего не должно было случиться. Он водил аккуратно.
Но что-то внутри Данила – то самое, что досталось от отца, от деда, от всех Перуновых, кто умел чувствовать беду за версту, – сжималось в тугой узел.
Он вернулся в палату.
Семён дышал тяжело. Прерывисто. Аппараты пищали чаще, тревожнее.
– Пап...
– Уходит... – прошептал Семён, не открывая глаз. – Уходит... нить... рвется... Даня... ты... не слышишь?
– Чего, пап?
– Ничего... – прошептал старик. – Просто... устал... Пашка... скоро... будет...
Он замолчал. Дыхание стало ровнее, но слабее. Аппараты продолжали пищать – ровно, упорно, не сдаваясь. Сердце старика всё еще билось.
Павел Данилович Перунов ехал по МКАДу за рулем отцовского «Сенатора» и смотрел в дорогу.
Дождь барабанил по крыше. Дворники работали в ритме, который Паше казался гипнотическим. Он думал о том, что завтра семинар по алгоритмам, а он не готов. О том, что надо бы позвонить отцу – тот просил заехать в больницу, деду плохо. Печка в машине грела хорошо, но Паша всё равно зябко кутался в куртку.
Он покосился на телефон, лежащий в подстаканнике. Экран мигал – семь пропущенных вызовов. Все от отца.
«Блин, – подумал Паша. – Перезвоню, как приеду. За рулем не поболтаешь».
Он убрал взгляд с телефона обратно на дорогу. Дед. Тот самый дед, которого он видел последний раз года три назад. Седой, жилистый, с выцветшими наколками на костяшках, от которого всегда пахло дешевым табаком, хозяйственным мылом и тем въевшимся, холодным запахом казенных стен, который не вытравить за всю жизнь.
– Давай быстрее, – прошептал Паша сам себе, хотя быстрее в таком потоке и при такой погоде ехать было некуда.
Он посмотрел в окно. Москва проплывала мимо – серая, мокрая, бесконечная. Фары встречных машин мелькали, как вспышки.
И в какой-то момент – в одну из этих вспышек – Паша посмотрел вперед.
И увидел, как на него, вылетая со второстепенной дороги и игнорируя красный свет, несется груженый грузовик.
Белые фары. Огромные. Ближе. Ближе. Еще ближе.
– Чёрт... – выдохнул Паша.
Он уже крутил руль. Уже бил по тормозам. Уже делал всё, что мог, пытаясь уйти из-под удара.
Но физика не договаривается.
Удар.
Металл визгнул, стекло разлетелось мириадами острых осколков, «Сенатор» смяло, как консервную банку. Паша почувствовал, как его бросило вперед, как ремень врезался в грудь, как что-то хрустнуло – ребро? ключица? – а потом боль пришла вся сразу, и мир стал ослепительно белым.
И в этой белизне – сквозь визг металла, сквозь треск стекла, сквозь собственное хриплое дыхание – он вдруг услышал вой.
Далекий. Протяжный. Собачий.
Откуда-то сверху. Откуда-то из-за края мира.
Паша не успел понять, что это. Сознание пошло ко дну, как камень в проруби. В голове мелькнуло – «папа, я не успел перезвонить» – и темнота сомкнулась над ним.
Пашу привезли в больницу через двадцать две минуты после аварии.
Данил сидел в палате у отца, держа его холодную руку, когда в коридоре завыли сирены. Резко, требовательно, так, как воют только при тяжелых случаях. Он вздрогнул – и не понял почему. Просто что-то внутри него сжалось.
Семён открыл глаза. Посмотрел на Данила мутным взглядом.
– Пашка... – прошептал он. – Приехал?
– Не знаю, пап. Я... не слышал.
Семён усмехнулся. Уголок рта дрогнул.
– Приехал... – прошептал он. – Чую...
И закрыл глаза. Аппараты продолжали пищать – ровно, упорно.
В это самое время Зинаида ехала с работы на метро.
Она вышла из офиса на Арбатской, спустилась в подземку, села в поезд. Думала о свекре – о том, как он сегодня говорил. Странно. Отрешенно. Как будто уже прощался. Данил звонил утром, сказал – приезжай, когда закончишь прием, вместе навестим отца.
Она достала телефон – набрать Данила, спросить, во сколько лучше подъехать.
И в этот момент телефон зазвонил сам.
Незнакомый номер. Москва.
Зинаида нахмурилась. Нажала «принять».
– Здравствуйте, – сказала она. – Зинаида Перунова слушает.
– Зинаида Даниловна? – голос был женский, напряженный, но профессионально-спокойный. – Вас беспокоят из бригады скорой помощи номер двенадцать. Мы на месте ДТП на МКАДе. Ваш сын – Перунов Павел Данилович?
Зинаида почувствовала, как мир вокруг нее поплыл. Люди в вагоне стали нечеткими, звуки – далекими.
– Да, – сказала она. Голос был ровным. Психолог. Двадцать лет практики. Она умела держать лицо даже тогда, когда внутри всё рушилось. – Он... в аварии?
– Да. Лобовое столкновение с грузовиком. Состояние тяжелое. Мы везем его в больницу на Каширке. Реанимация. Готовьте документы.
– Я буду через сорок минут, – сказала Зинаида. – Спасибо, что позвонили.
Она положила трубку. Посмотрела на свое отражение в темном окне вагона. Бледное лицо. Широкие глаза.
На следующей станции вышла. Поднялась на поверхность. Поймала такси.
– На Каширку, – сказала она водителю. – Быстро.
И поехала.
Зинаида влетела в отделение реанимации через сорок две минуты.
Она принесла с собой запах улицы – мокрый асфальт, прелые осенние листья и холодный ветер, который цеплялся за её пальто, за волосы, за кожу. От неё пахло дождем, которым её застигла дорога, и легким шлейфом духов – тяжелыми, с нотами пачули и ванили.
Она была бледна. На щеках – красные пятна от ветра. Волосы, обычно уложенные в аккуратный пучок, выбились и прилипли к вискам. В руках она сжимала мокрый зонт, с которого капало на кафельный пол.
Данил стоял у окна в коридоре реанимации. Увидел её – и пошел навстречу. Молча. Обнял. Она уткнулась лицом ему в плечо, и он почувствовал, как дрожат её руки.
– Даня... – прошептала она. – Мне позвонили. Со скорой. Телефон Паши был цел... номер определили...
– Я знаю, – глухо сказал он. – Мне сказали внизу. Операция. Сотрясение. Внутреннее кровотечение. Врачи говорят – тяжело.
Зинаида закрыла глаза. Психолог. Мать. Она умела держать лицо, но сейчас – сейчас внутри у неё всё рушилось.
– А... пап? – тихо спросила она.
– Жив. Держится. Аппараты...
Она кивнула. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Выпрямилась.
– Я подожду здесь, – сказала она. – А ты... иди к отцу. Побудь с ним.
Данил посмотрел на неё. Хотел возразить – сказать, что не может оставить её одну здесь, у операционной. Но увидел в её глазах – нет. Она справится. Она всегда справляется.
Он кивнул. Пошел по коридору, к палате, где лежал Семён.
А Зинаида осталась. Села на жесткий пластиковый стул у стены. Положила мокрый зонт рядом. Сложила руки на коленях. И стала ждать.
Операция длилась четыре часа.
За это время Данил успел сбегать к отцу, посидеть рядом, подержать его за руку. Рассказать ему про Пашу – про аварию, про операцию. Семён слушал, не открывая глаз. Только пальцы его слабо сжимались – будто он слышал.
– Держись... пап... – шептал Данил. – Пашка... живой... его вытащат...
Семён усмехнулся уголком рта.
– Знаю... – прошептал он. – Чую...
Аппараты продолжали пищать – ровно, упорно, не сдаваясь.
Потом Данил вернулся к операционной. Сел рядом с Зиной. Они молчали. Иногда она клала голову ему на плечо, и он обнимал её за плечи. Иногда он вставал, ходил по коридору, возвращался.
Медсестры проносили мимо капли с кровью, контейнеры с бинтами, какие-то странные металлические инструменты. Один раз пронесли каталку – пустую, с красными разводами. Зинаида отвернулась. Данил сжал её руку.
В шесть вечера дверь операционной открылась.
Вышел хирург – высокий, усталый, в зеленой пижаме, с маской, сдвинутой на подбородок. Снял перчатки. Посмотрел на Данила и Зинаиду.
– Родные?
– Да, – Данил встал. – Я отец. Это... мать.
Хирург кивнул.
– Жив, – сказал он. – Было тяжело. Травмы серьезные. Но... вытащили.
Зинаида выдохнула. Звук был почти неслышным, но Данил почувствовал, как дрожат её плечи.
– Сейчас – в реанимацию, – продолжил хирург. – Наблюдение. Сутки-двое критические. Дальше... посмотрим.
– Спасибо, – прошептал Данил. – Спасибо.
Хирург кивнул. Ушел.
Данил и Зинаида остались стоять в коридоре. За окном уже темнело. Дождь не прекращался.
– Пойдем к папе, – тихо сказала Зинаида. – Побудем с ним.
Данил кивнул.
Они пошли по коридору – медленным шагом, держась за руки. К палате, где лежал Семён. К отцу, который чувствовал то, чего не чувствовали другие. К отцу, который знал про сейф, про общак, про нить, которая рвется.
А в соседнем коридоре, за тяжелыми дверьми реанимации, на койке у окна, под капельницей, лежал молодой человек.
Ему был двадцать один год.
Его звали Паша.




























