Текст книги "Ателье три нити. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Виктория Крафт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава. 3.Напёрсток пути

Суббота. Моё законное право не вылезать из пижамы до полудня, но внутренний зуд поднял меня в восемь. Сегодня я начинаю кроить. Настоящий, чистовой крой, а не пробники из бязи. Руки чешутся, и я счастлива – тем тихим, сосредоточенным счастьем, какое бывает только перед началом большой работы. Завтракаю быстро, почти не чувствуя вкуса: кофе, бутерброд, яблоко. Мыслями я уже в кладовке, с мелком в руке и тяжёлым рулоном крепа на столе. Мастерская встречает меня привычным запахом ткани и утюга. На манекене висит прошлогодний макет – безжалостно снимаю его и убираю в шкаф. Сегодня начинается новая жизнь. Достаю креп – кремовый, матовый, благородный. Он пахнет шерстью и шёлком, и я на минуту просто стою, прижав ладони к ткани, закрыв глаза. Люблю этот момент. Момент, когда ткань ещё не знает, чем станет, а я уже знаю. Декатировка, утюжка, раскладка лекал – всё как обычно, но сегодня каждое движение даётся легче. Будто кто-то подкрутил резкость в моих руках. Я обвожу лекала мелом, беру ножницы, вырезаю детали – спинка, полочки, бочок, рукава. Линии ровные, чёткие, нигде не дрогнула. Потом смётка. Беру иглу с шёлковой ниткой и вдруг вспоминаю про напёрсток. Он лежит на подоконнике. Беру в руки – тёплый. Я обычно шью без напёрстка, но сейчас почему-то хочется его надеть. Надеваю на указательный палец. Игла входит в ткань – и я чуть не вскрикиваю. Она скользит, будто прошивает воздух. Никакого сопротивления. Стежки ложатся ровные, с одинаковым натяжением – так у меня не получалось никогда. – Что ты такое? – шепчу я. И делаю ещё стежок. Воздух передо мной уплотняется. В ушах – лёгкий звон, нарастающий, как перед грозой. Я хочу отдёрнуть руку, но игла уже вошла глубже, чем должна была, – и вдруг меня дёргает вперёд, с силой, как если бы кто-то потянул за нитку, продетую сквозь меня саму. Я вскрикиваю. Мир сворачивается, как лист бумаги, и раскрывается заново. Меня шатает, я хватаюсь за край стеллажа, перед глазами всё плывёт, сердце колотится в горле, в ушах звенит. – Тише, тише. Сейчас всё пройдёт. Знакомый голос. Я пытаюсь сфокусировать зрение – и вижу его. Эразм. Старичок из антикварного, в клетчатой жилетке, с седым хвостом. Он уже подходит ко мне, берёт под локоть – бережно, но крепко. – Вот сюда. Садись. Головокружение – это нормально, в первый раз всегда так. Сейчас отпустит. Я опускаюсь на стул, как мешок. Ноги ватные, руки дрожат. Оглядываюсь – это тот самый магазин. Запах воска, лаванды, старого дерева. Но теперь я вижу то, чего не замечала в прошлый раз: зал уходит вглубь гораздо дальше, и за аркой открывается второе помещение, залитое зеленоватым светом. Там манекены, целый ряд, в платьях из тканей, каких не бывает на Земле. Они переливаются, ловят свет и будто дышат. – Где я? – голос сиплый. – Что это? Как я... – Тише. – Эразм пододвигает ко мне чашку. – Сначала чай. С лавандой, успокаивает. Пей давай. Я беру чашку обеими руками, чтобы не расплескать. Пальцы всё ещё трясутся, но тепло фарфора немного приводит в чувство. Делаю глоток – чай пахнет лавандой и чем-то ещё, пряным, незнакомым. Он разливается теплом по груди, и сердце перестаёт колотиться где-то у горла. Второй глоток. Третий. Дрожь понемногу отпускает. – Это магазин, – говорит Эразм, садясь напротив. – Мой магазин. Вернее, теперь уже твой. – Мой? – я поднимаю глаза. – Как это мой? Он не торопится. Ждёт, пока я допью чай, наливает ещё. И только когда я ставлю чашку на блюдце уже почти спокойными руками, начинает говорить. – По порядку. Спрашивай. Я вижу, у тебя в голове сейчас сто вопросов. Задавай по одному, я отвечу. Я делаю глубокий вдох. И выпаливаю первое, что крутится в голове: – Как я сюда попала?! – Через стежок. Ты начала шить Напёрстком Пути, и он открыл проход. – Напёрсток Пути? – я смотрю на свою руку. Серебряный колпачок сидит на пальце, тёплый и будто живой. Гравировка на нём мерцает, и линии кажутся движущимися. – Это он меня... перенёс? – Да. Это древний артефакт. Он открывает двери между мирами. Их три. Твой человеческий – первый. Эльсвейр – мир эльфов – второй. И Драгония – мир зверо-людей – третий. – Зверо-людей? – я моргаю. – Это кто? – Люди с животными чертами. Хвосты, уши, иногда когти. Милые ребята, если не злить. Мех у них отменный – лучший материал для зимней одежды. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё дрожит. Эльфы. Люди с хвостами. Другие миры. Это звучит как бред. Но я только что прошла сквозь ткань реальности. Я видела это зеленоватое небо. Я дышала этим воздухом. Это правда. И от этого захватывает дух. – Почему я? – вырывается шёпотом. – Я никто. Я просто студентка. Я даже диплом ещё не защитила. Эразм мягко улыбается. Смотрит на меня долго, словно что-то высматривает. – Напёрсток сам выбирает хозяина. Не ты его купила – он тебя позвал. Магазин присматривался к тебе давно. Ты его видела во сне. В детстве. Я замираю. Сны. Те самые сны, которые я никому не могла объяснить: огромная мастерская, залитая странным светом, ткани, которые текут сквозь пальцы как вода, платья, которые сияют изнутри. Мама говорила – фантазия. А это было не фантазией. – Я думала, это просто сны, – шепчу я, и на глазах почему-то вскипает влага. – Магазин проверял тебя. А теперь явился снова и привёл. Эразм наливает мне ещё чаю. Я обхватываю чашку ладонями и пью, уже не трясясь. Просто слушаю. Просто пытаюсь вместить в голову всё сразу. – А почему вы сказали, что магазин теперь мой? Старик вздыхает. Смотрит куда-то в сторону, на свои стеллажи, на рулоны тканей, и на лице у него появляется что-то похожее на усталую нежность. – Мне пора на пенсию, Аня. Я держал этот магазин больше двухсот лет. Может, больше – я сбился со счёта. Магазин сам находит нового хозяина, когда прежний устаёт. Он присматривается, ждёт, выбирает. А когда новый хозяин надевает напёрсток и делает первый стежок – всё. Передача прав. – Двести лет? – я чуть не роняю чашку. – Вы шутите. – Нисколько. И знаешь что? – он кивает на напёрсток, и в глазах его мелькает лукавый огонёк. – Ты тоже будешь жить долго. Очень долго. Пока ты связана с магазином, время тебя почти не трогает. Ты будешь жить во всех трёх мирах сразу, и старость к тебе придёт очень не скоро. Я молчу. Просто сижу, открыв рот, и чувствую, как внутри всё взрывается – не страхом, а чистым, жадным восторгом. Долгая жизнь. Я увижу всё. Я успею всё. Я смогу сшить столько, сколько целой фабрике не снилось. Я смогу... – Но и это не всё, – добавляет Эразм, и голос его становится серьёзнее. – Ты понимаешь, что такое жить в трёх мирах одновременно? Учёба, диплом, ателье здесь, заказы от эльфов, мех от заеро. Тройная нагрузка. Обычный человек выгорит за месяц. Я сглатываю. Об этом я ещё не думала. – Напёрсток Пути даёт не только проход. Он даёт силы. Ты будешь уставать меньше, чем обычные люди. Голова – яснее, руки – твёрже. Ты сможешь работать дольше, а восстанавливаться быстрее. Это не бессмертие и не боевые сверхспособности, – он хмыкает, – но энергии у тебя будет столько, сколько нужно для жизни во всех трёх мирах. Иначе никак. – То есть... я смогу шить и там, и тут? И диплом, и магазин? – Успеешь всё. И даже выспаться успеешь. Я выдыхаю. Даже не заметила, что всё это время сидела, затаив дыхание. Тройная нагрузка – но и тройной запас сил. Это... честно. Это справедливо. – А кроме сил? – я смотрю на напёрсток. – Там, дома, когда я шила... игла скользила как бешеная. Платье село без единой примерки. Это тоже он? – Бытовая магия, – кивает Эразм. – Всё, что ты сошьёшь Напёрстком Пути, будет не просто одеждой. Оно будет помогать. Защищать. Придавать сил. Внушать уверенность. Ты шьёшь не просто платье – ты вкладываешь в него часть магии, которая в тебе теперь есть. И это работает во всех трёх мирах, заметь. Я вспоминаю золотистую искру в структуре крепа. Так и знала. Это было не воображение. – Но как же... – я запинаюсь. – А дома? Моя учёба? Если я буду здесь, они заметят, что я пропала? Эразм качает головой – А ты не будешь пропадать. Когда ты здесь, в твоём мире не проходит ни одной миллисекунды. Ты вернёшься в то же место, в то же время. Никто ничего не заметит. Ты будешь жить сразу везде. – Это... – у меня нет слов. – Это же... это как параллельные жизни? – Почти. Только ты одна, а миров три. Я откидываюсь на спинку стула. В голове каша, но уже не паническая. Скорее восторженная каша. Эльфы. Зверолюди. Магия. Собственное ателье между мирами. Силы, которых хватит на всё. Я смогу. Я правда смогу. Эразм тем временем достаёт из-под прилавка тонкую серебряную цепочку с крошечным синим камнем. – Это сигнал. Придёт клиент – камень засветится. Надеваешь напёрсток, делаешь стежок – и ты здесь. – Правила, – говорю я внезапно охрипшим голосом. – Какие правила? – Всего два. Первое: сюда приходят только клиенты и наёмные помощники. Никаких гостей, никаких друзей. Магазин – не музей. – А второе? – Ты не можешь никому рассказывать. Ни родителям, ни подругам, ни своему рыжему парню со скамейки. Для них это будет звучать как безумие. А для магазина – как предательство. У меня внутри всё сжимается. Сашка. Мама. Девчонки. Я не смогу им рассказать. Никому. Никогда. Это самое трудное правило из всех. Но я смотрю на зеленоватый свет за окнами, на манекены в платьях из нездешних тканей, на свои руки, которые только что прошили реальность насквозь, – и понимаю: оно того стоит. – Я согласна. Эразм достаёт свиток. Я читаю – медленно, вдумчиво, хотя внутри всё поёт. Всё честно. Процент на поддержание портала. Права. Правила. Подписываю. Он застёгивает браслет на моём запястье. Камень вспыхивает синим – и гаснет. Я смотрю на него и чувствую, как в груди разливается тепло. Не просто восторг – что-то глубже. Как будто пазл, который я собирала всю жизнь, щёлкнул и сложился. – Спасибо за чай, – говорю я. Эразм улыбается: – Приходи, когда камень засветится. И удачи тебе. Хороших стежков. Я беру иглу, делаю стежок в воздухе – и мир сворачивается обратно в мою кладовку. За окном всё тот же серый октябрь. На столе – детали футляра. На запястье – браслет с тёмным камнем. На пальце – тёплый напёрсток. Я стою посреди комнаты и прислушиваюсь к себе. Странно: я только что пережила, кажется, самый большой шок в своей жизни. Меня выдернуло в другое измерение, мне рассказали про эльфов и людей с хвостами, мне вручили ключи от межмирового ателье. Я должна валяться без сил. У меня должна болеть голова. Я должна хотеть спать или хотя бы полежать в тишине. Ничего. Ни-че-го. Я чувствую себя так, будто проспала десять часов, выпила лучший кофе в своей жизни и вышла на прогулку в солнечный день. В голове – ясность, какой не было никогда. Руки спокойные, тёплые, готовые работать. Даже плечи, которые обычно ноют после долгого сидения за машинкой, расслаблены. Тройная нагрузка, значит. Тройной запас энергии. Ты это серьёзно, да? – я смотрю на напёрсток и вдруг смеюсь. Просто так, от переизбытка всего сразу. Бытовая магия, которая работает везде. Не только в одежде – во мне самой. Я подхожу к манекену. Кремовый футляр висит на нём как обещание. И теперь, когда я смотрю на ткань, я вижу золотистую искру внутри нитей. Отчётливо. Это не игра света. Это магия, которая уже есть. И она будет расти. Телефон мигает сообщением от Сашки: «Ты там живая? Весь день молчишь.» Я улыбаюсь. Живая. Ещё какая живая. Пишу: «Живая. Шью. Всё хорошо.» Убираю телефон и допиваю остывший чай – уже земной, из моей кружки. Смотрю в окно. Там, за серым октябрьским небом, теперь ещё два мира. Эльсвейр и Драгония.

Глава. 4.Искра

Воскресенье началось с того, что я проснулась с наперстком в руке. Я так и заснула, сжимая его, как талисман, после вчерашнего возвращения из магазина. За окном – серый октябрь, морось, лужи во дворе. В квартире тихо, но из кухни тянет кофе и слышны голоса. Родители дома. Точно, воскресенье же. Я потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после вчерашнего сидения над раскроем, и вдруг замерла. Я выспалась. Я – человек, который последние четыре года не высыпается по определению. Пары, подработка, ночные пошивы, дедлайны, кофе литрами. А тут – легла в двенадцать, проснулась в восемь и чувствую себя так, будто меня заново собрали. Ни тяжести в голове, ни песка в глазах. Тело лёгкое, мысли ясные. – Тройная нагрузка, говоришь? – я посмотрела на напёрсток, который лежал на тумбочке. – Ну-ну. Посмотрим. Напёрсток молчал. Он вообще был мастером молчаливых ответов. Я накинула халат и поплелась на кухню. Мама сидела за столом с ноутбуком – даже в воскресенье у неё было открыто что-то рабочее. Папа стоял у плиты в старом растянутом свитере и колдовал над омлетом. На сковородке шипело, пахло зеленью и сыром. У папы было всего три коронных блюда – омлет, пельмени и шашлык на даче, – но омлет он делал гениально. Всё-таки инженер: точные пропорции, строгий тайминг, никакой отсебятины. – Доброе утро! – папа обернулся с лопаткой в руке. – А я уж думал, ты до обеда дрыхнуть будешь. Ты вообще спать умеешь? – Представь себе, умею, – я налила себе кофе из турки и плюхнулась на стул. – Сегодня вот выспалась. Сама в шоке. – Чудеса, – хмыкнула мама, не поднимая глаз от экрана. – Обычно ты из кладовки выползаешь с красными глазами и говоришь, что вытачка не сошлась. – Вытачка сошлась. Вообще всё сошлось. Живу как в сказке. Мама подняла голову и внимательно на меня посмотрела. У неё был тот самый взгляд – сканирующий, который я унаследовала в полной мере. – Ань, у тебя всё в порядке? – В полном. А что? – Вид у тебя... – она замялась, подбирая слово. – Светишься, что ли. Или мне кажется? – Мам, ну какое «светишься»? – я закатила глаза и сделала глоток кофе. – Просто выспалась. Омлет хочу. – Омлет – это святое, – папа водрузил передо мной тарелку. – Ешь давай, а то остынет. Я набросилась на завтрак. Омлет был идеальный – пышный, с укропом и расплавленным сыром. Папа сидел напротив, подперев щёку рукой, и смотрел на меня с той особенной отцовской нежностью, которую он никогда не выражал словами, но всегда показывал. – У тебя бабушкин характер, – вдруг сказал он. – Та тоже всё время шила. Бывало, засидится до ночи, а утром уже с иголкой. Говорила: «Ткань ждать не любит». – Правда? – я оторвалась от омлета. – Правда. Мама Лида вообще была... особенная. Иногда казалось, что она с тканью разговаривает. – Кто с тканью разговаривает? – я нервно хихикнула. – Я с тканью не разговариваю. – Ага, а я вчера слышал, как ты из кладовки что-то бубнила, – папа прищурился. – «Давай, ложись ровно, не выпендривайся». Это что, по-твоему? – Это производственная необходимость! – я ткнула в него вилкой. – Ткань сложная, её уговаривать надо. – Ну вот, я же говорю – бабушкин характер. Мама тихо засмеялась. Я фыркнула и вернулась к омлету, но внутри потеплело. Бабушкин характер – это, наверное, лучший комплимент из всех, что я слышала. После завтрака я вызвалась мыть посуду, хотя обычно отлынивала. Хотелось сделать что-то полезное для родителей – они и так редко бывали дома вместе. – Ого, ты и посуду моешь? – папа театрально схватился за сердце. – Мать, вызывай врача. Наша дочь сошла с ума. – Иди ты, – я брызнула в него водой из-под крана. – Эй! Это нечестно! – Всё честно. Не стой над душой. Он ушёл в комнату, а мама осталась за столом, допивая кофе. – Ань, а что за браслет? – спросила она вдруг. – Новый? Я чуть не выронила тарелку. Вот чёрт. Совсем забыла, что браслет видно под закатанными рукавами халата.

– А, это... – я лихорадочно придумывала версию. – Купила вчера. В том же антикварном, где напёрсток. Недорого. – Красивый. Серебро? – Вроде да. Камешек синтетический, наверное. – Дай посмотрю. Я нехотя протянула руку. Мама потрогала браслет, провела пальцем по синему камню. – Странный. Холодный, хотя на руке уже сколько времени. – Ну, металл, – я пожала плечами и отдёрнула руку. – Ты же знаешь, серебро всегда холодное. – Не всегда, – мама задумчиво посмотрела на меня. – У бабушки Лиды был серебряный напёрсток, так он всегда тёплый был. Мы с папой ещё удивлялись. Я снова сделала вид, что занята посудой, но внутри всё сжалось. Мама слишком наблюдательная. Слишком. – Ладно, пойду работать, – она встала и потянулась. – У меня дедлайн во вторник, а я ещё половину не сделала. Ты сегодня планируешь из кладовки вылезать? – Планирую. Рукава буду вмётывать. – Удачи. Если что – мы с папой на связи. В смысле, на кухне. Принести тебе чай через час? – Мам, ты чудо. – Я знаю, – она улыбнулась и ушла в свою комнату. Я домыла посуду и отправилась в кладовку. В кладовке пахло тканью и утюгом. Платье-футляр висело на манекене, дожидаясь рукавов. Я подошла ближе и провела ладонью по крепу. Ткань была чуть тёплой, и внутри, в переплетении шерсти и шёлка, пульсировала золотистая искра – уже отчётливее, чем вчера. – Доброе утро, – сказала я платью. – Как спалось? Платье не ответило, но мне показалось, что искра на секунду стала ярче. Или это солнце выглянуло из-за туч и отразилось в нитях. Или нет. Я надела напёрсток. Он привычно потеплел на пальце, и я вдруг поняла, что без него уже как-то... пусто. Неправильно. Будто часть меня отсутствует. – Ты смотри, привязываюсь, – сказала я напёрстку. – Это тревожный звоночек. Он, как всегда, промолчал. Я взяла иглу и принялась за работу. Трикотаж-милано – ткань капризная, но напёрсток творил чудеса. Игла скользила как по маслу, стежки ложились ровные, с одинаковым натяжением. Я поймала ритм и ушла в работу с головой. Сначала правый рукав – раскрой, смётка, первая примерка на манекене. Сидит. Левый – то же самое. Магнитные фиксаторы спрятала в подгибку, чтобы не топорщились. К обеду оба рукава были готовы. Я отошла на шаг и придирчиво осмотрела манекен. Платье сидело идеально. Плечевой шов – ровный, окат – круглый, без единой морщинки. Я не могла поверить, что это сшила я. Нет, правда – четыре года учёбы, и ни разу у меня не получалось так с первого раза. – Ты кто? – спросила я у платья. – И что ты сделал с моими руками? – Ань, ты с кем разговариваешь? – раздался папин голос из коридора. – С манекеном! – крикнула я. – Он лучше слушает, чем вы! Папин смех было слышно даже через закрытую дверь. Я сняла платье с манекена и надела на себя – просто чтобы проверить, как ткань лежит на живом теле. Застегнула молнию, поправила плечи и подошла к зеркалу в коридоре. Из зеркала на меня смотрела другая я. Та же самая – и другая. Плечи расправлены, подбородок поднят, в глазах – спокойная уверенность, которой у меня отродясь не было. Я стояла в платье, которое ещё даже не закончено, и чувствовала себя так, будто могу всё. Защитить диплом. Открыть бизнес. Управлять межмировым ателье. Не спать трое суток и всё равно выглядеть свежей. Это был баф. Теперь я знала точно. Платье давало уверенность – ту самую, которой мне вечно не хватало перед показами, перед комиссией, перед Сашкой, перед жизнью. Спокойную, ровную, без эйфории и дрожи. Я – есть, я – на своём месте, я – справлюсь. Я сняла платье осторожно, как музейный экспонат, и повесила обратно на манекен. Руки чуть подрагивали, но не от страха – от восторга. – Работает, – прошептала я. – Реально работает. Из кухни донёсся папин голос: – Ань, ты там живая? Обедать будешь? – Иду! – крикнула я. За обедом мама снова покосилась на меня: – У тебя глаза горят. Ты там не переутомилась? – Нет, – я честно улыбнулась. – Просто всё получается. Даже лучше, чем я думала. – Это хорошо, – папа подлил мне супа. – А то я помню, как ты на третьем курсе рыдала над перекошенной юбкой. – Па-ап! – А что? Было дело. Вся в слезах, с булавками в руках, кричала, что ткань тебя ненавидит. – Ткань правда меня ненавидела, – я рассмеялась. – Это был полиэстер. Он всех ненавидит. – А сейчас что за ткань? – спросила мама. – Шерстяной креп с шёлком. Благородная, слушается. – Дорогая, наверное? – Я накопила. И вообще, для диплома можно. Мама кивнула, но я видела, что она всё ещё присматривается ко мне. Слишком заметная перемена. Слишком быстрая. «Светишься». Может, и правда. Я допила чай и поспешила обратно в кладовку, пока не начались новые расспросы. До вечера я возилась с накидкой из тафты. Это была самая эффектная часть коллекции – переливчатая, шуршащая, с драматичным подолом. Тафта – ткань сложная: кроить только по долевой, швы заглаживать через проутюжильник, иначе будет блестеть некрасиво. Но напёрсток справлялся. Я даже не удивилась, когда строчка легла идеально с первого раза. В семь вечера позвонил Сашка. – Ты живая? – спросил он. – Целый день дома просидела? – Ага. Шила. – В воскресенье? Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? – А что такое «отдыхать»? – Забыл, с кем разговариваю, – он хмыкнул. – Может, выйдешь? Дождь кончился, воздух офигенный. Я глянула в окно. Вечернее небо очистилось, фонари отражались в мокром асфальте. Воздух и правда должен быть хорошим – осенний, свежий, с запахом листвы и бензина. – Давай. Только быстро, завтра пары. – Как скажешь. У подъезда через пять минут. Я натянула джинсы, свитер, замотала шарф. Сняла напёрсток и оставила на тумбочке – палец приятно ныл после целого дня работы. Браслет оставила на запястье. Сашка заметит. Придётся врать. – Я гулять! – крикнула я в коридор. – Сашка? – отозвалась мама. – Он. – Привет ему. Долго не гуляйте, завтра пары. – Хорошо, мамочка. Я выскочила за дверь и сбежала по лестнице. Сашка ждал у подъезда в своей неизменной косухе. Увидел меня – улыбнулся широко, с ямочкой на левой щеке. – Ну привет, затворница. Как там твоё платье? – Платья, – поправила я. – Их три в одном. Рукава готовы, накидка в процессе. – Три в одном? Это как швейцарский нож, только для моды? – Примерно. Утром офис, днём ланч, вечером коктейль. И всё одно платье. – Круто, – он присвистнул. – Я бы такое купил. Ну, если бы был девушкой. – Ты бы в нём был неотразим, – я пихнула его плечом. – Ой, да ладно. У меня и так всё отлично с чувством стиля, – он продемонстрировал свою косуху, которая третий год трещала в плечах. – Видишь? Классика. – Вижу. Классика «я не могу расстаться с этой курткой, потому что мы вместе пережили сессию». – Две сессии! – он поднял палец. – Не недооценивай наши отношения. Я засмеялась. Мы пошли по аллее, мимо мокрых скамеек и голых деревьев. Под ногами хрустели листья – жёлтые, красные, бурые. Осень в Москве была поздней, холодной, но сейчас, после дождя, воздух казался чистым и прозрачным, как стекло. Сашка болтал про свой проект – они писали какой-то сложный код для умного дома, и он всю неделю воевал с багом, который прятался в трёх строчках. Я слушала и смеялась в нужных местах, и это было так... нормально. Так по-человечески. А потом он заметил браслет. – О, обновка? – он кивнул на моё запястье. – Не видел раньше. – Ага. Купила в том же антикварном, где напёрсток. – Красивый. Серебро? – Вроде да. – Можно глянуть? Я протянула руку. Он осторожно взял моё запястье, повертел браслет, потрогал камень. – Прикольный. Камень холодный, хотя ты его носишь. Странно. – Ну, металл, – я повторила мамину версию. – Серебро всегда холодное. – Может, и так. Идёт тебе. Загадочная такая штучка. – Я теперь вообще загадочная, – я убрала руку и улыбнулась. – Сначала напёрсток, теперь браслет. Скоро буду ходить вся в серебре и говорить загадками. – Буду ждать, – он усмехнулся. – Когда начнёшь говорить загадками, я запишу. Для истории. Мы прошли ещё немного и остановились у фонаря. Сашка вдруг замолчал и посмотрел на меня – серьёзно, без обычной улыбки. – Ань, у тебя правда всё нормально? – Ты сегодня какая-то... не знаю. Бодрая. Очень бодрая. Обычно ты после выходных выползаешь уставшая, а тут – сияешь. – Может, я просто выспалась? – я пожала плечами. – Может, – он кивнул, но по глазам было видно: не поверил. Мы постояли молча. Ветер качал голые ветки, где-то вдалеке лаяла собака. Сашка взял мою руку и сжал – тепло, надёжно. – Если что – ты знаешь, я рядом, – сказал он тихо. – Знаю, Саш. – Вот и хорошо. Он проводил меня до подъезда, и мы попрощались. Я поднялась в квартиру, тихо закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Из гостиной слышался телевизор – родители смотрели какой-то фильм. Мама тихо смеялась, папа комментировал сюжет. Всё было как обычно. И в то же время – совсем по-другому. Я зашла в кладовку. Платье висело на манекене, и золотистая искра в нём горела ровно, как ночник. Я подошла ближе и провела ладонью по ткани. Тепло. Спокойствие. Уверенность. – Ты будешь первым, – сказала я платью. – Первым платьем с бафом. И ты поможешь мне на защите. Я знаю. Искра мигнула – или мне показалось. Я легла спать. Камень на браслете был тёмным, но я знала: скоро он засветится. А пока – можно просто выдохнуть. Просто порадоваться, что воскресенье было тихим. Просто быть Аней Корсаковой, которая любит шить.