Текст книги "Берег мечты"
Автор книги: Виктория Гиррейру
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)
Глава 4
Феликс, довольно потирая руки, вспоминал визит Ливии на фабрику. Девушка задержится, и не на одну неделю. Обещание, данное сыну, он выполнил, теперь нужно срочно готовить следующий этап. Феликс призвал к себе Эриберту и распорядился, чтобы тот сообщил всем его помощникам о приглашении на обед.
– В субботу, – уточнил он. – Отказов не принимаю. Приглашение равно приказу. Я жду Отасилиу, моего адвоката, Эпифанию, моего заместителя, тебя, моего главного помощника, Алешандре, моего сына, и жену Адму.
– Так точно, всем сообщу, – пообещал Эриберту.
– Сыну и жене не надо, они и так в курсе, – улыбнулся Феликс.
Приглашение префекта застало Отасилиу врасплох. В субботу они с Амаполой праздновали в своём загородном доме годовщину их свадьбы, пригласили гостей, закупили вина ц лакомства. Они как раз заканчивали украшать дом, когда по мобильнику позвонил Эриберту.
– Надо ехать, – озабоченно сказал Отасилиу. – Дети, если хотят, могут остаться здесь.
– А кто будет встречать наших друзей, скажи мне, пожалуйста, – возмущённо поинтересовалась Амапола. – Может быть, наши дети?
– Я расстроен не меньше тебя, дорогая, – отвечал Отасилиу, – но ничего не могу поделать. Ты сама понимаешь, всё, что у нас есть, мы имеем благодаря Феликсу. Я не могу ни отказаться от приглашения, ни перенести его на другой день.
– А годовщину нашей свадьбы переносить можно?! – продолжала возмущаться Амапола.
– У нас впереди целая жизнь, устроим торжество на следующий год, – с примиряющей улыбкой пообещал Отасилиу. – У префекта тоже, видимо, что-то очень важное. Иначе он не стал бы так внезапно нас собирать. Успокойся, пожалуйста, дорогая.
– Я спокойна, – зловеще произнесла Амапола, – и я в бешенстве.
Раздражение не оставляло Амаполу и в городе. Стоило ей вспомнить, что её лишили праздника, она готова была бить тарелки и кричать во весь голос. Ведь для праздника она приготовила такое потрясающее платье! Так мечтала в нём появиться! И не сомневалась, что будет самой эффектной, самой необыкновенной женщиной. Больше всего на свете Амапола любила быть в центре внимания. Ради этого она готова была на всё. Но её оставили, как маленькую девочку, без сладкого, и она была вне себя. Со своей яростью Амапола боролась при помощи тренажёра, и если бы этот велосипед двигался, то она, наверное, была бы уже на краю света.
Когда Амапола увидела в окно Дулсе, сестру Отасилиу, которая шла по дорожке, ей сразу стало намного легче. Она искренне любила Дулсе и рада была повидать её.
Дона Дулсе, организовавшая бесплатную школу для детишек нижнего города, с большим трудом добывала для неё деньги. Классы родители отремонтировали своими силами, но откуда взять парты? Их так не хватало. И всегда была нужда в учебниках, в тетрадях… Дулсе, молодая энергичная женщина, обивала пороги богатых домов, вела беседы с любым, кто мог оказать помощь, и рано или поздно хоть что-то, да получала. Предпраздничная пора оказалась очень удачной: рыбаки устроили ей сюрприз, на перепавшие от префекта деньги они купили парты. Дулсе сияла. Заглядывала в классы и не верила своим глазам – неужели дети больше не будут сидеть на полу? Неужели и у них всё будет как в настоящей школе? Узнав, что Амапола вернулась в город, она отправилась к ней, поделиться своей радостью. Заодно она хотела узнать, как дела у племянника Фреда. Да и племянницу Ану Беатрису она давно не видела.
Едва речь зашла о Фреде, Амапола стала делиться своим беспокойством. Нет-нет, дело не в судебных издержках, дело в его влюблённости. Похоже, Фред влюбился в ту самую девчонку, которую сбил. Его постоянно не бывает дома, он вечно торопится, вечно занят.
– А мне кажется, что влюблённость – это самое прекрасное состояние, – покраснев, заметила Дулсе.
– Самое прекрасное состояние для взрослых людей – это любовь, – решительно заявила Амапола. – Ты, Дулсе, должна взять свою судьбу в собственные руки. Когда мужчина не может решиться и сделать первый шаг, этот шаг делает женщина!
– Что ты имеешь в виду? – спросила Дулсе, краснея ещё гуще.
– Я имею в виду твои взаимоотношения с Родригу. Я прекрасно вижу, что ты любишь его. И уверена, что он любит тебя. Поэтому, ты должна просто-напросто его поцеловать. Поверь, он ответит тебе, и ты поймёшь, что твоя любовь взаимна. А он поймёт, что хочет поцеловать тебя ещё раз. Ты согласна со мной?
Дулсе застенчиво улыбнулась:
– Мне непросто сделать этот шаг, но, похоже, я решусь на него.
За кофе они обсуждали учебные перспективы в колледже Аны Беатрисы. Каникулы подходили к концу, и девочке предстояло снова жить в общежитии.
– Я вижу, она стала гораздо самостоятельнее, – сказала Дулсе.
– Самостоятельность в жизни всегда пригодится, – согласилась Амапола.
Вскоре Дулсе начала прощаться, из ума у неё не выходил совет Амаполы, она только о нём и думала.
Амапола пошла, проводить Дулсе, довела её до двери, и на крыльце подняла какую-то книжонку. Присмотревшись, она переменилась в лице. На обложке была изображена Роза Палмейрау, её соперница, бывшая невеста Отасилиу, которую Амапола никак не могла ни простить ему, ни забыть! Сколько ни убеждал Отасилиу жену, что Роза осталась в далёком прошлом, что невестой она была задолго до того, как они познакомились У Амаполой, несчастная женщина оставалась безутешной. Стоило возникнуть этой несчастной тени, как весь лад в семье Отасилиу пропадал. Вот и сейчас, едва только Амапола поняла, что ей подбросили книжку, прославляющую в стихах Розу-Справедливость, как стали называть её после подвига, она потеряла и покой, и душевное равновесие. Кроме боли и обиды, ничего больше для неё не существовало. Мало ей было одного горя, к нему прибавилось и второе. Такого груза она не могла выдержать!! Амапола со скорбным видом прошествовала в свою спальню и задёрнула шторы.
Переменился в лице и Отасилиу. увидев свою любимую женщину в таком состоянии. Он попытался развеять её скорбь, предложив «прогулку», которые они так любили совершать в своей уютной постельке. Но Амапола решительно отвергла это предложение, сказав замогильным голосом:
– Секс в нашем доме отменяется. Отправляйся на тренажёр.
Отасилиу дар речи потерял, услышав о такой страшной каре. А главное за что? Он не скрывал, что когда-то был влюблён в Розу. Но она так и не стала его женой. С тех пор прошло столько времени. А если быть совершенно точным, прошла целая жизнь. Он её счастливо прожил с Амаполой, они родили двоих детей, и было совершенно непонятно, почему прошлое должно отравлять настоящее? Отасилиу горько было видеть свою дорогую Амаполу страдающей из-за пустяков.
– Радость моя, опомнись, – попробовал урезонить её Отасилиу. – Забудь о Розе и посмотри на меня.
– Ты ничего не понимаешь! Удар мне нанесли в моём собственном доме, в моей крепости. Мне негде укрыться. Меня некому защитить.
– Но на тебя никто не нападает, – возразил Отасилиу.
– На меня напала тоска от одного вида этой ужасной женщины с пистолетом и кинжалом, которая может появиться в любую минуту и разрушить моё счастье.
– Своё счастье ты разрушаешь сама. И не только счастье, но и здоровье. Нельзя лежать пластом и ничего не есть.
– А я буду!
– Это были последние слова Амаполы, она замолчала и промолчала целую ночь, а потом целый день. Весь дом ходил на цыпочках из-за болезни мамы, Отасилиу не слезал с тренажёра, но домашние средства мало чему помогали.
– Не обратиться ли к доктору Родригу? – спросил сам себя вслух Отасилиу, крутя изо всех сил педали тренажёра.
– Не стоит, – отозвалась вошедшая в спортивный зал Дулсе. – Он прекрасный человек, но он… – Глаза её наполнились слезами.
– Умер? – в ужасе спросил Отасилиу.
– Для меня – да, – сказала Дулсе и заплакала.
– Бедная девочка. – Отасилиу слез с тренажёра и обнял Дулсе. – Иди к Амаполе, думаю, вы поймёте друг друга.
Дулсе поднялась в спальню, присела на край кровати и рассказала, как она последовала совету невестки, и что из этого вышло.
– Я сама во всём виновата, я потеряла терпение, не стала дожидаться благоприятного момента, – начала она. – Я пришла, когда в коридоре сидело множество народа, и прошла прямо в кабинет. Я видела, что он рад мне, как всегда, порадовала его школьными новостями, а потом поцеловала… Знаешь, Амапола, у меня до сих пор голова начинает кружиться, как только я вспоминаю этот поцелуй.
– У него, я думаю, тоже, – предположила Амапола.
Перед лицом таких событий она не могла оставаться безучастной, приподнялась и даже села на кровати.
– А потом он мне сказал, что любит меня… как друга…
– Что за разгильдяй и размазня! – возмутилась Амапола. – Да как он смеет!
– Вот он и сказал, что не смеет, что я потом всё оценю по достоинству и буду ему благодарна, и опять предложил мне свою дружбу.
– Мне кажется, ты ею сыта по горло, – мрачно сказала Амапола.
– Я готова дружить с ним до самой смерти.
– От дружбы дети у тебя не появятся, и не так уж много времени у тебя осталось, чтобы их родить. Может, ты заведёшь себе нормального, полноценного мужчину и тогда уже со спокойной совестью будешь дружить с доктором?
– Мне всё-таки показалось, что он полноценный, – снова покраснев, пролепетала Дулсе.
– Тогда тебе придётся уложить его с собой в постель, – свирепо сказала Амапола.
– Но ты же против секса, дорогая. – Отасилиу всунул голову в дверь спальни.
– Я против секса с Розой Палмейрау, – отчеканила Амапола.
– Но я в жизни с ней не занимался ничем подобным, – замахал руками Отасилиу.
– Так вот, почему ты до сих пор вздыхаешь по ней! – грозно упрекнула мужа Амапола.
Отасилиу даже возражать не стал, только горестно развёл руками, призывая сестру в свидетельницы творящейся несправедливости.
Но втайне он был рад тому, что жена не лежит пластом, уставившись в потолок. Он заторопился вниз на кухню и распорядился, чтобы ужин приготовили повкуснее, вполне возможно, в нём примет участие и хозяйка. Он был рад, что Амапола немного пришла в себя уже сегодня, потому что завтра, в день годовщины их свадьбы, он был вынужден оставить свою ненаглядную одну и отправиться на обед к префекту.
Для Эпифании приглашение на обед было не меньшей неожиданностью, обычно префект не баловал её подобным вниманием. Но субботний день был у неё свободным, и она с готовностью дала согласие.
– Мне кажется, ты поднимаешься всё выше и выше, – сказал Деодату, её муж и брат Эриберту.
Если были на земле абсолютно несхожие люди, то это были Деодату и Эриберту. Насколько Эриберту был жесток, настолько Деодату мягок. Эриберту рвался к власти и богатству, Деодату был человеком домашним и скромным.
Эпифания стала помощником префекта, когда Феликсу понадобилась поддержка женщин. Она была женщиной необыкновенно деятельной. Её магазин «Скобяной рай», где продавались гвозди и всевозможные инструменты, знали все жители нижнего города. И не только знали, но и любили. В своей семье Эпифания вела все дела, а её муж занимался хозяйством. Сделав ставку на Эпифанию, Феликс не ошибся. Поддержку женщин благодаря ей он получил, но и Эпифания увлеклась общественной деятельностью. Деодату и тут поддержал её, окончательно взяв на себя весь дом, хозяйство и двух их дочек, зато предоставив жене, возможность расти по социальной лестнице. Когда Эпифания стала вице-префектом, Деодату был горд. Ему было приятно, что не только он любит и уважает Эпифанию, но и все жители их города тоже. Гордился он и своими дочерьми. На его взгляд, обе они были красавицами.
Старшая, Мария ду Сокорру, недавно вышла замуж. Молодым выделили наверху комнату, и Эпифания решила, что они будут хозяйничать в магазине. Сокорринья и Алфеу проводили весь день в магазине, но никак не могли выучить, где какие лежат гвозди, шурупы и гайки. Не до гвоздей им было, они только и знали, что миловаться.
– А чьи это глазки? – слышался мужской голос.
– Твои, Фефеу, – отвечал женский.
– А ротик?
– Твой.
– А животик?
– Тоже твой.
Алфеу подарил жене платье, посмотрев на которое, младшая сестра Женезия зарделась и поджала губы. Наряд этот трудно было и платьем назвать, он едва прикрывал цветущие прелести Сокорру. Алфеу же, гордо поглядывая на жену, повторял:
– Красоту скрывать нельзя!
Женезия отводила глаза, но потом не выдерживала и принималась корить сестру за бесстыдство. Но та только смеялась в ответ. На полуголую Сокорринью заглядывались покупатели и забывали, за чем пришли. А она, зазывно хохоча, поглядывала на Алфеу, после чего, магазин закрывался на перерыв, и на нижнем этаже под спальней тряслась люстра. Женезия рада была бы убежать из дома, да куда? Вот когда дона Августа начнёт ремонт церкви, Женезия будет работать за четверых, за пятерых, будет пропадать там с утра до ночи, только бы не уподобиться своей сестре! Но церковь всё ещё стоит на запоре. И Женезия злилась на своих домашних, была раздражена и всем недовольна.
Эпифания только вздыхала, думая о дочках. Не занималась она ими. Ей было не до детей. Её одолевали общественные заботы. Зато отец обожал обеих, потакал им во всём, они и делали, что хотели… Но стоит ли об этом печалиться? Всё получилось совсем неплохо. Сокорринья могла и по рукам пойти с её-то наклонностями, однако нашла себе мужа, славного молодого человека. И Женезия, когда влюбится, поймёт сестру и смягчится сердцем. Все они тогда будут жить в мире, в доме будет тишь да гладь.
Ещё раз вздохнув, Эпифания прислушалась к перепалке, которая гремела за стеной. Добродетельная Женезия честила сестру и как только не называла её: и бесстыжая, и подстилка, и кошка драная! Эпифания покачала головой; бедная её девочка, святость из неё так и хлещет. Побыстрее влюбилась бы она, что ли!… Потом Эпифания взглянула на себя в зеркало. Выглядела она вполне достойно. Интересно, ради чего собирает их префект? Мысли её мгновенно улетели от домашних дел. Очевидно, речь пойдёт о празднике. Префекту понадобилась её помощь. Если говорить честно, то Эпифания была не слишком довольна деятельностью Феликса. Он думал больше о себе, чем о нуждах людей. Она прекрасно видела, сколько можно сделать полезного для города, но префект от всех её предложений отмахивался. Эпифания затаила в себе недовольство, за её улыбкой скрывалось нерасположение к префекту.
Феликс собрал гостей за столом и объявил им:
– На ближайших выборах я намерен выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата.
Известие произвело впечатление грома среди ясного неба. Все были поражены амбициями Феликса, прекрасно отдавая себе отчёт, насколько невелик их город. Баллотироваться от него в губернаторы было немалой дерзостью.
Однако Эпифания тут же подумала, что развернёт свои проекты по благоустройству, как только Феликс займётся собственной карьерой.
Отасилиу понял, что ему предстоит большая работа и надо будет к ней серьёзно подготовиться.
Эрибергу готов был послужить хозяину и заодно как следует нагреть руки, потому что денег никогда не бывает слишком много.
Алешандре понял, почему отец просил его остаться в Порту-дус-Милагрес.
– Мы сотрудничаем не первый год, я привык считать вас своей командой, – продолжил Феликс, насладившись произведённым эффектом. – Если кто-то из вас не готов меня поддержать, то пусть сообщит об этом сейчас.
Феликс сделал паузу, но команда не проронила ни слова.
– Тогда выпьем за наш успех и наше единство! – предложил Феликс.
Слуга тут же внёс поднос с шампанским.
– После праздника начинаем кампанию, – провозгласил Феликс, поднимая бокал.
Все выпили.
А после шампанского стали прощаться. Феликс задержал Эриберту и напомнил про Гуму: непокорную лошадку следовало приструнить. Он что-то тихо-тихо сказал на ухо своему подручному, и тот с улыбкой закивал в ответ.
Глава 5
Гума так надеялся на свой разговор с сеньором префектом о незаконных – да что там! – преступных действиях Эриберту, но никакого разговора не получилось. Феликс не пожелал с ним говорить. Мало того, и Алешандре посмел смотреть на Гуму свысока, потому что рядом стояла Ливия. Гума был в ярости. После чистых и нарядных улиц верхнего города он петлял по узким и грязным нижнего, но не замечал их. Его слепил гнев. Если бы не Ливия, при которой Гума никогда бы не позволил себе ввязаться в драку, он бы стёр в порошок самонадеянного юнца, позволившего себе слишком много! Но больше Феликса и Алешандре Гуму бесили Эриберту и собственное бессилие. С какого конца он ни брался за дело, ничего не сдвигалось с места. С тех пор как Эриберту, скупавший по приказу префекта рыбу у всех рыбаков, отказался брать её у Гумы и Франсишку, они оказались в тупике. Семье грозил голод.
Гума давным-давно не ладил с головорезом Эриберту и поначалу не слишком удивился его притеснениям, решив, что тот сводит с ним счёты. Ему и в голову не приходило, что Эриберту действует по приказу Феликса, которому встала поперёк горла независимость Гумы. Ведь отказавшись от предложенных Феликсом денег за спасение сына, этот рыбак оставил префекта должником! Гума не знал, что такие вещи власть имущими не прощаются. Им не нужны независимые и самостоятельные люди. Они либо пригибают независимых к земле, либо выживают с насиженного места. Гума не знал, что после того, как он приходил к Феликсу с жалобой на его подручного, префект не только порадовался этим жалобам, но и отдал Эриберту очередное распоряжение, которое поставило рыбака в ещё худшее, безнадёжное положение.
А Гума тем временем успокоился. Он спускался вниз, в просветах между домов ему посылало привет сверкающее море, и вдруг его осенила счастливая мысль: они с дядей Шику будут отдавать свою рыбу другим рыбакам, а те будут продавать её Эриберту и отдавать им деньги. Мысль была настолько проста, что Гума рассмеялся. В порту он переговорил с друзьями-рыбаками, и все они охотно обещали помочь. Гума повеселел. Разговор с Феликсом ни к чему не привёл, но выход был найден.
Гума был уверен, что на спасительную мысль навела его, конечно же, Еманжа. И он заторопился домой с доброй вестью, желая порадовать дядюшку и тётю, которые совсем было приуныли.
Мать Рикардину он поприветствовал на ходу, но она остановила Гуму.
– Я бросила камушки, – сказала она, – и Еманжа назначила день, в который ты станешь её оганом. В день, когда префект устроит свой праздник, у нас тоже будет праздник, только совсем другой.
Верхний и нижний города отличались не только своим достатком, уровнем образованности, но и религией. На горе стоял католический храм, тот самый, который так хотела отремонтировать и украсить к празднику префекта дона Эвжения, а под горой размещалась обитель всемогущей богини моря Еманжи, которую чтили все рыбаки, их жёны и дети. Только ей они молились, только у неё просили помощи. Все самые важные в их жизни события освещала золотоволосая морская богиня. Среди своих поклонников Еманжа выбирала себе огана, человека, который пользовался её особой милостью, и этот человек до конца своей жизни был самым почитаемым на причале. На этот раз оганом должен был стать Гума. Мать Рикардина – настоятельница обители богини Еманжи – давно знала, что Гума находится под особым покровительством морской богини, и вот теперь богиня сама назначила день торжественной церемонии посвящения в оганы, предупредив, что в этот день будет много разных событий, не только радостных, но и печальных.
Гума поблагодарил мать Рикардину за известие. Он с детства чувствовал, что богиня моря благоволит к нему. Море было для него родной стихией. И рыбаком он был удачливым. Наверное, неслучайно именно он спас Алешандре и Ливию. Всё это были знаки благоволения Еманжи, и он всегда от души благодарил её за доброту к нему.
После встречи с матушкой Рикардиной мысли Гумы потекли совсем по другому руслу. Он направился к статуе Еманжи, поклонился ей, поблагодарил и сказал:
– Матушка! Пошли мне жену, которую любил бы я, и которая любила бы меня! Я хочу прожить свою жизнь с любимой женщиной. Помоги мне, всемогущая и милосердная!
Он молился морской богине, а перед глазами у него стояла Ливия. Первый раз в жизни он встретил девушку, которая вызывала в нём восхищение, уважение и… и желание тоже. Гума знал, что был бы самым счастливым человеком, если бы Ливия позволила ему быть с ней рядом. Но знал он и другое – им никогда не быть вместе. Они принадлежат разным мирам. Он из нижнего города, она из верхнего. Поэтому он не понимал, зачем она встала на его пути. Сам он не искал с ней встреч. Эти встречи могли принести им обоим только боль. И поэтому он молил Еманжу послать ему ту, кого он мог бы полюбить, с кем мог бы прожить хорошую добрую жизнь и вырастить детей. Он ладил с морем, с ветром, со всеми природными стихиями. Ладил он и с рыбаками. Они уважали его, даже спрашивали совета, несмотря на молодость. Но с людьми верхнего города он почему-то не ладил. Они были какими-то другими. Может быть, из-за того, что чтили не Еманжу, а слушались совсем другого бога? Да нет, боги тут нипричём. Все боги милосердны, справедливы и учат добру. Дело в людях. Но, наверное, Гума был слишком молод, он не мог понять, почему богатые так не любят бедных, почему относятся к ним презрительно и высокомерно. Вполне возможно, и Ливия не считает его за человека. Но убедиться в этом Гума не хотел. Ему было бы это очень больно.
Утешив стариков, пообещав, что завтра они с Шику непременно избавятся от наловленной рыбы, Гума отправился на пляж. Он любил сидеть на тёплом песке и любоваться лунным светом, чудесными волосами Еманжи, которые она распускала по ночам. Каково же было его удивление, когда он увидел медленно идущую вдоль кромки моря Ливию. Ошибиться он не мог. Ливия была единственной на свете. Неужели Еманжа ответила на его моление и посылает ему новый знак?
Гума подошёл к Ливии, поздоровался и встретил отчуждённый, неприязненный взгляд. А ведь только утром она смотрела на него совсем по-другому, тогда в её глазах тоже загорелись радостные огоньки.
– Что случилось? Я тебя чем-то обидел, Ливия? – с беспокойством спросил Гума. – Мне казалось, что мы можем быть друзьями. Или ты тоже считаешь грязью простых рыбаков с причала?
– Причём тут грязь, рыбаки! Что за глупости! – сердито заговорила Ливия. – Да, я чувствовала к тебе симпатию, мне тоже казалось, что мы можем бьггь друзьями, но больше я так не думаю. Эсмералда мне всё о тебе рассказала. Я шла, чтобы извиниться за недоразумение на фабрике и действительно прошу у тебя за него прощения, но относиться к тебе по-прежнему не могу!
Брови Гумы поползли вверх.
– Какое к тебе отношение имеет разговор на фабрике? Почему ты должна просить за него прощения? Или ты уже префект, и я должен был обратиться к тебе? – улыбнулся Гума, чем рассердил Ливию ещё больше.
– Оставь своё ёрничество! Если ты надеешься пленить меня своим остроумием, то напрасно. Я очень благодарна Эсмералде, она…
– Да что же такого интересного рассказала тебе Эсмералда? – прервал её Гума с неподдельным любопытством.
– Она мне рассказала о тебе всё, – отрезала Ливия. – Рассказала, что ты не пропускаешь ни одной юбки, что все девушки с причала побывали у тебя на катере. Что вы с Эсмералдой жених и невеста.
– Интересно, как же Эсмералда-то ухитрилась в невесты попасть, если я всех девушек пропускаю через свой катер и ни на ком не собираюсь жениться?
– Не знаю! – с той же резкостью ответила Ливия и осеклась, уставившись на Гуму.
Гума хохотал, пытался остановиться, но начинал смеяться снова. Наконец, успокоился.
– Я тоже не знаю, как она попала в невесты, да ешё мои, – сказал он. Пойдём, спросим у самой Эсмералды. Заодно я надеру ей уши, чтобы не болтала всякой глупости. Надрал бы и тебе, Ливия, за то, что готова слушать всякую чушь. Спроси любого – здесь, на пляже, на причале, в городе, – есть у меня невеста или нет, бегаю я за девушками или не бегаю. Ничего дурного ты обо мне не услышишь. Поэтому тебе нечего опасаться дружбы со мной.
Гума так искренне хохотал и говорил так доброжелательно, что не поверить ему было невозможно. Лицо Ливии посветлело. Но зерно сомнения, зароненное Эсмералдой, всё-таки не исчезло. Обольстители всегда очень искренни, милы, обаятельны… А иначе они и не обольстители! Если говорить честно, то Ливия и сама не ожидала, что её так огорчат откровения Эсмералды. После них ей вдруг стало так больно, так горько! Неужели и этот человек, смелый, отважный, мужественный, в действительности оказался совсем не таким?…
И всё-таки Ливия улыбнулась, хотя в её улыбке сквозило недоверие.
– Ливия, если бы я обманул тебя, Еманжа бы меня не простила, – очень серьёзно и проникновенно сказал Гума.
Ливии так захотелось ему поверить. Захотелось, чтобы мир вокруг стал счастливым и светлым. Она обвела глазами пляж, в лунном свете всё мерцало, переливалось. «Я как будто внутри картины, моей любимой картины, которая называется «Пляж влюблённых», – внезапно пронеслось в голове у Ливии.
– Гума, – тихо окликнула она.
– Ливия, – так же тихо отозвался Гума.
Они стояли и смотрели в глаза друг другу, а вокруг всё тонуло в лунном мерцающем свечении.
На следующий день стоило Ливии прикрыть глаза, как ей снова чудилось удивительное свечение. А потом начинало казаться, что и сама она светится. Работа у неё в этот день спорилась.
«Если так и дальше пойдёт, я всё сделаю даже раньше, чем предполагала», – радовалась она про себя.
Когда она оторвалась от расчётов, то увидела, что просидела над ними несколько часов кряду.
– Как же я проголодалась, – проговорила она, потягиваясь, и отправилась на кухню. Там сидела плачущая Кирина.
– Что случилось? – испугалась Ливия, забыв про голод. – Тебя тётушка обидела? Рассчитала?
– Да не может меня ваша тётушка рассчитать, у неё денег нет, – сквозь слёзы улыбнулась Кирина. – У меня рука болит. Надо бы к доктору Родригу пойти…
– Так в чём дело? Сейчас и пойдём! Я тебя провожу! – Ливия помогла Кирине встать и двинулась к выходу. Потом всё-таки вернулась и прихватила кукурузную лепёшку.
Пока Ливия с Кириной сидели очереди, они узнали все новости нижнего города. Потом Кирина вошла в кабинет Родригу, а Ливия, сидя в коридоре, невольно прислушалась к взволнованному женскому голосу за стеной. Услышав имя Гумы, она стала прислушиваться ещё внимательнее. И узнала много интересного. Оказывается, рыбаки берут у Эриберту в кредит горючее и расплачиваются за него в конце месяца. Но на этот раз Эриберту отказал Гуме и в горючем. Тот разъярился и полез в драку. А Эриберту подал на него жалобу. Полицейские арестовали Гуму и посадили в тюрьму.
– Эриберту решил нас со свету сжить, – заключил плачущий женский голос. – Если с нами и Гумы не будет, совсем пропадём.
Ливия не выдержала и побежала узнать подробности происшествия. Так она познакомилась с Ритой, тёткой Гумы, и узнала обо всех несправедливостях, которые творит Эриберту.
«Я этого так не оставлю, – подумала Ливия. – Справедливость должна восторжествовать». Она попросила Риту дождаться Кирину, сказала, что скоро вернётся, и побежала прямиком к дому Геррейру.
Феликс был изумлён поздним визитом Ливии, и её взволнованным видом.
– Вы ведь не потерпите, чтобы совершилась несправедливость, – задыхающимся голосом начала Ливия и торопливо пересказала всё, что узнала о Гуме.
Феликс сам приказал Эриберту подать жалобу, он был доволен результатом начавшейся травли и очень мягко стал объяснять Ливии, что подобные инциденты не в его компетенции. Также он говорил, что не хочет дискредитировать Эриберту, опытного человека, который на протяжении многих лет прекрасно справляется со своими обязанностями, избавляя префекта от необходимости заниматься ещё и дрязгами причала.
– Там живут грубые, неотёсанные люди, моя дорогая, – продолжал Феликс, – я бы только и разбирал дела о мордобоях, если бы занимался населением нижнего города. Но я предпочитаю заниматься школами и больницами. Нужно заботиться о детях рыбаков, они должны вырасти другими. А взрослых иногда и в тюрьме полезно подержать для острастки. Да и что такого страшного – провести ночь в тюрьме? Тюрьмы у нас замечательные. К тому же я думаю, этот парень не в первый раз там сидит, привык.
Феликс с удовольствием наблюдал, как менялось выражение лица Ливии. Когда он сказал, что Гума не раз уже сидел в участке, на её лице отразились недоумение и даже что-то вроде брезгливости, но она, тут же, отвергла это предположение Феликса.
– Вы ошибаетесь, – сказала она, – я, наверное, неясно выразилась. Речь идёт о Гуме, человеке, который спас меня и Алешандре. Из-за двух совершенно незнакомых людей он бескорыстно рисковал своей жизнью! Сейчас он несправедливо оказался в тюрьме. Мы перед ним в долгу!
Чего-чего, а житейского опыта и знания людей у Феликса хватало. Он видел, что юношеский максимализм Ливии, возможно, переломить, только лишившись её доверия, а это не входило в его планы. Он хотел сделать девушку своим союзником.
– В тюрьме не оказываются несправедливо, Ливия. Но ты права: мы в долгу перед этим рыбаком, и я попытаюсь выручить его немедленно.
Телефонный звонок Эриберту Феликс сделал из кабинета:
– Магистральная линия с Гумой остаётся прежней. Но из тактических соображений освободи его.
– Всё в порядке, Ливия, – сообщил он, вернувшись в гостиную. – Думаю, что через час или полтора ваш спаситель будет на свободе.
Феликс был вознаграждён благодарным сиянием синих глаз.
– Спасибо, Феликс! Я знала, что не ошибаюсь, считая вас чудесным человеком!
– Не стоит, Ливия. Ради тебя и Алешандре я готов на всё, знай это!
Они расстались очень довольные друг другом. Ливия вернулась в больницу, где её ждала Рита, и сообщила, что Гуму сейчас выпустят.
Весть об освобождении Гумы мигом облетела причал и собрала народ.
– Мы непременно отпразднуем его освобождение, – пообещал Бабау, – Я жду вас, приходите все.
Встречать Гуму собрались Родригу, Дулсе, все его приятели, Рита и Шику. Звали и Ливию, но она отказалась: время было позднее, а у неё много работы…
Ливия с Кириной вернулись домой и не видели, как радостно встречали рыбаки Гуму, для которого, было большой неожиданностью его освобождение.
– Ну, погоди, Эриберту, я сведу с тобой счёты! – провозгласил он.
Дулсе и Родригу переглянулись.
– Я предлагаю тебе съездить на несколько дней в Салвадор, – сказал Родригу, – иначе некого будет выбирать оганом. Вернёшься к празднику. Как ты на это смотришь?
Под давлением Риты и Шику Гума был вынужден принять предложение. Родригу даже взялся отвезти его. Ехать договорились на следующий день ранним утром. Гума уже знал, что освободила его Ливия, и ему очень хотелось знать, только ли из чувства благодарности?…
Об этом он и думал, сидя в машине рядом с Родригу, который терпеливо убеждал его в необходимости создать рыбацкий кооператив и взять в аренду рефрижератор.
