Текст книги "Два билета в никогда"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– И не подумаю.

– Не можешь простить ей, что она такая настоящая? Такая живая? Что она в тысячу раз лучше тех, кем ты себя окружила?

Ба снова захихикала. Странное дело, если в голосе у нее всегда слышится металл, то смех представляет собой полную противоположность. Он мягкий, складчатый и в то же время – неприятный, как кусок половой тряпки. Наверное, так Ба удобнее хлестать по лицу всех желающих.

– Ты уверен, что она – живая?

– В каком смысле?

Ответить Ба не успела. Чей-то голос вежливо и негромко окликнул ее:

– Белла Романовна?

– Фу ты черт! – Плечи Ба вздрогнули. – Я уже просила тебя, Карина. Не подкрадываться и не стоять у меня за спиной. Если ты не усвоишь этих элементарных вещей, нам придется расстаться.

– Простите.

– Что еще произошло?

– Звонил Печатников. Что-то срочное.

– Хорошо. Я поднимусь в кабинет.

Через секунду Ба как ветром сдуло. За ней, шаркая ногами, потянулся дядя Витя. А я еще некоторое время сидела в своем укрытии, ухватившись пальцами за стебель тростника. Интересно, куда подевались Ма с Папито? Почему не ищут свою лапочку-дочку?

– …Долго еще будешь прятаться?

Голос, раздавшийся где-то совсем близко, заставил меня вздрогнуть.

– Я знаю, что ты там. Вылезай.

Карина Габитовна сидела в том же кресле, в котором до того сидела Анечко-деточко. Включив миниатюрный, размером с половину авторучки фонарик, она посветила мне в лицо.

– Вам неясно было сказано? – щурясь от света и обмирая от собственной наглости, процедила я. – Будете подкрадываться – вылетите с работы.

– А чем занималась здесь ты?

– Не ваше дело, – огрызнулась я. – Чем бы не занималась – меня точно не уволят. Сами понимаете. Уберите свет.

Карина Габитовна недовольно хмыкнула, но фонарик все же отключила.

– Тебя искали родители, – примирительно сказала она.

– Да.

– Мне кажется, имеет смысл вернуться к ним.

– Сама решу, что делать.

Снежный свет, идущий от окна, падал на лицо робота-андроида, нисколько не смягчая его. Даже странно, что Карина Габитовна может двигаться бесшумно: с такими физическими данными она просто обязана издавать скрип и лязг при ходьбе.

Я все пялилась и пялилась на нее, пока в роботе-андроиде что-то не щелкнуло. Клянусь, я слышала этот щелчок! Он запустил в недрах Карины Габитовны неведомую мне реакцию, и ее губы раздвинулись в подобии улыбки:

– Я не враг, Аня.

– Я знаю. Вы – никто.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. А улыбка, кажется, стала еще шире.

– Нам пора. Или ты собираешься здесь ночевать?

– А если так – то что? Это мой дом.

– Боюсь, ты ошибаешься.

Секунду назад она еще сидела в кресле – и вот уже нависает надо мной, ухватив рукой за плечо. Хватка у Карины Габитовны железная.

Я и пискнуть не успела, как она уже подталкивала меня к выходу из сада. Сопротивляться этому было неразумно – черт его знает, что написано у робота-андроида в инструкции по эксплуатации? Вдруг он обязан аннигилировать объект при малейшем противодействии?

– Странное у вас имя, – сказала я, когда мы вырулили в коридор.

– Ты полагаешь?

– Ну, Карина – еще куда ни шло. Даже красиво. А Габитовна – это что такое?

– Отчество, – коротко ответил робот-андроид. – Если оно тебя смущает, можешь звать меня Карина.

– А можно я буду звать вас КарГа? Такой… сокращенный вариант от имени и отчества…

Выпалив это, я остановилась и пристально посмотрела на Карину Габитовну. В тайной надежде, что у робота-андроида перегорят предохранители и он задымится.

Но возгорания не произошло.

– Тогда я буду звать тебя маленькой сучкой. Ты не против?

– Смущает слово «маленькая», – бестрепетно ответила я. – Не такая уж я маленькая, если разобраться.

– Ты права. Тогда просто – сучка.

Неизвестно, чем бы закончился наш разговор, если бы на горизонте не появилась Ма. Она стояла в холле, уже облаченная в пальто и застегнутая на все пуговицы. В руках Ма держала мою куртку.

Нас выперли, ага. Кто бы сомневался.

В прошлом году мы ночевали здесь, в гостевых комнатах, и уехали на следующий день с утра. Теперь, после моих показательных выступлений, никто даже не подумал оставить «Анатолия-Софью-Анну-Артёма», несмотря на снегопад, приближающуюся ночь и плохую дорогу. Представляю, что успела наговорить родителям Ба, прежде чем Ма застегнула пальто на все пуговицы.

Нет, не представляю.

– Сколько можно ждать тебя, Анна! – Ма прожгла меня взглядом.

Анна. Ого. Всё серьезно.

– Уже уезжаем? – Я постаралась придать своему голосу беспечность. И даже наивность, свойственную Анечко-деточко периода кукольного дома и воскресных катаний на карусели в «Диво-острове».

– Да. Марш в машину.

Затем Ма повернула голову в сторону робота-андроида, и голос ее смягчился:

– Спасибо, что нашли ее… э-э…

– Карина, – подсказал робот. И, слегка подтолкнув вперед, прошептал мне в затылок: – Прощай, сучка.

– Ага. Прощайте, – так же шепотом ответила я. – Думаю, больше не увидимся.

* * *

Первые полчаса мы ехали в полном молчании. Папито за рулем, Ма – рядом с ним, на пассажирском сиденье, а мы с Тёмой – сзади. Тёма давно уже спал в своем детском кресле, а я слушала музыку в наушниках.

По обыкновению последних полутора лет – испанскую.

С тех пор, как от Из нет вестей, я учу испанский, да.

¿Por qué? ¿Por qué no estás aquí? – грустили «Почилл» и Жанаина,

Почему, почему тебя здесь нет?

Эти слова я написала тебе.

Почему? Ведь ты нужен мне.

Слушай!

Я пою тебе эти слова.

Забывшись, я даже стала подпевать «Почиллу», в том месте, где «мое одиночество – это ты». И пришла в себя только тогда, когда Ма перегнулась через сиденье и стала дергать меня за полу куртки.

– Совсем уже? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, отчеканила она.

– Подумаешь… Уже и спеть нельзя.

– Поражаюсь твоей наглости, Анюта. Сотворить такое, а потом песенки распевать? Ты хоть знаешь, сколько стоил этот проклятый фарфор?

– Как алмаз «Граф Орлов»? – предположила я.

– Господи ты боже мой! – Ма судорожно приоткрыла рот, как будто ей не хватало воздуха, а потом обратилась за поддержкой к Папито: – Ты только посмотри на эту засранку! Она еще и издевается. Подожди, доберемся до дома.

Призрак офицерского ремня встал передо мной в полный рост.

– Только не пряжкой, – сказала я.

– Что?

– Пряжкой бить не надо.

– Вот и что прикажешь с ней делать, дорогой?

Папито молчал. Ма вздыхала и раздувала ноздри, но тоже молчала. Так мы проехали еще минут пять, а потом…

– По-моему, это было круто! – Папито ударил ладонью по рулю. – Нет, это было просто здорово!

И засмеялся. Сначала тихо, как будто про себя. А потом – все громче и громче. Через пару мгновений он уже ржал в голос. Ма посмотрела на него со страхом. Затем страх сменило недоумение, но в конечном итоге заулыбалась и она.

– Нет, Сонь, это была фантастическая сцена, разве не так?

– Да я вообще очумела. – Теперь Ма тоже смеялась, вторя Папито.

– Жаль, не засняли эту феерию!

– Нужно было все там разнести к чертям!

– К чертям, точно!

– И шторы поджечь! – веселилась Ма.

– И высадить пару стекол! – веселился Папито.

– И скрутить краны!

– И сорвать в ванной занавеску!

– И… и выбросить телек с третьего этажа! На голову ее охраннику! – Воображение Ма заработало с бешеной скоростью.

Они никак не могли остановиться, предлагая все новые способы расправы с ненавистным домом Ба. А я пыталась припомнить, когда видела своих родаков такими отчаянно-веселыми. Пыталась – и не могла.

Отсмеявшись, Ма всё-таки вспомнила о том, что родители не должны поощрять детский вандализм.

– Но на будущее учти, Анюта, – согнав с лица улыбку, сказала она. – Крушить посуду, поддаваясь неконтролируемым импульсам, – последнее дело. Ты уже взрослая и должна держать себя в руках. Обещаешь мне?

– Я постараюсь, Ма. Только думаю, что в следующий раз нам поставят бумажные тарелки.

– И всучат пластиковые вилки, – поддержал меня Папито.

– Да ну вас! – снова улыбнулась Ма.

Мы проехали еще немного, и когда в своем кресле зашевелился и открыл глаза Тёма, Папито неожиданно съехал на обочину. И выключил двигатель.

– Что случилось, дорогой?

Ма коснулась плеча Папито, и он накрыл ее руку своей ладонью:

– Снег.

– Снег, – зачарованно повторила Ма.

– Выйдем ненадолго? Подышим воздухом?

Не дожидаясь ответа, он выбрался из машины и прошел чуть вперед. А затем спустился с обочины вниз – туда, где простиралась снежная целина. И, стоя почти по колено в снегу, помахал нам рукой:

– Идите сюда!

Мы с Ма подхватили Тёму и спустя пару минут присоединились к Папито, который уже успел подготовиться: первые три снежка полетели в нашу сторону. Мне удалось увернуться, но Ма оказалась вовсе не такой ловкой: снежок угодил ей в плечо.

– Значит, так? – крикнула она. – Ну, держись, злодей!

И началось невообразимое!

Забрасывая друг друга снежками, мы валялись в снегу, и неизвестно, кто веселился больше: радостно визжащий Тёма или радостно визжащая Ма. Или Папито, оглашающий окрестности львиным рыком.

Я люблю вас, семейка придурков!

Да, именно так я и думала в те минуты: я люблю вас, чуваки, и как же я счастлива, что вы – это вы, никто другой!

А потом, среди этого падающего с неба счастья вдруг возникло какое-то щемящее чувство потерянности… Ну да, я потеряла что-то важное. Которое ничем не заменить – ни любовью других людей, хоть бы их и было сто пятьсот миллионов. Ни очками 3-D, ни куриными богами, ни самолетами, ни новогодними елками, ни тоннами свежего и мягкого снега – такого белого, что он даже синий.

Я потеряла что-то важное.

Кого-то.

Мне нужно было крепче держать её за хренову кожаную куртку, может быть, тогда бы она не уехала?..

Нет.

Нет-нет-нет.

Она отдала бы мне эту куртку – и всё равно ускользнула. «Нравится куртка?»

Нравишься ты.

Я лежала в снегу, и сверху тоже падал снег и касался моего лица легкими и нежными пальцами. А потом в наушниках зазвучал Ману Чао. Я знала, что он зазвучит. Я ждала его.

Который час, сердце моё?

(оставайтесь у радиоприемников)

(12 ночи в Гаване, Куба)

(11 ночи в Сан-Сальвадоре, Эль Сальвадор)

(11 ночи в Манагуа, Никарагуа)

А где же Буэнос-Айрес, Аргентина? Где, я вас спрашиваю? И сколько сейчас там – одиннадцать? Двенадцать?..

Мне нравятся самолеты, мне нравишься ты

Мне нравится путешествовать, мне нравишься ты

Мне нравится утро, мне нравишься ты

Мне нравится ветер, мне нравишься ты

Мне нравится мечтать, мне нравишься ты

Мне нравится море, мне нравишься ты

Что я буду делать? Не знаю

Что я буду делать? Я уже не знаю

Что я буду делать? Я потерян

Который час, сердце моё?

Мне нравятся мотоциклы…

О, Локо! Я скучаю по тебе, красавчик, amigo, как же мне не хватает тебя!..

Мне нравятся мотоциклы, мне нравишься ты

Мне нравится бежать, мне нравишься ты

Мне нравится дождь, мне нравишься ты

Мне нравится возвращаться, мне нравишься ты

Мне нравится марихуана, мне нравишься ты

Мне нравится кокаин, мне нравишься ты

Мне нравится гора, мне нравишься ты

Мне нравится ночь, мне нравишься ты

Что я буду делать? Я потерян

Который час, сердце моё?..

Анечко-деточко – противник наркотиков, а в остальном Ману Чао прав.

Я просто запомню это. И закрою главу, которая никогда не будет написана. Которая не войдет в мой роман, состоящий пока только из четырех глав. А будут еще пятая, шестая и девятнадцатая – на радость Котовщиковой, которая считает, что «Нюсипусик – гений» ☺☺☺ .

Имя героини я оставлю прежним, хотя теперь это не имеет никакого значения.

Лети, как снег, Из. Падай, как снег.

Я отпускаю тебя.

Спасибо за тринадцать и тридцать один – мой самый счастливый год. Он нарисован на салфетке из «Макдоналдса» и обведен красной помадой. Ужасно вульгарной, безвкусной, но тебе идет. Надеюсь, что и китам она понравилась.

И всему полуострову, название которого я не запомню ни за что. Хотя… Теперь можно. Вальдес. Полуостров Вальдес.

Я отпускаю тебя, Из.

Лети, падай.

Осталось только зафиксировать время падения. Время полёта.

Который час, сердце моё?

– …Ух ты черт! – раздался где-то вдалеке голос Папито. – Уже полдевятого! Ну и дали мы гари! Сворачиваемся, ребятишки! Анюта?

– Я здесь, пап! – бодро крикнула я. – Уже иду!

Прощай, Изабо.

* * *

– …Слишком экстремально. Это, конечно, твой свободный выбор, – осторожно говорит Ма.

Я так и чувствую, как внутри себя она замерла «солдатиком» и вытянула руки по швам – лишь бы не задеть меня. Ничем не ущемить мой свободный выбор.

– А тебе нравится, дорогой?

– Ну… Имеет право на существование – Папито дипломатичен даже больше, чем обычно. – Почему нет?

– Просто хотелось бы узнать… – Каким бы ни был «солдатик», он все равно мечтает стать генералом от психоаналитики. – Почему именно этот цвет? Черный?

– Просто так. – Я пожимаю плечами. – Захотела покрасить волосы – и покрасила.

– По-моему, твой естественный цвет не так уж плох. Редкий каштановый оттенок…

– Редкий? Не смеши, Ма.

– А… что говорит Настя Котовщикова?

С Котовщиковой мы больше не друзья, гори в аду, Котовщикова! ☹☹☹

Гори в аду! После того, как ты сдала мои мотобайки с ружьями «Кригхофф» нескольким мудакам, а те – раззвонили о недописанном романе по всему классу. Кое-кто из мудаков даже распечатал отдельные куски, где упоминались марихуана и кокаин. Почему это до сих пор не дошло до классной – непонятно. Но наверняка когда-нибудь дойдет и Ма снова придется лететь в школу и тушить пожар.

Теперь меня дразнят писакой.

И это – самое невинное из определений.

– Котовщиковой нравится. – Я лаконична.

– Не знаю… В этом есть что-то тревожаще-субкультурное.

– Ну, и с каких пор ты против субкультуры как проявления индивидуальности, Ма?

– Нисколько не против. – Ма делает круглые глаза. – Скажи, Анюта… Ты… эмо?

– Что? – Теперь уже я округляю глаза. – Эмо?

– Ну, да… Или как это называется?

– Успокойся. Я не эмо и даже не фотографирую свое отражение в зеркале. И вообще… Эмо как субкультура уже не актуально. Лет пять как. Я просто покрасила волосы. Это эксперимент. Вот и всё.

Единственный, у кого мой новый облик не вызывает вопросов, – урод Старостин.

Враги и друзья – это одни и те же люди.

Кто это сказал? Я не помню.

Мы с уродом сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга.

– Посмотри на меня, – говорю я.

– Я смотрю.

Он мог бы не произносить этого. Его глаза преследуют меня повсюду. На переменах, на уроках и после уроков. Когда бы я ни обернулась, я натыкаюсь на его взгляд. Я не знаю, как давно это началось. Может, это и не заканчивалось никогда – даже в те времена, когда он разбил мне нос. Тогда урод Старостин легко шел на сближение, вторгаясь в мое личное пространство: в основном чтобы взорвать его, наводнить страхом, посеять панику. Теперь Старостин не приближается больше чем на три метра.

Или на два.

Этого расстояния достаточно, чтобы рассмотреть его: надо же, уроды тоже меняются. У него синие растерянные глаза (а какие были раньше?), смешно торчащие в разные стороны темные волосы (а какие были раньше?), прямой нос (а раньше у него был нос или нет?), четко очерченные припухлые губы и ямочка на подбородке. И еще одна – на щеке: она вылезает из укрытия только тогда, когда урод Старостин улыбается.

Долгое время я не подозреваю о ее существовании.

Урод провожает меня из школы домой. Провожает, конечно, громко сказано: он плетётся позади, держа всё ту же дистанцию – два или три метра. Иногда я вижу его на противоположной стороне улицы. И почти всегда – возле дома. Стоит только выглянуть в окно, и наткнешься на урода, сидящего на лавочке с самым независимым видом.

Кого ты хочешь обмануть, Старостин?

Кого убедить в том, что часами сидеть на скамейке в десятиградусный мороз – удовольствие выше среднего?

Когда столбик термометра опускается еще на два градуса, я решаюсь. Набросив куртку, я выскальзываю из квартиры, спускаюсь вниз и оказываюсь на улице. Старостин, не ожидавший моего появления, затравленно смотрит на меня.

– Старостин? – Я стараюсь придать своему голосу некоторую долю укоризны.

– Новикова? – Едва шепчет замерзший как цуцик Старостин.

– Какого хрена, Старостин? Что тебе от меня нужно?

– Ничего.

– Ничего? Точно?

– Ничего.

Два или три метра – расстояние ни о чем, преодолеть его можно за секунду. Странно, что урод Старостин до сих пор этого не понял. Приблизившись к нему вплотную, я кладу руки ему на плечи и изо всех сил вдавливаю рот в старостинское ухо.

– А может быть, чего? Может быть, вот этого?..

Мой рот, пропахав щеку урода, на секунду замирает у его губ, а потом я целую.

Я.

Целую.

Старостина.

Это очень странное ощущение. Сначала я не чувствую ничего, кроме холода, как если бы прислонилась к заиндевевшему стеклу. Но очень быстро холод начинает отступать, и – где-то в эпицентре столкновения наших со Старостиным губ – возникает что-то похожее на циклон. Ну да, это циклон. С ураганным ветром, разрядами молний и штормовым предупреждением по всему побережью.

Интересно, как это выглядит с земной орбиты?..

Отстранившись от Старостина, я заглядываю ему в лицо. Глаза урода закрыты, мокрые ресницы дрожат – и когда они успели отрасти настолько, что занимают полщеки?

Ну, почти.

Невозможно понять, улыбается Старостин или морщится от нестерпимой боли. Я пытаюсь отстраниться, но ничего не выходит: урод держит меня за куртку мертвой хваткой.

– Нравится куртка? – спрашиваю я.

– Нравишься ты, – выдыхает он.

Неизвестно каким образом мы оказываемся в подъезде. Но это – правильное решение, самое логичное: в подъезде намного теплее, чем на улице. К тому же Старостин прислонил меня к батарее отопления и со всех сторон окружил собой. Я и двинуться не могу, чтобы не наткнуться на руки Старостина, свитер Старостина, старостинский пуховик. Один циклон сменяет другой, придумывать им все новые и новые имена нет никакой возможности.

– Ялюблютебя, люблютебя, – безостановочно шепчет Старостин, тычась ресницами мне в лоб и висок. – Давно. Всегда.

Сэмпер Фай — всплывает в моем сознании.

ВСЕГДА ВЕРЕН.

Девиз морских пехотинцев, а Старостин как раз и похож на морского пехотинца. Высокий (выше меня почти на голову), широкоплечий, длиннорукий. Девчоночьи ресницы несколько выбиваются из образа, но и с ними можно справиться. Обрезать ножницами, в конце концов. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. И Старостин улыбается в ответ.

Наконец-то я вижу ямочку на его правой щеке, выползшую из укрытия.

– Ялюблютебя…

Такова суть морского пехотинца. Один поцелуй – и он сражен.

– Расскажи мне о полуострове Вальдес, – шепчу я.

– Что? – шепчет Старостин.

– Ты же готовил доклад об Аргентине.

– Когда?

– Сто лет назад.

– Я не помню. Но если тебе нужно… Я могу…

– Не нужно, Старостин. Проехали.

Год, в котором мне все ещё пятнадцать, проходит под знаком циклонов, ураганов, девятибалльных землетрясений и цунами. Это – глобальные потрясения, но есть и локальные: в виде торнадо, выброса вулканического пепла и техногенных катастроф. Можно подумать, что всему виной Старостин, но всему виной – я. Мы почти не расстаемся, и единственное, чего он хочет… чего хотел бы – чтобы я стала его девушкой. Официально, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вроде – сидеть за одной партой, обниматься на переменах, целоваться на тусовках и зависать дома друг у друга под предлогом подготовки реферата по информатике.

Знакомство с родителями, ах-ха-ха!

Конечно, это не единственное, чего хочет Старостин, хотя он никогда не признается в остальном. Но к большему, чем поцелуи (мы целуемся постоянно, мы намотали на поцелуях сто пятьсот миллионов часов), – я не готова. Старостин согласен подождать. Давно. Всегда.

Старостин согласен на все – даже на то, чтобы об отношениях урода и писаки не пронюхали классные мудаки.

– Ну, и что ты думаешь делать дальше? – спросила я в первый вечер, стоя у подъездной батареи.

– Любитьтебя.

– Тогда не стоит посвящать в наши планы посторонних.

Старостин мог бы работать контрразведчиком. Агентом под прикрытием. Кротом, угнездившимся в ЦРУ или даже в госдепе. Когда я публично огребаю очередную порцию дерьма от почитателей моего таланта, он не вмешивается. Хотя его синие глаза темнеют до фиолетового, а руки сами по себе сжимаются в кулаки.

Костяшки старостинских пальцев такие белые, что даже синие.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай. Акустическая версия.

– Это неправильно, – рычит Старостин, обнимая меня в очередном подъезде. – Я им всем морды набью, сволочам. Я их по стенке размажу.

– Нет. – Я глажу Старостина пальцами по подбородку. – Ты обещал. Ты не должен вмешиваться.

– Но почему? Почему?

– Считай, что это эксперимент.

– И как долго он продлится?

– Не думаю, что долго. Они сами отвянут. Вот увидишь.

– Ялюблютебя…

Довольно часто мы ходим в киношку, но никогда не садимся на указанные в билетах места. Я кормлю Старостина поп-корном из рук, а когда гаснет свет, мы забрасываем ноги на передние кресла. Как какие-нибудь ковбои или боссы мафии. Когда мне не нравится поворот сюжета, я свищу в два пальца, и старостинские губы тут же оказываются поблизости от моих губ.

– Ты… Ты просто улётная!..

В свете, идущем с экрана, я наблюдаю за кадыком Старостина – как он судорожно дергается от избытка чувств. И все не могу решить, кто же там, внутри? Кит? Электрический скат, воздушный змей, древесная лягушка?..

Именно кит, ничто иное.

Мы упиваемся тайными свиданиями. Старостин, которому поначалу не очень нравилась идея скрывать наши отношения от всех, окончательно втянулся. Случайно соприкоснуться пальцами, пока классные мудаки заняты своими делами; столкнуться взглядами в районе школьной столовой; уйти порознь, чтобы через пятнадцать минут встретиться на платформе метро «Горьковская» и сесть в разные вагоны – в этом есть что-то по-настоящему офигенное.

Улётное ☺☺☺.

Но и в разных вагонах мы не выпускаем друг друга из виду. Наблюдаем друг за другом сквозь двойные стекла и улыбаемся. Наш метро-трип заканчивается на «Удельной»: достаточно далеко от Петроградки, чтобы встретить кого-то из одноклассников. И поэтому мы безнаказанно влипаем друг в друга, когда поднимаемся по эскалатору. Я становлюсь на ступеньку выше и обнимаю Старостина за шею, и ерошу волосы у него на затылке. А он щекочет мне ухо своим бесконечным ялюблютебя. Ялюблютебя заключено во все старостинские истории, гораздо менее интересные, чем история полуострова Вальдес. Но они все равно нравятся мне.

Они прикольные.

Гораздо менее прикольно выглядит разговор с Ма. Он начинается с традиционного:

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Анюта?

Ну почему этот вопрос всегда застает меня врасплох?

– Смотря о чем ты хочешь спросить. Если о школе…

– Тетя Лера…

– Откуда же мне знать про тетю Леру? Это ведь твоя подруга, а не моя.

– Тетя Лера видела тебя на Удельной.

Упс. Интересно, что делала на Удельной Калерия Витольдовна Пицек? Её дурдом находится совсем в другом районе города.

– Это исключено, – твердым голосом говорю я. – Что я могла забыть на Удельной? Подумай сама.

– Она видела тебя в метро. С каким-то мальчиком. Вы поднимались по эскалатору. И не просто поднимались, а…

– Что? Не пугай меня.

– Вы обнимались, – наконец выпаливает Ма. – И… он тебя целовал.

– У тети Леры больное воображение.

– Не думаю. Она успела хорошо рассмотреть тебя и мальчика. И говорит, что он похож на… э-э… юного Марлона Брандо. Прямо вылитый.

Тут на лице Ма появляется мечтательное выражение, а я тупо думаю о том, что не мешало бы нагуглить юного Марлона Брандо. Кажется, это актер.

– Кажется, это актер?

– И очень хороший. Не то, что нынешние маловразумительные статисты. – Лицо Ма становится еще мечтательнее. – Он играл в «Крестном отце».

– Ну, супер. Если когда-нибудь увижу Марлона Брандо на Удельной, обязательно попрошу автограф.

– Не передергивай, Анюта. Просто скажи мне правду.

– Я ни с кем не целовалась ни на каком эскалаторе.

– Выходит, Лера ошиблась?

– Скорее всего.

На лице Ма отражается борьба чувств. Она отчаянно хочет поверить мне – и не может. Ее веснушки темнеют, как бывает всегда в минуты душевного волнения, а глаза увлажняются.

– Ну, хорошо, – наконец произносит она. – В принципе этот разговор должен был состояться рано или поздно. Тебе пятнадцать лет…

– И скоро будет шестнадцать, – в тон добавляю я.

– Да. Самое время для… первой влюбленности. Я в твои годы… Ого…

– Избавь меня от подробностей, Ма.

– Я хотела сказать, что тоже влюблялась напропалую. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе об этом.

– Когда-нибудь с удовольствием послушаю. Но я не влюблена.

– Это случится…

– Рано или поздно, ага.

– Да-да… Естественно, возникают совершенно новые ощущения, с которыми бывает трудно справиться.

– Какие же?

Веснушки на лице Ма делаются еще темнее.

– Я имею в виду влечение. Сексуальное влечение.

Видимо, из-за страстей по Марлону Брандо Ма все забыла. Она уже несколько раз пыталась поднять тему подросткового секса, но ввиду отсутствия прямой угрозы всякий раз отступала. Теперь же намерена проиграть диск до конца.

– Ага. – Мое невнятное мычание лишь подзадоривает Ма.

– И потом, есть еще такая вещь, как гиперсексуальность. Она в большей степени свойственна мальчикам…

– Почему же, некоторые девочки иногда дадут сто очков вперед любому мальчику.

На Ма жалко смотреть. А в наполненных слезами глазах явственно читается тоска по офицерскому ремню. Надо как-то прекратить эту пытку и отвести, наконец, Ма от эскалатора на Удельной.

– Если ты хочешь спросить… э-э… есть ли у меня… э-э… ну, ты жжешь, Ма… интимные отношения…

– Я не настаиваю… – Ма смотрит на меня не мигая.

– Мой ответ – нет. Это правда.

– Я просто призываю тебя к осторожности, Анюта. Как говорится, люби, люби, но не теряй головы.

– Не переживай. Я уже прочла в Интернете, как не потерять голову.

– Иногда с тобой бывает так сложно, детка…

– Ты справишься. – Кажется, мой голос прозвучал ободряюще. – Все будет хорошо. Я же твоя дочь.

– Это меня и пугает.

Я обнимаю Ма, чувствуя, как ее покидает напряжение. Но не до конца, что-то еще мучает ее.

– И все-таки…

– Тетя Лера ошиблась, Ма. Да у нее и со зрением давно не все в порядке, разве нет?

– Что правда – то правда. – Вздох облегчения. Наконец-то! – У нее минус пять.

– Вот видишь.

– Но если ты встретишь Марлона Брандо…

– Ни за что его не пропущу.

Душевное равновесие Ма восстановлено, но теперь я гораздо более осторожна, чем раньше. Мы со Старостиным резко меняем вектор движения и теперь катаемся по ветке в противоположную сторону – до метро «Московская». И садимся в маршрутку, и отправляемся в сторону Пулково, смотреть на самолеты. Иногда мы пристраиваемся в хвост очереди, идущей на посадку на какой-нибудь рейс.

Чаще всего это оказывается очередь на рейс в Буэнос-Айрес. С пересадкой где-то в Европе, но сути дела это не меняет. Добраться до Аргентины можно в любой момент.

– Почему Аргентина? – недоумевает Старостин.

– Не вся Аргентина. Полуостров Вальдес.

– Почему он?

– Киты. Я хочу посмотреть на китов.

– Офигеть! Я тоже хочу посмотреть на китов. Возьмешь меня с собой?

– А ты – возьмешь меня с собой?

– А ты?..

– А ты?..

– Давно. Всегда.

Ялюблютебя выгибает спину, наполовину выскакивает из воды, бьет огромным хвостом, оставляя после себя тучу прохладных брызг. Мне нравится смотреть на ялюблютебя.

Старостин считает, что я полна сюрпризов – и каждый новый сюрприз круче предыдущего. Последний из них я приберегаю на начало осени, и мой личный морской пехотинец снова сражен. Теперь уже – окончательно и бесповоротно, хотя и до этого было окончательно и бесповоротно. Давно. Всегда. Ничто не может оторвать Старостина от Анечко-деточко, попроси я отдать за меня жизнь – он бы сделал это не задумываясь.

Но такая жертва мне не нужна, достаточно осознания того, что она может быть принесена. Это придает сил двигаться дальше.

– Посмотри на меня.

Мы сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга. Обычно мы сидим рядом, крепко обнявшись, но сегодня – особенный случай. И «Макдоналдс» особенный, с ним определенно что-то связано. И я бы обязательно вспомнила – что, но сейчас занята совсем другим. Я вытягиваю правую руку в направлении Старостина и слегка растопыриваю пальцы.

– Посмотри на меня.

– Я смотрю.

Он тоже вытягивает руку осторожно касается моих пальцев кончиками своих. Старостинская рука чуть подрагивает, и я чувствую, как от соприкосновения под кожей разливается особенное покалывающее тепло.

– Скажи… Готов ли ты совершить что-то серьезное ради кого-нибудь? Совершить непоправимое?

Кадык Старостина дергается, но теперь я точно знаю, что за ним ничего нет. Даже завалящей древесной лягушки.

Давным-давно я украла его сердце. Кем бы оно ни было.

– Готов, – шепчет Старостин, и его ярко-синие глаза темнеют до фиолетового. – Ты сама знаешь. Ради тебя.