Текст книги "Два билета в никогда"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

И всякий раз появление Хавьера застает людей врасплох. Всякий раз! Карга – исключение, лишь подтверждающее правило. Как назвала ее Аня? – андроид? Все так и есть: опция «поставить лайк» в роботах-андроидах не предусмотрена.

– Хавьер Дельгадо. Мой друг.

Настоящий, а не какая-нибудь пустотелая тыква-горлянка.

– Анна. Моя племянница.

– Анна, – повторил Хавьер.

Приблизившись к девочке, зачарованно смотревшей на него, он сделал то, что делал всегда, когда перед ним оказывалась женщина: с легким поклоном поцеловал ей руку. В этом жесте не было никакой нарочитости, все вышло совершенно естественно. Затем таким же естественным образом Анина рука переместилась в область сердца Хавьера Дельгадо, ненадолго задержавшись на надписи «Puerto Piramides» и, кажется, даже погладив ее.

– Твоя племянница – настоящая красотка, Алехандро. Я рад, что она появилась. Я рад, что появился хоть кто-то. Уже подумал даже, что Новый год мы проведем одни. В обществе той ужасной женщины.

– Которую ты тоже назвал красавицей? – не удержался Саша.

– О, это всего лишь дань вежливости. Как ты думаешь, она поняла это?

– Думаю, ей все равно. Она робот. Андроид. Так утверждает Анна.

– Это хорошая шутка. И я обязательно оценю ее. После того, как мы перекусим. Ужин здесь подают в номера?

– Ужин будет позже. Но если вы хотите есть… Я могу проводить вас на кухню.

Это сказала Аня.

Поначалу Саша даже не понял, что она ответила Хавьеру на испанском. А поняв, несказанно удивился и от удивления снова перешел на русский.

– Ты говоришь по-испански?

– Поко-поко.

Чуть-чуть.

Красивая девушка красиво лжет. Или просто кокетничает. На то, чтобы говорить так, как говорит Аня – мягко интонируя, чуть сглатывая окончания слов и не ошибаясь ни в одной глагольной связке, Саше потребовалось много лет. К тому же его поддерживала языковая среда. А что поддерживает его полную сюрпризов племянницу?

– Где ты научилась так хорошо говорить?

– Аудиокурс из тридцати уроков. А еще я люблю Ману Чао[15]15
  Французский музыкант испанского происхождения.


[Закрыть].

* * *

…Эльви оказалась полной противоположностью Карине Габитовне. При желании они могли бы составить комический дуэт или отправиться на борьбу с ветряными мельницами в качестве новоявленных Дон Кихота и Санчо Пансы. Маленькая, похожая на шар, эстонка и вела себя сообразно шару: она с такой скоростью летала по кухне, что в какой-то момент даже Саша испугался: вдруг она оторвется от пола и зависнет под потолком?

На вид Эльви около было шестидесяти, говорила она с сильным акцентом, но больше молчала. Прежде чем поприветствовать вломившуюся на кухню делегацию (к Хавьеру, Саше и Ане в самый последний момент присоединилась Женька), она пристально рассмотрела каждого по отдельности. А потом изрекла:

– Чэ-эрти нэрусс-ские?

– Испанцы, – подтвердила Аня.

– Но не все, – уточнил Саша. – Вы не видели здесь кота?

– Про кота слы-ышала. Но не ви-идела.

Функции переговорщика взяла на себя юная любительница испанского:

– Они хотят есть. Перекусить по-быстрому до ужина.

– Не-экогда мне этим заниматься. Вон холодильник. В холодильнике колбаса. Ма-асло на столе. Хлэ-эб в корзине.

Дав указания, Эльви отвернулась к плите, все конфорки которой были заняты кастрюлями и сковородками. В них что-то шипело, скворчало и булькало, от них тянулся умопомрачительный запах трав и специй. И Эльви не просто умело дирижировала всем этим хором звуков и запахов: она священнодействовала.

В перерывах между поклонением конфорочному алтарю эстонка с крейсерской скоростью отплывала к большому, размером с бильярдный, столу и проворно нарезала овощи для салата. На столе поменьше ее ждали стейки и вырезка, а на самом маленьком – рыба. Из всего рыбного разнообразия Саша сумел идентифицировать щуку, красных морских окуней и сибас. Быстрота и ловкость эстонского воздушного шара завораживала, и он совсем выпустил из виду своих спутников. А когда обернулся к ним, то увидел, что Хавьер, позабыв о наспех сочиненном бутерброде, так же восхищенно следит за Эльви. А обе предоставленные сами себе девушки разговаривают. Их беседа выглядела необязательной и светской, но когда дело дошло до Сан-Себастьяна, родного города Эухении, Саша насторожился.

– Вы живете в Сан-Себастьяне? – кротким голосом спросила Аня у Женьки.

– Я там родилась.

Эй, осторожнее на поворотах, кьярида!

– Значит, вы басконка?

Осторожнее, осторож…

– Эм-м… Да.

– Но говорите на кастильяно?

Девчонка свободно владеет классическим испанским, об этом Саша узнал пятнадцать минут назад. А прямо сейчас откроется еще одна, вполне закономерная для юного полиглота вещь: она еще и лопочет по-баскски. Языке, который похож на кастильяно примерно так же, как сам Саша похож на кота Мандарина. Что будет делать Женька, если Аня захочет попрактиковаться еще в эускара? [16]16
  Самоназвание баскского языка.


[Закрыть]

– Да.

– А почему? Вы же басконка.

– Из-за Алекса. – Женька непринужденно рассмеялась. – Он и испанский-то с трудом выучил. Так что мучать его другими языками я не собираюсь.

– А мне нравятся языки. Дадите мне пару уроков?

– Прямо сейчас?

– Ну… как-нибудь. – Аня пристально посмотрела на Женьку.

Женька ответила ей таким же пристальным взглядом:

– Как-нибудь – обязательно.

– Саша красивый, – без всякого перехода сообщила его неугомонная племянница.

– Мне он тоже нравится.

– А вы ему?

– Надеюсь. Иначе… он не предложил бы мне стать его женой.

Напрасно он вытащил Женьку в Россию. Лучше было бы приехать сюда только с безмятежным, со всех сторон защищенным собственной исключительностью Хавьером Дельгадо… Нет. Это тоже не вариант. Лучше было приехать сюда одному.

Нет.

Лучше было вообще не приезжать. Встретить новый год в Аликанте, как он делал это все последние годы, за исключением трехдневной вылазки на Ибицу в позапрошлом. Пальмы, украшенные гирляндами, толпы народа на улицах, вино в пластиковых стаканчиках, двенадцать виноградин… Их необходимо съесть, пока часы отбивают двенадцать ударов, – и тогда твое желание исполнится. Так уж получилось, что желание у Саши было только одно – вернуться домой. Пусть ненадолго, но вернуться. Теперь, когда он вернулся, оказалось, что его дом не здесь. Там – в Аликанте. А здесь – только русская, давно забытая метель, за которой невозможно разглядеть лица тех, кого он любил когда-то, к кому был привязан. Любит ли он их по-прежнему?

Саша ни в чем не уверен.

– …А как вы с ним познакомились?

– Это долгая история.

Это – короткая история. Ее главное действующее лицо – бар «Blue and Green», где Женька работала официанткой. Собственно, она и сейчас там работает. Саша оказался в «Blue and Green» в не самый лучший момент жизни, ознаменованный крушением своей первой испанской любви. В тот вечер он напился и вдобавок забыл в баре сумку с телефоном, деньгами и документами. Дальше последовала ночь с дешевой и плохо организованной попыткой самоубийства: он набрал полную ванную воды и даже сумел забраться в нее, вот только ни лезвий, ни бритвы под рукой не оказалось. Саша так и заснул в ванной, а утром на пороге его маленькой квартирки на Крус де Пьедра появилась Женька с сумкой в руках.

И – осталась на трое суток.

Тогда она вытащила Сашу, спасла. Молча выслушивала его горячечный бред, вытирала сопли, крепко прижимала к себе по ночам. Вместе они справились с происшедшим, и, к чести Женьки, она никогда не напоминала ему о тех часах и днях, когда он был отвратителен: слаб, эгоистичен, несправедлив и жесток – к ней, прежде всего. Бессчетное количество раз он пытался выгнать Женьку, но хрупкое на вид растеньице, как оказалось, обладает мощным корневищем – такое не выкорчуешь. Впрочем, Саше и не хотелось. И никогда не захочется. Если уж жизнь так переменчива и насылает шторм за штормом – лучше заранее запастись якорем, чтобы удержаться на плаву.

Эгоизм чистой воды.

И Женькина любовь так же чиста, как Сашин эгоизм.

– …Расскажете ее, да? – не унималась Аня.

– Как-нибудь.

– А чем вы занимаетесь? Кроме того, что любите Сашу?

– Я работаю. Официанткой в баре.

– Да ладно. – Непонятно, чего в Анином голосе было больше – удивления или восхищения.

– Ты что-то имеешь против официантов, чикýля?

Ох, уж это знаменитое Женькино «чикуля», русское производное от вполне нейтрального испанского chica[17]17
  Левочка (исп.).


[Закрыть]. Оно не предвещает ничего хорошего для случайно попавшей под раздачу оппонентки. Будь-то торговка на рынке, обвесившая Женьку при покупке сельдерея, или цыганка с гипнотическими глазами, на дурик попытавшаяся спереть у нее кошелек. По-русски этот неологизм звучит довольно забавно. По-испански, как оказалось, тоже.

– Ничего. Это даже здорово, по-моему. Обязательно скажите об этом Ба. Ей не понравится.

– Почему? – удивилась Женька.

– Она плохо относится к обслуге… Э-э… так она называет, не я. Посмотрите потом на ее лицо, будет весело.

– По-моему, это глупо. А вовсе не весело.

– Ничего не поделаешь. Здесь полно глупых людей. И уроды найдутся, если хорошенько поискать.

Неизвестно, что бы еще наговорила Женьке Сашина, оказавшаяся такой общительной, племянница, если бы дверь на кухню не распахнулась и на пороге не появился Михалыч. От него валил пар, как бывает с человеком, попавшим из холода в тепло, а снег, плотно облепивший его шапку, тулуп и бороду, придавал сходство с Дедом Морозом из-под ёлки.

– Где Габитовна? – коротко рявкнул он.

– Кто-о ее знает. – Эльви пожала толстыми плечами и отвернулась к плите, продолжая что-то помешивать сразу в двух сковородках.

– Да что ж такое!.. Когда она нужна – век не сыщешь.

– А что случилось? – поинтересовался Саша.

– Случилось. Собак потравили. Я к вольеру подошел… Ну, значится, чтобы их выпустить… А они лежат. Дохлые.

Эльви так и не повернулась к Михалычу, лишь ускорила ритм: теперь за ее – и без того проворными – руками невозможно было уследить.

– Радуешься, поди, старая чухонка?.. Рад Яков, что пирог с маком?

– Ду-урак.

– Ты их терпеть не могла. Может, сама и притравила?

– Ду-урак, – снова повторила Эльви.

– Они ж никого к себе не подпускали. На меня и то скалились, а я им жратву ношу. Видать, в жратву яд и подмешали.

Для своей пейзанской бороды, общей косноязычности и видимой недалекости Михалыч оказался удивительно прозорливым. А Саша неожиданно рассердился на Аню и на ее своеобразное чувство юмора, которое позволило назвать кавказцев Петровым и Васечкиным.

Петров и Васечкин мертвы.

Звучит как название триллера, не сулящего ничего хорошего главным героям. Лучше бы псам было оставаться безымянными.

– Дурной знак, – ни к кому не обращаясь, пробормотала Женька. – Дурной знак.

– Вы понимаете русский?

Так он и знал. Так и знал, что этот вопрос настигнет Женьку рано или поздно. Неважно, кем он будет задан, но лучше… чтобы это не была Аня – чикуля, слишком внимательная для своего возраста, слишком цепкая. Но это была Аня. И теперь она смотрела на Женьку в упор. Странно, что известие о смерти псов не произвело на нее особого впечатления. А Женькина невинная фраза – произвела.

Петров и Васечкин мертвы, а теперь и Женька прокололась.

– …В общих чертах. – Сашина невеста из «Blue and Green» выдержала взгляд и даже позволила себе слабо улыбнуться, хотя обстоятельства к этому нисколько не располагали. – Что-то случилось с собаками, да?

– Их отравили.

– Ужасно.

– Ужасно глупо, – поправила Аня. – И смысла в этом ноль. Я же говорила. Здесь есть уроды. Вот они и активизировались.

Надо вмешаться, – решил про себя Саша. Если обе девушки углубятся в уродские филологические дебри – неизвестно, чем все закончится.

Известно чем.

Пришлые испанцы будут обвинены во вранье. Он, Саша, будет обвинен во вранье и клоунаде, а этого хочется меньше всего. Не сегодня, не здесь.

– Может быть, соседи постарались? – высказал предположение он.

– Нет тут никаких соседей, – тут же отозвалась Аня. – И забор пятиметровый. Взять можно только штурмом. И вообще… Я знаю, кто это сделал.

Все, кроме Хавьера, который пребывал в блаженном испанском неведении, как по команде обернулись к Ане. Даже Эльви на секунду оставила кастрюли без присмотра.

– Кто? – спросил Саша.

– Кто? – выдохнул Михалыч.

– Английский недоумок. Больше некому.

Напрямую обвинив Марика, Аня обвела присутствующих победительным взглядом. В нем было столько неприкрытого злорадного торжества, что Саша поежился:

– Зачем ему это нужно?

– Просто так. Потому что урод.

И сердце у него червивое. Так сказала Женька, которая никогда не ошибается в людях. Почти не ошибается, Саша – ее единственная ошибка.

– Ничего не бывает просто так, чикуля.

– Тебе виднее, чикуля, – парировала Аня Женькину назидательную фразу, тут же перейдя на «ты» – заносчиво и демонстративно. – Но с уродами все по-другому. Гадят по призванию.

– А они точно умерли, псы? – еще раз переспросил у Михалыча Саша. – Может быть…

– Околели. Сами сходите, посмотрите. Провожу.

– С ядом как-то не вяжется. Откуда ему взяться?

– Да есть у меня кое-какие химикаты в сараюшке, – помявшись, заявил Михалыч. – Летом садовых вредителей травлю. Габитовна, поди, расстроится. Она их взрослых взяла, натасканных. Того… Кучу бабок за них отвалила. Теперь вот новых покупать…

Никто, никто здесь не переживал о Петрове и Васечкине – живых существах. Эльви не любила их изначально, Аня была слишком увлечена своей ненавистью к «английскому недоумку» Марику, а Михалыч, сморщив узкий бугристый лоб, подсчитывал материальный ущерб.

Саше стало грустно и захотелось уйти.

– Что происходит? – наконец-то проявил себя Хавьер. – Кто-нибудь мне объяснит?

– Мелкие домашние неприятности, – солгал Саша. – Неважно.

– У него? – Cветлые глаза Хавьера остановились на Михалыче. – Русский национальный тип? Очень колоритно. Я бы хотел поговорить с ним.

– Прямо сейчас?

– Когда неприятности улягутся.

– Поговорите лучше со мной, Хавьер. – К способности Ани немедленно переключаться еще нужно было привыкнуть. – Я тоже – русский национальный тип.

– Хавьер – писатель, – пояснил Саша. – И национальные типы – его конек.

– Писатель. Ух ты.

– Ну, не пугай девушку, Алехандро. Книга пока только одна. А вообще, я преподаю теорию литературы в Аликантийском университете.

– Вы там познакомились с Сашей? В университете?

– Нет. – Хавьер Дельгадо послал Ане самую лучезарную из своих улыбок. – Мы познакомились на Ибице. А потом оказалось, что живем в одном городе. Забавно, правда?

– Правда.

Саша на секунду испугался, что вновь обретенная и не в меру любопытная племянница начнет делать подкоп под Ибицу и под Аликантийский университет заодно. Где еще учиться отпрыску интеллигентной и состоятельной семьи, как не в университете? Но правда состоит в том, что он не учился ни в одном университете ни дня. Он работает механиком в тойере[18]18
  Автосервис (исп.).


[Закрыть] у поляка Рафала, а до этого подвизался в яхт-клубе, присматривая за яхтами, а до этого развозил пиццу, а до этого мыл овощи в китайском ресторане и одно лето провел на пляже в качестве штатного спасателя. В самом начале знакомства Женька пыталась пристроить его официантом в «Blue and Green», но он с треском провалил испытательный срок: слишком рассеянный, слишком бестолковый, вечно скучающий. Обслуживает так, как будто делает клиенту большое одолжение. И путает счета. Правда, целый семестр он исправно ходил на лекции Хавьера Дельгадо, но учебной части факультета ничего об этом неизвестно: Саша посещал занятия в частном порядке.

Из этих лекций он не запомнил ничего, кроме имени – Карлос Руис Сафон. Сафон – любимый писатель Хавьера Дельгадо. А Хавьер Дельгадо – любимый писатель Саши.

– И о чем ваша книжка? Я бы хотела ее прочесть.

– Не думаю, что тебе понравится. Она… грустная.

– Она о любви, – поправил Хавьера Саша.

– Это одно и то же, – сказала Женька.

– Всегда? – озадачилась Аня.

– Почти.

– Почти.

– Почти.

Их голоса сплелись, все три – Сашин, Женькин и Хавьера. У каждого из троих свой опыт, свои воспоминания о прошлом, или о настоящем, или о будущем. Этого опыта напрочь лишены Петров и Васечкин, им остается только позавидовать. Если кому-нибудь придет в голову завидовать мертвым псам. Почему Саше кажется, что так обязательно и случится?

– Я все равно хочу ее прочесть.

– Хорошо. У меня есть экземпляр. Я привез его с собой.

– Вы ведь дадите его мне?

– Если ты читаешь на испанском…

– Я читаю на испанском. Дадите ее мне прямо сейчас?

– Конечно.

– У вас красивая футболка.

Как будто и не было разговора о любви! Эта девочка с темными волосами и слишком взрослыми глазами не устает удивлять Сашу. И наверняка еще удивит.

– Обычная. Просто футболка.

– А где вы ее достали?

– Купил. По случаю…

– Я бы тоже хотела такую. – Кончиками пальцев Аня бесцеремонно коснулась надписи «Puerto Piramides».

– Она в единственном экземпляре. Как и книга. Но отдать ее тебе я не могу.

– Жаль.

Саша никак не мог взять в толк, что именно так пленило племянницу в этой самой обычной футболке. Таких футболок у Хавьера сотни, с надписями и без, с обрезанными рукавами, со швами наружу. А может… ей просто нравится Хавьер! Ну да, это все объясняет. Разве не самая распространенная девичья мечта – облачиться в рубашку своего возлюбленного и ходить по утрам по квартире, сверкая босыми пятками? Женька так и делала, когда оставалась на ночь у Саши на Крус де Пьедра. А Аня как раз в том возрасте, когда влюбляются напропалую и мечтают без устали. Периодически отвлекаясь на английских недоумков и совсем не отвлекаясь на мертвых собак.

За разговором никто не заметил, как исчез Михалыч. Да и Эльви, которая, очевидно, терпеть не могла, когда кто-то ошивается на кухне, стала посматривать на них косо.

– Мы уже уходим, – сказала Аня, чутко уловившая настроение эстонки. – Спасибо, Эльви.

– Спасибо прибереги-ите для ужина…

…Неизвестно, кто первым высказал эту мысль – отправиться посмотреть, что же случилось с собаками. Скорее всего, она принадлежала кому-то из девушек. Может быть, Михалыч что-то напутал и с псами все в порядке. Или будет все в порядке. А Михалыч напутал, что взять с деревенского мужика? Попутно выяснилось, что Хавьер давно хотел взглянуть на разгул русской зимы. Идти со всеми Саша отказался, сославшись на то, что должен поискать кота. Как и обещал Лисьему Хвосту.

Услышав о коте, Аня удивилась:

– Что за кот? Здесь никогда не было котов. Ба терпеть не может живность.

– Кота мы привезли с собой.

– Из Испании?

– С трассы. Подобрали мужика, а при нем оказался кот.

– И где этот мужик?

– Отправлен в гостевой домик, – развел руками Саша.

– Ба не отличается особым гостеприимством. Ты ведь знаешь.

При всем своем уме и проницательности Аня – всего лишь девчонка. Слишком непосредственная, чтобы следить за тем, как отзывается в Саше каждое ее слово. Но она и не обязана. И часа не прошло, как они узнали друг друга, а до этого никогда не встречались. Нельзя же всерьез считать встречами ее приходы с родителями в старую квартиру на Конногвардейском. Ту, где Саша и Белла Романовна так долго жили вдвоем. Он видел маленькую Аню лишь издали и смотрел на нее сверху вниз; все, что он может вспомнить, – веснушки. Сейчас их гораздо меньше, и волосы потемнели… Она и понятия не имеет, какой болью отдается в Саше малейшее упоминание о его матери. Для Ани она – Ба. Ба не любит живность и обслугу, а еще она не любит Сашу. То есть когда-то она его любила, а потом в игрушке кончился завод.

И Саша кончился.

– Смотри, не заморозь мне испанцев, – сказал он Ане, когда Хавьер и Женька отправились за верхней одеждой.

– Ничего с ними не случится. На сколько мне их нужно задержать?

Саша не сразу понял смысл вопроса:

– Задержать? Зачем?

– Не такая уж я дура.

– В этом тебя точно не обвинишь.

– Кот – это ведь только предлог, правда?

– Кот – это кот. И мне нужно его найти. Я обещал.

– Я думаю, тебе надо увидеться с Ба. Ты ведь из-за этого приехал?

– Какая она сейчас? – неожиданно для себя спросил Саша.

– Такая, как всегда. Не знаю, что ты хочешь услышать.

– А… Толя? То есть… твой отец?

– Папито? Папито – крут, он молоток. – На Анино лицо взбежала легкая улыбка. – И я его люблю.

– Он вспоминал обо мне?

– Не знаю, что ты хочешь услышать.

– Я уже услышал.

Так не бывает. Вернее, бывает только в книжках. В фильмах, где герои слишком торопятся жить, то и дело оглядываясь на хронометраж. Из-за катастрофической нехватки времени из их отношений выпадают целые куски, так что некоторые моменты приходится додумывать на ходу. Или слепо доверять титрам, что-то вроде «Прошло три года». За три года дружба героев подверглась не одному испытанию, которые были выдержаны с честью. За три года тыква-горлянка наполнилась до краев: самыми разными вещами, которые связывают крепко-накрепко. Вот и сейчас где-то на периферии Сашиного сознания маячит этот титр. А в сердце зреет новая привязанность – к девочке с бледными, едва различимыми веснушками и темными волосами. То, на что Женьке понадобилось… нет, не три года, целых семь, бледные веснушки получили за минуту.

Это – кровь. Ее тихий голос.

Кровное родство, от которого Саша все эти годы пытался отмахнуться, напомнило о себе. Поэтому сейчас он крепко сжимает Анины пальцы, и она отвечает ему такими же крепким пожатием.

– Хорошо, что ты приехал, Саша.

– Да.

– Плохо, что ты приехал. Тебе не понравится, Саша.

– Что? Что мне должно не понравиться?

– Эти люди. Не стоило к ним возвращаться.

– И к твоему… папито? Который молоток?

– Все равно не стоило.

Анины губы шевелятся, но разобрать слов Саша не может, до него долетают лишь обрывки. Что-то вроде убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай. И где-то совсем рядом раздается глухой пульсирующий звук: так звонит телефон, поставленный на виброзвонок.

– Телефон. – Саша все еще не в силах разжать пальцы. – У кого-то звонит телефон.

– У меня. – Аня тоже не в силах разжать пальцы.

– Ответишь?

– Потом. Тебе надо увидеться с Ба.

– Да.

– А Хавьер – хороший писатель?

– Лучшего я не читал.

– Это объективно?

– Субъективно.

– Но ничего не меняет?

– Ничего.

Ну вот, когда в дело вмешивается Хавьер Дельгадо, все становится на свои места. Все становится именно так, как Саша привык. Их руки легко размыкаются, тихий голос крови сходит на нет, и Аня вновь предстает перед ним просто девчонкой, которой пятнадцать. Или шестнадцать. Сашиной племянницей. Племяшкой. Не самое плохое приобретение. И – лучшее за сегодняшний день.

Снова звонит телефон.

– Ответишь?

– Потом. Не такой уж это суперважный звонок. Одна мудачка… одноклассница рвется рассказать мне, как проводит время в Андорре. Ты был в Андорре?

– Нет.

– А Хавьер?

– Возможно. Он любит путешествовать.

– И много где был?

– Да почти везде. А еще он ходит на яхте.

– Здорово. – Аня произносит это без всякого выражения.

Сверху уже слышны голоса – это спускаются великий путешественник Хавьер и Женька.

– Так ты идешь с нами? – весело спрашивает она, перевесившись через перила.

– Я отправляюсь на поиски кота.

– Так я и думала. Поэтому взяла твою куртку. Она теплее. И у нее капюшон.

Женька снова оправдывается за пристрастие к Сашиным вещам. Пора бы ей уже перестать делать это.

* * *

…Странно, что в таком большом доме так мало людей. И на кухне Эльви хлопочет одна, а ведь могла бы заручиться поддержкой нескольких помощниц. Средства Беллы это легко бы позволили. Они бы позволили наводнить «Приятное знакомство» целым штатом садовников, горничных и шоферов. А еще можно устроить в одной из башен домовую церковь и поселить при ней собственного духовника. Но Сашина мать нерелигиозна, во всяком случае, десять лет назад она поминала Бога не так часто, как поминает среднестатистический человек. Единственное, во что верит Белла, – это деньги и связи. Одно без другого не существует.

Саша едва не заблудился в дебрях первого этажа, столько здесь было ответвлений, коридорчиков и тупиков. Он даже обнаружил железную дверь с электронной панелью, на которой неярко горело «–18 °C». Холодильная камера, не иначе. В идеале там должны храниться запасы продовольствия, которые помогли бы выжить персоналу антарктической станции. Или гарнизону осажденной крепости. Но «Приятное знакомство» – не крепость и не антарктическая станция, и не нужно тратить целый день, чтобы добраться до ближайшего населенного пункта.

Бессмысленность такой холодильной камеры в частных владениях – очевидна.

– Бессмысленность очевидна, – негромко произнес Саша. А потом крикнул что есть силы: – Бессмысленность очевидна! Кис-кис-кис. Мандарин!

Как и следовало ожидать, никто не отозвался, и он продолжил блуждания по этажу. По ходу вспоминая, как ведут себя домашние коты, попадающие в незнакомую обстановку. Ничего утешительного не вырисовывалось: испуганное животное может забиться в дальний угол и просидеть там безвылазно несколько дней, ничем не обнаруживая себя. Это правило работает во всех случаях.

Сработает ли оно с любимчиком Лисьего Хвоста?

Переместившись в другое крыло, Саша наткнулся на зимний сад, истинного размера которого так и не смог оценить: все утопало в темноте, а выключатель не нашелся.

– Кис-кис-кис! – громко позвал он.

И тут же поразился тому, что голос не разошелся волнами, как это бывает в больших помещениях. Наверное, всему виной количество растений, их слишком много. Голос натыкается на них и не может пробиться дальше. Когда глаза немного привыкли к темноте, Саша увидел окна. Вернее, целую стеклянную стену. От нее шло методичное глухое постукивание – сродни тому, как стукаются о поверхность стола шарики для пинг-понга. Пусть и не сразу, но он все-таки сообразил: такой эффект создают ветер и снег.

Все еще призывая кота, Саша прошелся вдоль стены, держась за нее пальцами и удивляясь тому, что площадка перед окнами не освещена. Люди, которые обзавелись гигантской морозильной камерой и зимним садом, вполне могут позволить себе пару-тройку лишних уличных фонарей, чтобы залить светом окрестности. С другой стороны, такая плотная, кажущаяся бесконечной метель сведет на нет усилия любого фонаря.

Это Россия, детка. И метель здесь будет всегда.

Дойдя до конца стены, Саша постоял там пару минут в легкой задумчивости. Что имела в виду его новая чудесная подружка, когда сказала «тебе не понравятся эти люди»? Речь, конечно же, идет о матери и братьях. Один из которых – молоток, а второй – потерял жену и успел жениться на другой – для того, чтобы потерять и ее. Саша никогда не был особенно близок с братьями, сказывалась слишком большая разница в возрасте. Хотя… Это просто отговорка. Разница в возрасте здесь ни при чем, а вот Белла – очень даже. Она слишком любила Сашу, слишком оберегала его – и от чьей-то другой любви в частности. И она всегда была деспотична, в любых отношениях – семейных, рабочих, корпоративных. Даже странно, что до рождения Саши и еще несколько лет после властный характер матери никак не проявлялся. И лишь смерть отца, которого он совсем не помнил, заставила этот чертов характер явиться миру. И мир содрогнулся. Во всяком случае, та его часть, которая примыкала непосредственно к… Как называется империя, которую сумела сохранить и расширить Белла Романовна?

Что-то связанное с лесом.

– Лес рубят – щепки летят, – Саша снова произнес это вслух.

Словно отвечая ему, метель швырнула в стекло очередную порцию снежных шариков. И почти сразу за окном мелькнула какая-то тень. Он даже головой тряхнул и вплотную придвинулся к холодной прозрачной поверхности.

Человек!

Саша заколотил ладонью по стеклу, стараясь привлечь его внимание, но и без того неясная фигура немедленно растворилась в метели. Да и была ли она?

Никого нет. Ему просто показалось.

Уже выйдя в холл – тот самый, где их встречала Карина Габитовна, – он наконец напал на след Мандарина. Где-то в недрах второго этажа он услышал уже знакомый рык – ма-аа-уу! И со всех ног, перескакивая через ступеньки, бросился наверх. И почти сразу же увидел кота: он сидел посередине коридора, метрах в десяти от площадки.

– Ну, привет, дурацкий парень. – Саша присел на корточки и легонько постучал по полу кончиками пальцев. – Давно не виделись. Иди-ка сюда.

Кот и ухом не повел. Вернее – повел: сразу обоими. А затем склонил голову набок и снова рыкнул:

– Маа-ау!

– Кончай дурить. Тебя твой папа ждет. И беспокоится, между прочим. Скучаешь по папе, Мандарин?

– Маа-ау! – Репертуар дурацкого парня не отличался разнообразием.

– Может, пойдем покормимся? Эльви рыбку приготовила. А рыбка вкусненькая, сладенькая! Хочешь рыбки, Мандарин?

Так, заговаривая коту зубы, Саша продвинулся метров на пять. А потом еще на три. Оставалось только протянуть руку и ухватить дурацкого парня. Но в самый ответственный момент Мандарин дернулся и отпрыгнул. А потом и вовсе повернулся к Саше задом и затрусил по коридору прочь.

Ну, ладно.

Саша двинулся за котом, и когда дурацкий парень просочился сквозь не слишком плотно прикрытую дверь, шагнул следом.

И тотчас оказался в огромной, роскошно обставленной комнате с панорамным окном во всю стену. Еще одну стену занимали книжные шкафы из красного дерева, а справа от окна, в глубокой нише, висела картина. Девушка с птицей в руках. И девушка, и птица выглядели печальными. И Саша кивнул им, как старым знакомым – они и были знакомы. В прошлой Сашиной жизни картина украшала гостиную их с Беллой квартиры на Конногвардейском.

Света в комнате было немного, горела только большая напольная лампа, поверх которой был наброшен платок. Света было немного, но достаточно, чтобы разглядеть людей, находящихся в комнате:

Витя. Он сильно сдал.

Толя. Он почти не изменился.

Соня… ну да, Соня, Толина жена. Отчаянно рыжая и похожая на какую-то американскую киноактрису. Как Саша мог забыть о Соне и о том, что она такая рыжая?

А еще – Карина Габитовна. Что здесь делает Карга?

А еще…

Белла Романовна, Сашина мать, сидела в глубоком кресле за большим рабочим столом. Она сильно сдала. Она почти не изменилась. И она в упор смотрела сейчас на Сашу – бесстрастными выцветшими глазами.

* * *

…Из дневника Ани Новиковой

…Между чизбургерами и мороженым мы с Изабо переходим на «ты». Это ее идея, моё «вы» её напрягает, заставляет постоянно вспоминать о проклятой семейке. Под грифом «семейка» проходит Ба – по умолчанию.

– Любишь ее? – спрашивает у меня Изабо.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами.

Это не совсем правда. На самом деле я боюсь Ба. Боюсь ее бесцветных цепких глаз и тихого, натянутого, как стальной трос, голоса. И железных пальцев, которыми она обхватывает мой подбородок при каждой встрече.

Ба ищет во мне принадлежность к своему роду.

«Кодле», как она любит выражаться.

Летом я боюсь Ба еще больше, чем зимой. А все потому, что на летнем солнце у меня проступают веснушки. Их намного меньше, чем у Ма, но все равно достаточно, чтобы вызвать у Ба брезгливую гримасу.

– Фу ты, – чеканит Ба, ощупывая меня глазами. – Материнская кодла. Ничего от Новиковых. Плохо.