Текст книги "Два билета в никогда"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

В такие минуты мне хочется бежать от Ба без оглядки и забиться куда-нибудь. Даже кукольный дом бы подошел.

Но я молча пережидаю пытку. Просто жду, когда она закончится, – и все. И не только в трусости тут дело. Ма постоянно втирает мне, что первое, что я должна сделать в общении с другими людьми, – проявить эмпатию. А потом попытаться поставить себя на их место и понять побудительные мотивы.

Того или иного действия.

Хотя и без глубокого и всестороннего анализа ясно, что Ба движет природный сволочизм.

– …А я знаю. – Изабо снова ставит подбородок на прижатое к груди колено. – Ты ее терпеть не можешь.

– Почему?

– Потому что Я ее терпеть не могу.

Признание Изабо наполняет меня ликованием. Между чизбургерами и мороженым случилось то, что должно было случиться. Не могло не случиться. Незримая связь между Изабо и Детёнышем обрела крепость, майор никогда не оставит своего полковника.

Никогда.

– Посмотри на меня, детёныш.

Призыв запоздал – я и так не свожу с нее глаз. Как и все остальные в радиусе двадцати метров или даже пятидесяти. А если вспомнить Сережу за барной стойкой и официанта Влада – радиус увеличится километров до тридцати. Сто пятьсот миллионов человек хотели бы услышать от Изабо ее «посмотри на меня!» – но она выбрала Анечко-деточко. Сто пятьсот миллионов первую.

Или просто – первую.

– Посмотри на меня!

– Я смотрю.

Изабо вытягивает вперед левую руку: ладонь открыта, пальцы чуть разведены. До боли вглядываясь в эту ладонь, я стараюсь увидеть там… Сама не знаю что. Пророчества? Предсказания?

Линий на ладони слишком много, в один узор они не складываются, живут сами по себе.

И, повинуясь какому-то внутреннему порыву, я тоже вытягиваю руку и касаюсь пальцев Изабо кончиками своих пальцев.

Изабо улыбается: именно этого жеста она ждала от меня. Именно его и получила.

– Чувствуешь, детёныш?

Легкое покалывание кожи, легкий шум в голове, щенячий восторг – эй! эге-гей! ааааа!!! Вот что я чувствую. В отличие от Изабо, с линиями на моей ладони все ясно. Они сами собой складываются в девиз, которому майор в красном шлеме будет следовать и впредь. Всю оставшуюся жизнь.

Semper Fidelis.

Сэмпер Фай.

ВСЕГДА ВЕРЕН.

– …Мы похожи. Как в зеркале. Только попробуй сказать, что нет. – Изабо все еще не отрывает своих пальцев от моих.

– Как в зеркале?

Свободной рукой она расправляет салфетку и что-то пишет на нем помадой – такой же красной, как и ее губы. И, написав, подталкивает листок ко мне. Я вижу цифру 13, обведенную кружком. И рядом – еще одну, в таком же кружке:

31.

– Тебе тринадцать, детёныш, так?

– Угу.

– А мне – тридцать один. Зеркальное отражение. Здорово, да?

– Круто.

Так я узнаю о возрасте Изабо. До сих пор мне даже не приходило в голову, что у Изабо может быть какой-то там возраст. Вот у Ма он имеется, и у Папито, а Ба – такая старая, что наверняка еще помнит гигантских ящеров. Я прямо представляю себе эту картинку: Ба хватает за морду первого попавшегося тираннозавра Рекса и заглядывает ему в пасть:

– Фу ты. Материнская кодла. Ничего от Новиковых. Плохо.

Изабо не похожа ни на кого. И её тридцать один – такой же инопланетный, как и все остальное. Что он означает – загадка.

* * *

– Чем ты занимаешься?

– Ничем.

– Так не бывает.

– Еще как бывает, детёныш.

– И тебе не скучно?

– Теперь не скучно.

– Из-за меня?

– Мне нравится, как ты кричишь «эге-гей!». Это меня развлекает.

– А мне нравится Локо. Почему Локо зовут Локо?

– Потому что он – Локо. Он сам мне об этом сказал.

– Говорящий байк?

– Что-то вроде того.

– Так не бывает.

– Еще как бывает, детёныш. Кого угодно можно разговорить, если знаешь подход.

– Ма тоже так считает.

– Вот видишь. Твоя мать – умная женщина.

– Ага. Только разговорить у нее не всегда получается.

– А тебя? Если не хочешь – не отвечай.

– Я хочу. Э-э… Я знаю, чего она от меня ждет – вот и говорю это. Мы ладим.

– А с остальными как?

– И с остальными. Кроме дурака Старостина.

– Кто такой Старостин?

– Один урод. Мы враги.

– Настоящие?

– Мы дрались, и он мне нос разбил. Это настоящее?

– Я не знаю, кто такой урод Старостин… Но все может измениться в любой момент. Враги и друзья – это одни и те же люди.

– Это как?

– Как в кино, детёныш. И вот еще что: я ничего от тебя не жду.

– Это как?

– Я ничего от тебя не жду, и мне ты можешь говорить что угодно.

– Правду?

– Что угодно. Но и правда тоже сойдет.

Тринадцать – точно тридцать один. С другой стороны зеркала. Это мой самый счастливый год.

* * *

– Я знаю, кто такой Локо. Типа сумасшедший. По-испански.

– В инете нарыла?

– Ага.

– Ты всегда такая, детёныш?

– Какая еще?

– Хочу всё знать.

– Хочу всё знать о тебе. О вас с Локо. Мы ведь друзья, так?

– А что говорит инет? О нас с Локо?

– Ну… Четырехтактный двигатель. И эта… трансмиссия шестиступенчатая. Мотоцикл-круизер. Вот.

– Ты забыла про восемьдесят две лошадиных силы.

– Не забыла. Просто не успела сказать.

– Тухловато, детёныш. Твое «эге-гей!» впечатляет больше. Ну-у… Обиделась?

– Нет.

– Я просто хочу сказать, что так ты ничего не узнаешь о Локо.

– Узнаю. Если ты научишь меня водить. Ты ведь научишь?

– Я подумаю.

– Пожалуйста, Из!

– Как ты меня назвала?

– Из.

– Ну да. Это было легко предположить.

– Нет. Совсем нелегко. Пришлось помучаться.

– Разве?

– Из – означает «Из ветра». «Из колечек». «Из тысячи дорог».

– Из колечек?

– Мне нравится, как ты выпускаешь колечки, когда куришь. Ты ведь научишь меня?

– Я подумаю. Колись, детёныш, ты пишешь стихи! Угадала?

– Не-а.

– Всё равно. Мне нравится «Из ветра». Хотя я бы выразилась проще. «Из этого бутика мы сопрём сейчас платье от Каролины Эрреры». Или лучше сумку от Биркин?

– Я хочу стать писателем, Из.

– Упс.

– Я никому еще об этом не говорила. Тебе первой. Это тайна, понимаешь?

– Не волнуйся, детёныш. Тайна умрет вместе со мной. Если, конечно, ты не станешь писателем до того, как придется отклячиться. И… что ты будешь писать?

– Книжки.

– Их же никто не читает.

– А ты… Ты прочтешь мою книжку, когда я ее напишу?

– У меня есть выбор?

– Нет.

– Хорошо. Клянусь прочесть ее, даже если она будет скучная.

– Она не будет скучная.

– Ладно, я тебе верю. Автограф мне полагается?

– Конечно.

– Ты, наверное, уже придумала его, так?

– Ага.

– Ну, и?

– «Сэмпер Фай», Из.

– Что это означает?

– Всё. Больше я тебе ничего не скажу. Погугли в инете.

– Ни за что.

Это мой самый счастливый год.

Я заканчиваю его с кучей троек. И неудом по поведению за систематические прогулы, который исправляют на уд после нескольких кавалерийских наскоков Ма. Ей приходится таскаться в школу и унижаться перед директрисой и классной, но признать второе по счету профессиональное поражение в карьере она не готова. Ма часами висит на телефоне, перетирая происходящее с Калерией, для чего закрывается в ванной и пускает воду в конспиративных целях.

Папито тоже огорчен. Но не моими прогулами и трояками («переходный возраст, как и война, все спишет») – он переживает из-за Ма, ведь ее душевное равновесие нарушено. Папито переживал бы еще больше, если бы его не отвлекала работа.

На работе – очередная запендя с подключением коммуникаций к только что построенному жилому комплексу.

Пару раз к нам в гости приходит Калерия. Она приходила и раньше, но теперь меня заранее ставят в известность о ее визитах.

– Что ты делаешь сегодня вечером, Анюта? – вкрадчивым голосом спрашивает Ма.

– Уроки. – Я по-прежнему говорю то, чего она ждет от меня.

– Зайдет тетя Лера. Она давно тебя не видела. Присоединишься к нам?

Ма никогда ни на чем не настаивает.

– Зачем?

– Посидим. Посплетничаем по-девчоночьи.

– Ну, не знаю.

– Хотя бы чаю с нами выпьешь?

– Хорошо.

Чаепитие с Калерией проходит в обстановке полного взаимопонимания.

– Как дела в школе, Анечка? – ненавязчиво спрашивает Калерия после того, как они с Ма обсудили кучу вещей, включая нового Калериевского бойфренда. Бойфренд проходит по разряду «безусловного и поучительного опыта», вот они и не стесняются.

– Супер. Мои дела – супер.

– А учеба как?

– Супер. Вот, выдвинули на районную олимпиаду по алгебре. Но она совпадает по времени с олимпиадой по русскому. Городской. Не знаю, что выбрать.

Калерия подозрительно смотрит на меня и пожимает плечами.

– Так русский или алгебра? Вы бы что посоветовали, тетя Лера?

– Не врать! – взрывается Ма, впервые в жизни засовывая свою эмпатию куда подальше.

– Историю я тоже подтянула. Исправила с пятерки на сто двадцать два.

– Отправляйся к себе. – Ма все еще не в состоянии обуздать свой гнев.

Ма ведет себе непрофессионально. Очень жаль.

– С физкультурой все тоже очень хорошо. Освоила прыжки в высоту. Это меня мой… э-э… бойфренд натаскал.

– Не испытывай мое терпение, Анюта!

– Вы что, мне не верите? – Я перевожу взгляд с Ма на Калерию и обратно. Щеки и шея Ма покрыты румянцем, затмевающим веснушки. С Калерией никаких видимых изменений не произошло. – Могу показать дневник…

– Что ты такое несешь?! – Из красной Ма становится бордовой. – Какой еще бойфренд?

– Обычный. Его тоже показать?

– По-моему, нужно успокоиться. – Калерия совершает довольно энергичные пассы, как если бы дирижировала симфоническим оркестром. – Вам обеим.

– А я чего? Я спокойна. Вот только покурю – и стану еще спокойнее. Вы еще не бросили курить, тетя Лера? Угостите сигареткой?

– Во-он!! – орёт Ма.

Дурдом. Калерия должна чувствовать себя в своей тарелке.

Прежде чем уйти, уже стоя в прихожей, она советует Ма драть меня, как сидорову козу, офицерским ремнем, желательно – его пряжкой. Причем драть строго по расписанию, перед завтраком и после ужина, выходные и праздничные дни – не исключение. Иногда это – последний довод королей, когда все остальные средства исчерпаны.

Ма, несомненно, королева.

Слушать врачебные рекомендации Калерии мне не особенно интересно, и потому я плотно закрываю дверь в свою комнату. Через пятнадцать минут в нее скребется Ма, вновь обретшая способность к эмпатии.

– Анюта?

– Да.

– Тяжелый выдался вечерок, нет?

– Обычный.

– Я была неправа. Прости, детка. Мы давно не говорили…

– Совсем недавно говорили.

– Может быть, дашь мне еще одну попытку?

– Конечно.

Вошедшая в комнату Ма – воплощенное спокойствие.

– Показательные выступления тебе удались, Анюта.

– Тебе тоже, Ма.

– Честно говоря, я не против эпатажа, дорогая. Но. Для него необходимо время и место, чтобы весь этот… мм-м… перфоманс не выглядел убого. Ну, и чувство меры никто не отменял.

– Так это же эпатаж! Чувство меры ему противопоказано.

– Возможно, ты и права. – На щеках Ма снова проступает румянец. – Но вопрос в том, кого ты решила эпатировать. Мы с тетей Лерой – не твоя целевая аудитория.

– Ну да. Ты права. Надо было потренироваться на Тёмке.

– Предлагаю остановиться.

– Хорошо.

– А теперь скажи… Что это за разговоры о бой-френде? У тебя появился мальчик?

– Ты против?

Ма устраивается в моем кресле у стола и забрасывает ногу на ногу. Блокнот и ручка – вот чего ей не хватает для начала операции по извлечению гадости из моего подсознания.

Слой за слоем.

– Почему я должна быть против? Вовсе нет. К тому же тебе скоро четырнадцать.

– Как Джульетте. Ага.

– И… кто же Ромео? – Самообладанию Ма можно позавидовать.

– Ты его не знаешь.

– Так познакомь нас, дорогая. Я буду рада видеть его в нашем доме.

– Ну… Со временем. Может быть.

– Хорошо. Надеюсь, про сигареты ты упомянула для красного словца.

Я молчу. Так долго, что в глазах Ма начинает нарастать тоска по офицерскому ремню. Мне ничего не стоит сказать ей то, что она так хочет услышать.

Но я молчу.

– Я задала вопрос, детка.

– А… можно я тоже задам вопрос?

– Конечно.

– Как ты относишься к бабушке?

Брови Ма ползут вверх, а веснушки темнеют. Меньше всего она ожидала от Анечко-деточко такой подставы.

– Сложно, – наконец произносит Ма. А потом добавляет: – Сложно, но уважительно. Она, безусловно, незаурядный и яркий человек.

– А по-моему, она сволочь. И никого в грош не ставит. И лучше было бы, чтобы она сгорела в аду.

– Анюта! Прекрати немедленно!

– Но ты ведь тоже так думаешь. Разве нет?

Именно так Ма и думает, я знаю это точно. Она столько раз высказывала Папито неудовольствие его семьей. И главой этой семьи. Не было случая, чтобы Ба не унизила тех, кто попадает в поле ее зрения. И Ма – первая в этой бесконечной очереди на унижение.

– Нет. Я так не думаю.

– Значит, незаурядный и яркий человек? Достойный уважения?

– Я уже сказала. Не вижу смысла повторять.

Это я не вижу смысла говорить не то, что хочет услышать Ма. Говорить правду. Пусть все остается как есть. И в этом «как есть» Ма никогда не узнает об Изабо.

О том, что мы друзья. Она не узнает, что Из научила меня водить Локо. Правда, пока было только несколько пробных поездок, когда Изабо сидела у меня за спиной. А я сама – сама! – справлялась с дорогой и с Локо, который оказался вполне добродушным парнем.

И о том, что мы с Изабо ходим в кино, Ма не узнает. Из обожает блокбастеры, где все горит и взрывается и под воду уходят целые континенты. А еще дурацкие ужастики. А еще – фильмы студии «Дисней» и мультяшки.

И ей идут 3-D очки.

Перед сеансом мы покупаем два самых больших ведра поп-корна и много кока-колы. И никогда не сидим на местах, указанных в билетах. А когда гаснет свет, Изабо забрасывает ноги на переднее кресло, как какой-нибудь ковбой или босс мафии.

Иногда, если ей не очень нравится поворот сюжета, Изабо может лихо свистнуть в два пальца.

После кино мы отправляемся куда-нибудь «закинуться соком», и Из тут же начинает предлагать альтернативный вариант развития кинособытий.

– Они идиоты. Выбрали не того главного героя.

– Да ну, Из! Это же Джек Джилленхол. Он красавчик.

– Я и говорю – не тот. Ты помнишь парня, детёныш? Со шрамом над бровью…

– Нет.

– Ну как же? Он еще маячил у твоего Джека за спиной. С газетой в кармане… В той сцене, в метро. Газета – это важно. И развязанный шнурок на ботинке.

– Как только ты это замечаешь, Из?

– Я всегда знаю, куда смотреть. Вот и всё.

– А с Джеком что?

– И шрам. Он был свежим. Даже швы снять не успели. Шрам – это важно.

– А Джека куда?

– Не знаю. Сам куда-нибудь пристроится. В другой фильмец. В этом ему делать нечего. Этот – для того парня со шрамом. Он бы подошел.

Кино, которое Изабо сочиняет в своей голове, намного интереснее уже существующего.

Спереть платье от Каролин Эрреры нам так и не удалось. Зато мы умыкнули пиджак от Армани, две рубашки от Ральфа Лорена и кожаную жилетку от «Pepe Jeans». А количество украденных ремней, шарфов и перчаток не поддается исчислению.

Что происходит с ними потом – неясно. Как неясно, зачем Изабо вообще делает это: ведь при желании она могла бы скупить любой магазин в одно касание.

О дяде Вите мы не говорим. Как будто его не существует вовсе.

Зато существуют киты.

– Скажи, Из… Если бы ты уже не занималась… ничем. Чем бы ты занялась?

– Китами, детёныш. Чем же ещё?

– Э-э… А как это – заниматься китами?

– Понятия не имею. Но мне они нравятся больше всего на свете.

Наверное, я не должна задавать этот вопрос. И я никогда бы не задала его, если бы Изабо не украла моё сердце в первый день знакомства. То самое сердце, которое похоже на кита – неповоротливого и легкого одновременно.

Оно – не электрический скат. Не воздушный змей, не древесная лягушка. Оно – именно кит, ничто иное.

И потому я имею право на вопрос:

– Они тебе нравятся даже… больше, чем я?

– Ты вне конкуренции, детёныш!

Это мой самый счастливый год.

* * *

А потом мне исполняется четырнадцать. И мы с Изабо перестаем быть зеркальным отражением друг друга. Я не сразу понимаю это, ведь внешне все выглядит как обычно. Киношка с 3-D очками, поездки на Локо за город (мы успели смотаться даже в Выборг), «Макдоналдс»; еще один пиджак – теперь от Стеллы Маккартни. Есть и совсем новое – полигон для стендовой стрельбы рядом с парком Сосновка.

– Заедем в одно место, – говорит Изабо.

Она не старается поразить меня. И никогда не старалась. Все выглядит так, как будто в этом самом «одном месте» она что-то забыла – кредитку или ветхий телефон «Моторола» с облупившимися кнопками. На такой даже таджикская уборщица не польстится, всего-то и надо, что подъехать и забрать его.

Тридцатисекундное дело.

Мы задерживаемся на полтора часа.

Первые десять минут я изучаю местность: глубокий, просторный и изломанный ров посередине и ухоженные дорожки с искусственным покрытием по краям. Есть еще небольшие вышки, внутри которых стоят странные маленькие аппараты.

Машинки для метания тарелочек, вскользь поясняет Изабо.

Она здесь не впервые, это ясно. Иначе мы просто не попали бы туда, где постоянно слышатся громкие хлопки и треск разлетающихся в воздухе тарелок. Но появление Изабо заставляет стихнуть все звуки до единого.

Даже мишени ненадолго замирают в воздухе.

– Держись рядом, детёныш. Не отставай.

Ни за что не отстану. Ни за что не пропущу момент столкновения Изабо с другими людьми. Мужчинами. Их здесь большинство. И все они пялятся на Из, неестественно выворачивают головы. Забывают дышать.

Любимое представление Анечко-деточко. И на это представление у нее всегда имеется абонемент.

– Привет! – Приподнявшись на цыпочки, Изабо целует в щеку бородатого человека-гору в бейсболке и больших квадратных наушниках, сдвинутых на затылок.

– Привет, радость моя! – Он действительно рад, даже борода съехала немного в сторону от полноты чувств. – Давненько тебя не было.

– Скучал?

– Все глаза проглядел. – Человек-гора бросает взгляд на меня. – А это кто?

– Детёныш.

– Угу. Но ты сама понимаешь… Таким детёнышам сюда нежелательно. Нельзя.

– Можно. – Изабо сама безмятежность.

– Да, – тут же соглашается бородатый. – Можно. Кто бы мог тебе отказать… Постреляешь?

– Хотелось бы.

– Сейчас принесу твой «Кригхофф»[19]19
  Марка ружья.


[Закрыть].

Когда-то Анечко-деточко думала, что Изабо – птица. Но она еще и охотник, который никогда не промахивается. Тарелочки вылетают одна за другой, и Изабо бьет их влет – одну за другой. Ни одна не спаслась.

Никто не спасся и не спасется во веки веков – ведь это же Из!

Интересно, о чем она думает – всякий раз, когда вскидывает ружье? И где она научилась так метко стрелять?

– Офигенно! – мычу я, когда Изабо заканчивает очередную беспроигрышную серию. – Ты, наверное, какой-нибудь чемпион?

– Нет. Я всегда знаю, куда смотреть. Вот и все.

– А можно я тоже попробую?

– Не думаю, что это хорошая идея… Ружье тяжелое. Ты можешь не справиться с отдачей.

– Но я же справилась с Локо!

– Локо – совсем другое. Локо – свой парень, он к тебе привык. А ружье…

– Ну, пожалуйста, Из!

Изабо улыбается и быстро гладит меня по щеке:

– Кто бы мог тебе отказать…

Конечно, из этой затеи не выходит ровным счетом ничего. При первом же выстреле ружье так отдает мне в плечо, что я едва не падаю на землю. Но и отступить невозможно: не хватало еще, чтобы Из посчитала меня слабачкой!

Еще три выстрела в никуда. Плечо начинает болеть и чесаться. Сплошные мучения.

– Может быть, хватит, детёныш?

– Нет.

Еще десяток выстрелов. Полная безнадега. И хотя мои руки дрожат мелкой дрожью, а ружье все время норовит завалиться и выскользнуть из пальцев, я упорствую. И втайне жду, что Из придет мне на помощь. Заберет этоm чертов многотонный «Кригхофф».

Я больше не стану сопротивляться.

– Ты уже все доказала, детёныш. – Она все-таки решила прийти мне на помощь.

– Ничего я не собиралась доказывать…

– Упрямая.

– Пусть.

– Плечо болит?

– Пусть.

– Я и говорю – упрямая. Оно ведь болит.

– Пусть.

Больше всего мне хочется, чтобы Изабо пожалела меня – как в тот день, когда она украла мое сердце. Чтобы она снова притянула меня к себе и поцеловала в макушку. И чтобы можно было безнаказанно расплакаться – сладкими слезами.

Слезы понадобятся мне очень скоро, хотя в тот день, на полигоне, я еще не знаю об этом. Но уже что-то начинаю чувствовать.

Сначала – из-за колечек.

Всякий раз закуривая, Изабо выпускает их совершенно машинально. Колечки отличаются совершенством формы: идеальные, как будто выписанные циркулем круги. Так было всегда, а теперь все меняется.

Они больше не круглые.

Они становятся вытянутыми и слишком быстро исчезают, растворяясь в воздухе. А Изабо выглядит рассеянной и улыбается мне даже чаще, чем обычно.

Нет, не мне.

Нет-нет-нет.

Все становится на свои места в очередную встречу, и не в самой этой встрече тут дело. А в прощании.

– Когда увидимся? – самым независимым тоном произносит Анечко-деточко.

Так она говорит всегда. А Изабо всегда отвечает:

– Когда-нибудь. Я позвоню.

Но сейчас все не так.

– Боюсь, что мы не увидимся.

– Что?

Должно быть, у меня такое выражение лица, что Изабо покидает ее обычная безмятежность.

– Я хотела сказать, что мы не сможем видеться какое-то время.

– Почему?

– Я уезжаю, детёныш.

– Куда?

– Тебе не понравится.

– Почему?

– Это далеко.

– На Луну, что ли? – Кажется, это не очень удачная шутка.

– Хотелось бы. Но на самом деле это Аргентина.

За последнее время мы не видели ни одного фильма, где бы фигурировала Аргентина. Она никогда не всплывала ни в одном из наших разговоров, как и другие страны, окружающие ее. В киношке продаются мексиканские начосы [20]20
  Начосы – чипсы из кукурузной муки.


[Закрыть] , но мы ни разу не брали хреновые начосы – только поп-корн. Кажется, все мысли из моей головы выдуло сквозняком, и чтобы хоть как-то заполнить пустоту, я начинаю судорожно соображать, что знаю об Аргентине. Столица – Буэнос-Айрес. Солнце на бело-голубом флаге, большая протяженность морской границы – это все, что отложилось в памяти после уроков географии.

Жаль, что доклад по Аргентине делал урод Старостин, а мне (из-за контров с географичкой) досталась ничего не значащий Суринам.

Аргентина – не только география.

Есть еще танго и фильм «Эвита», его очень любит Ма.

– И что ты будешь делать в Аргентине?

– Навещу китов. Давно хотела.

– Где же там киты, Из?

– Полуостров Вальдес. Запомни это название.

– Ни за что.

– Дуешься?

– Еще чего.

– Значит, дуешься.

Я не дуюсь, нет. Из меня как будто выкачали весь воздух и наполнили им большой шар или, лучше сказать, – кокон. И сунули туда Анечко-деточко, чтобы она не натворила глупостей. Не полезла на Изабо с кулаками, не стала швыряться в нее оскорбительными словами или рыдать, давя на жалость. Но такие дешевые фокусы с Из не проходят. Никакие не проходят. Даже Дэвид Копперфильд сломал бы зубы об нее.

Изабо напрочь лишена эмпатии (Ма бы это не понравилось), она эгоистка (Папито бы только руками развел); ей ничего не стоит оторвать человека от земли и унести его ввысь, к облакам из папье-маше и нарисованным птицам. А потом, когда человек поверил, что облака и птицы – настоящие, просто разжать руки.

Она и вниз не станет смотреть, как он там летит, кувыркаясь.

Ненавижу тебя, Изабо!..

– Давно ты решила уехать в свою Аргентину?

– Такие мысли меня посещали, чего уж. А теперь подвернулась реальная возможность. Вот и подумала – почему бы не воспользоваться?

– И надолго… ты едешь?

– Я дам тебе знать, когда вернусь.

– Через месяц?

– Возможно.

– Возможно, но не факт?

– Я дам знать, детёныш.

– Или через полгода? – продолжаю глупо настаивать я. – Или через сто лет?

Изабо целует меня в макушку. Такие вещи срабатывают безотказно, от моей злости не остается и следа. Я немного грущу, но мне больше не хочется закатить истерику и ударить ее. В конце концов, на китов нельзя смотреть вечно. Она вернется – и все будет по-прежнему. Изабо и раньше пропадала на несколько недель, а однажды не объявлялась целых полтора месяца.

Как-то же я существую в ее отсутствие?

Вполне сносно, напрягает только Ма со своей нетающей, как антарктические льды, эмпатией. Она никогда не решилась бы спросить напрямую, почему у меня такая кислая физиономия (это противоречило бы профессиональной этике), и вместо этого включает психоаналитика. В такие минуты я начинаю думать, что сволочизм Ба образовался не на пустом месте.

– Я провожу тебя, Из?

– Куда?

– В аэропорт.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я просто спросила. Вдруг… Ладно, проехали.

Ненавижу тебя, Из!

Она высаживает меня в двух кварталах от дома, как это делала всегда. Но сегодня все по-другому. Я уже собираюсь приложить два пальца ко лбу, отдавая честь (именно так майор прощается со своим полковником); я даже успеваю сделать это, когда Изабо крепко прижимает меня к себе и весело шепчет на ухо:

– Будешь скучать, детёныш?

– Ни за что!

– И я тоже – ни за что.

Вынув из кармана небольшую коробочку, она протягивает ее мне.

– Что это?

– Дерьмовый подарок. Ты заслуживаешь большего, но ничего умнее в голову не пришло. Посмотришь дома, хорошо?

Я несколько раз киваю, держась за полы ее куртки. Никакая сила не могла бы сейчас оторвать меня от Изабо. Она улыбается. Как всегда – безмятежно:

– Нравится куртка?

Нравишься ты.

Ненавижу тебя, Из!

– Напишешь мне из Аргентины?

– Конечно.

– Тогда я пойду?

– Давай.

– Передавай привет китам.

– Само собой, детёныш.

Наконец-то я отпускаю её. Бреду по улице, сунув руки в карманы, и стараюсь держать спину. Я до последнего надеюсь, что она окликнет меня. Окликнет – и всё изменится. Кроме Аргентины и китов. Они никуда не денутся, но ведь и я не денусь тоже. Всё, что мне нужно сейчас, – одна-единственная фраза: «Детёныш, эй!» И ещё одна: «Я скоро вернусь, детёныш! На третий такт «Smalltown Boy» [21]21
  Песня группы «Bronski Beat».


[Закрыть] . Ты и оглянуться не успеешь». И ещё – «Я буду скучать по тебе».

И чтобы Изабо произнесла это грустным голосом.

Я жду. Я всё еще жду. Но вместо оклика слышу, как рычит Локо. Грохот байка постепенно затихает, растворяется в других уличных шумах. Всё – можно наплевать на спину, хоть бы она и согнулась колесом. Можно рыдать в голос и придумывать для Из самые ужасные слова, а для китов – самую ужасную кару. Пусть они выбросятся на берег полуострова, название которого я ни за что не запомню. Пусть совершат массовое самоубийство.

Все до единого.

Они ведь любят самоубиваться.

Пусть они сделают это, а Изабо пусть бродит по берегу, среди китовых туш. Может быть, она отыщет там и мое сердце.

И всё поймет.

Уже подходя к дому, я вспоминаю о «дерьмовом подарке». Ничем не перевязанная коробочка бледно-лилового цвета, со слегка облупившимися краями – для подарка Из могла бы выбрать что-то более подходящее, не такое поюзанное, не такое оскорбительное! Коробочка легко открывается, и я нахожу там ключ на брелоке. Мне хорошо знаком этот ключ, он – от Локо!..

Ненавижу тебя, Из.

И ты права – дерьмовее этого подарка не придумаешь. Я даже не знаю, где Локо будет ждать свою хозяйку! Да ладно. Тут и к гадалке не ходи – в Коломягах, там они живут вместе с дядей Витей. То, что мы никогда не говорим о нём, еще не означает, что его не существует. Интересно, как он решился отпустить Изабо в Аргентину? Ведь он и дня без нее прожить не может: не так давно Ма и Папито в очередной раз пережевывали эту тему. Так как он решился? Или эта поездка – совместная? Дядя Витя и Изабо, дерево и птица. Или он стал небом, чтобы Изабо не покидала его никогда?

Я ржу в голос, такой нелепой кажется мне эта идея. Дядя Витя – ничто. Старик, ему сорок пять. И внешность у дяди Вити так себе. Был бы он похож на Тома Круза – тогда да, хотя мне и не нравится Том Круз. Но он не Том Круз и даже не Дэниэл Крэйг. Чтобы представить дядю Витю в своем воображении – нужно очень постараться. Пусть кто-то другой старается, я не буду. Еще я не буду ломать голову над тем, зачем Изабо сунула мне ключ от Локо. Первая реакция – запулить ключом в стену или в дверь подъезда. Вторая – написать Изабо эсэмэску с забойным текстом, чтобы она поняла: ее подарок – издевательство, которого я не заслужила.

Она не ответит.

Она никогда не отвечает на мои эсэмэски. Даже если бы я написала «Я умерла, Из» – никакой реакции не последовало бы.

Там еще что-то есть, под ключом.

Тонкая золотая цепочка с маленькой подвеской-китом. Ну, конечно.

Ты украла моё сердце, Из, – живое и настоящее. А потом поколдовала над ним, как алхимик, сунула в печь, залила кислотой и раздробила молотком. И сделала еще массу вещей, сверяясь с алхимическим справочником. А может не сверяясь. И мое сердце съежилось, усохло, перестало быть живым. Теперь это всего лишь кусок металла, пусть этот металл – и золото.

Кому оно нужно? Никому.

Но спасибо, что вернула, ах-ха-ха!

Просто необходимо немедленно избавиться от дерьмового подарка. И таки запулить в стену: сначала медальон, потом ключи. Но я не делаю этого.

Смотрю и смотрю на подвеску с цепочкой. Потом переворачиваю китёнка. На обратной стороне выгравирована буква «А».

А… давай никогда не расставаться, детёныш!

А… давай вместе рванем в Аргентину, к китам!

А… давай напишем дневники мотоциклистов!

А… – аааа-абажаю тебя!

Нет.

Нет-нет-нет.

А… ветер и дождь терзают твое

Печальное от одиночества лицо.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай.

Совсем как в «Smalltown Boy». Только это – не третий такт.

Нет.

Нет-нет-нет.

Август (в августе мы ездили в Выборг, было здорово)

Аргентина (без комментариев)

Армани ( сворованный пиджак, о-оо!)

Нет.

Нет-нет-нет.

Это всего лишь мое имя. Анна, Анюта, Анечко-деточко. Анна, а вовсе не Детёныш. Изабо просто отстранилась от меня, разжала руки и даже не дала себе труд посмотреть, как я лечу вниз, кувыркаясь.

Назло тебе не разобьюсь.

А китёнок и вправду красивый. Трогательный. Еще секунду назад я готова была избавиться от него, но теперь…

В конце концов, это подарок.

Непослушными пальцами я приоткрываю колечко замка и завожу цепочку за шею. Всё, дело сделано. Интересно, как быстро медальон обнаружит Ма? Ведь снимать китёнка я не собираюсь.

* * *

Ма заметила его дня на два раньше, чем сказала мне об этом. Видимо, два дня ушли на проработку тактики: как бы половчее выведать у Анечко-деточко, откуда у нее такой попсовый медальон. Но так, чтобы это не выглядело допросом с пристрастием.

– Какая интересная штучка, – нейтральным голосом сказала Ма за завтраком, разглядывая мою шею.

– Ты о чем? – получилось в тон и так же нейтрально.

– Я о твоем новом украшении.

– А-а… Вот, купила. В ларьке, где газеты продаются.

– И за сколько же ты его купила?

– Не помню. Кажется, за полтинник.

– За полтинник?

– Ну, или дороже. Рублей на десять. Там была распродажа бижутерии. Симпотная вещичка, да?

Ма подозрительно прищурилась.

– Значит, бижутерии?

– А ты что подумала?

– Как-то на бижутерию это мало похоже.

– А на что похоже?

– Это ведь золото, детка. – В голосе Ма послышались трагические нотки. – Твоя мать не настолько глупа, чтобы не разбираться в этом.

– Ма… Ну сама подумай, откуда золото в обычном уличном ларьке?

– Вот и я удивляюсь. И другое удивляет не меньше: откуда у моей дочери деньги на золотые украшения?

– Версия с бижу не прокатила? – Я сочувственно посмотрела на Ма.

– Придумай что-нибудь другое. Поправдоподобнее.