Текст книги "Два билета в никогда"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Мудрено.

– Ничего сложного. Но если отказаться от терминов… Старуха унижала своих наемных работников так же, как и нас, членов семьи. Самодурствовала. Самодурствовать было ее естественным состоянием. Мне кажется, она любого человека испытывала на прочность.

– Опасное занятие. Так и врагов нажить немудрено.

– Она хорошо платила за свои капризы.

– Думаете, что тушить такой пожар можно большими деньгами? А вдруг не сработает?

– Срабатывает, как правило. Практически никто не уходил от нее добровольно.

– Вы хорошо осведомлены, Софья Леонидовна.

– Несколько лет назад моим пациентом был один из ее бывших личных помощников. Пришлось выводить его из состояния глубокой депрессии.

– Удалось?

– На тот момент – да.

– Очевидно, он многое рассказал о своей работодательнице?

– Ничего такого, о чем бы я не знала. Или хотя бы не догадывалась.

– Выходит, госпожа Добрашку была единственной, кто прошел испытание на прочность?

– Кто это? Госпожа Добрашку?

– Карина Габитовна. Нынешний ее секретарь.

– Да-да. Я поняла. Она подзадержалась, это правда. Мы имели счастье лицезреть ее второй год подряд.

– Как думаете, почему?

– Скорее всего, этому благоприятствовала болезнь Беллы. Она просто воспользовалась ситуацией, эта… Добрашку. Ужасная фамилия.

– Румынская.

– Час от часу не легче! Какая ирония, согласитесь. Третировать окружающих на протяжении десятков лет, чтобы потом полностью оказаться во власти какой-то румынки.

– Ну… Она еще искусствовед, не только румынка. Специалист по декоративно-прикладному искусству Южной Африки.

– Я впечатлена. Но прежде вы говорили, что она психолог.

– Училась какое-то время на психогическом… Так она утверждает, во всяком случае. Где у нас готовят психологов? В университете?

– Да где угодно! Масса факультетов распихана по самым разным ВУЗам…

– А где учились вы?

– В Санкт-Петербургском университете. Это имеет какое-то значение?

– Просто интересуюсь. Вы ведь примерно одного возраста с госпожой Добрашку… Могли оказаться в одной студенческой среде…

– Моей средой был Толя. Я довольно рано вышла замуж.

– И у вас сразу же начались нелады со свекровью?

– Она всегда считала наш брак мезальянсом.

– Э-э?..

– Смущает термин?

– Да нет. Я понимаю, что такое мезальянс. Но не могу понять, что конкретно не устраивало в вас Беллу Романовну.

– Сам факт моего существования.

– А если бы на вашем месте оказалась другая?

– Думаю, ее постигла бы та же участь.

– Ваш муж так сильно привязан к матери?

– Не могу сказать, что в этом есть что-то болезненное. Никакого Эдипова комплекса, поверьте. Он довольно ровно относится и к матери, и к брату… Братьям… И он слишком много работает, иногда – по двадцать часов в сутки. При таком режиме особо не порефлексируешь.

– Чем он занимается?

– Строительством жилых комплексов. Он подрядчик.

– А в бизнесе матери ваш муж никакого участия не принимал?

– Нет.

– Это было его решение?

– Решения обычно принимает Белла Романовна. Но не думаю, чтобы Толя так уж страдал оттого, что не вовлечен в экспорт и обработку древесины. Ему нравится его работа.

– А Виктор?

– Виктор – управляющий банка. Что-то небольшое, региональное…

– И, надо полагать, аффилированное со структурой матери?

– Возможно. Я никогда не интересовалась этим вопросом.

– А что скажете насчет Александра?

– Он не живет в России, последний раз я видела его десять лет назад. Накануне отъезда. Тогда он был совсем мальчишкой.

– Это был вынужденный отъезд, насколько я понимаю?

– Да. Старуха просто выжила его. Выкинула, как щенка. Взяла – и перерезала нить. И рука не дрогнула.

– Что произошло?

– Это не моя тайна. Есть такая вещь, как этика… Она распространяется не только на профессиональную среду…

– Слишком много слов, Софья Леонидовна, слишком много слов. Просто объясните мне…

– И диктофону?..

– Считайте, что его нет.

– Но он есть.

– Неужели так сложно ответить? Он что, цинично обокрал мать? Переметнулся на сторону конкурентов? Спустил в казино семейное состояние?

– Это не моя тайна.

– Другого ответа не будет?

– Нет.

– Вы так защищаете Александра, как будто он очень вам близок. Прямо родственные души!.. Надо полагать, все эти годы, несмотря на его отъезд, вы поддерживали отношения? Назло старухе? А, Софья Леонидовна?

– Мы не поддерживали отношений.

– Почему?

– Так получилось. Мне жаль, что так получилось.

– Десять лет солидаризировались с узурпаторшей, а теперь жалеете?.. Ну, хорошо. Вы, в общем, ему не родственница. Не кровная родственница. А ваш муж? Он тоже позабыл о существовании брата?

– У него свои резоны. Я относилась к ним с пониманием.

– А к Александру не относились с пониманием? У него были причины ненавидеть мать?

– Я бы на его месте возненавидела… Если бы не была на своем.

– Вы знали, что он приезжает?

– Нет. Я узнала об этом вчера. Как и о болезни Беллы.

– Когда конкретно?

– Сразу после того, как приехала в «Приятное знакомство» с детьми.

– А ваш муж?

– Он появился позже. Днем. В городе его задержали дела. Сдача объекта. Все как обычно – аврал и штурмовщина.

– Кто вам сообщил дурные вести о свекрови? Или это были радостные для вас вести?

– Сейчас это не имеет значения. Мне сказал об этом Виктор.

– Не удивились, что он не поставил вас в известность раньше? Все-таки болезнь Альцгеймера не случается с человеком в одночасье.

– Естественно, я была удивлена. Когда отошла от первого шока. Во-первых, я – психоаналитик и могла бы помочь на первых стадиях развития болезни… Во всяком случае, хоть ненадолго замедлить ее ход…

– Вы бы и впрямь это сделали? Учитывая ваше… столь нежное отношение к Белле Романовне?

– Да. Но правда заключается в том, что вылечить Альцгеймер нельзя. Слегка замедлить ее ход – да, продлить существование пациента – да. Хотя это будет именно существование, до тех пор, пока больной человек не забудет окончательно, как правильно дышать.

– И такое случается?

– Случается разное, но исход один. Полное разрушение личности и смерть. Вряд ли Белла хотела бы себе такой судьбы. Она и в страшном сне не могла себе этого представить. Вчера, когда я ее увидела… Я впервые пожелала ей скорой смерти. Искренне и от души.

– «Скоро ты сдохнешь, гадина». Это оно? Пожелание?

– Ах, господи… Мальчишка…

– Так он не соврал?

– Единственное, чего я не понимаю, – как он мог это услышать? Я была совсем одна… Стояла в зимнем саду, перед окном. Смотрела на поле для гольфа. Метель только начиналась. Я даже не уверена, что произнесла это вслух… И вокруг никого не было. Ровным счетом никого…

– Этот парень – тот еще геморрой, так?

– Я не была бы так категорична в оценках.

– Правда?

– Его жизни не позавидуешь.

– Честно говоря, я бы тоже так помучался. Под британским флагом.

– И согласились бы пережить то, что пережил он? Смерть матери, которая произошла на его глазах.

– Я не знал этого.

– Видите ли, Лора… Первая жена Виктора, мать Марка… Она не умерла. Вернее, не просто умерла. Она покончила с собой. Марку тогда было четыре года.

– И он запомнил, как это произошло?

– Не думаю, что в подробностях. Детская психика достаточно мобильна, какие-то вещи она отказывается воспринимать, а какие-то просто загоняет в подкорку. Переформатирует в сознании. С ним не мешало бы поработать хорошему специалисту… Убрать хоть часть проблем, которые преследуют его с детства…

– И кто бы мог это сделать? Вы?

– Помочь его матери я не успела. Или просто оказалась недостаточно внимательна к ней. Лора была прекрасной женщиной, очень ранимой, очень деликатной. И… вот черт, как же я могла позабыть об этом… Она была единственной, к кому благоволила старуха. Если вообще в ее случае имеет место какая-то человеческая расположенность. Она любила Лору. По-своему, но любила. И кажется, не простила сыну того, что произошло.

– И что же он сотворил?

– Ушел к другой. Банальная история.

– Другая – это Изабо?

– Вы и это знаете? Личная секретарша старухи нашептала?

– Имеются и другие источники.

– Я осуждала Виктора. И тоже не прощала ему Лоры… Пока не увидела Изабо. Устоять перед ней не было никаких шансов…

– Не совсем понимаю, о чем вы. Она что, супермодель какая-нибудь?

– Нет. Хотя могла бы при желании сделать карьеру в модельном бизнесе.

– Красивая женщина? Вы тоже – красивая женщина. Извините.

– Это пишется на диктофон?

– Э-э-э… Да.

– Мы как-то слишком удалились от основной темы…

– Мы просто беседуем. Значит, она красивая.

– Это слишком приблизительное определение.

– А какое было бы в точку?

– Не знаю… Может быть, животный магнетизм. Она ведь не была особенно умна. И не старалась понравиться. И не прибегала ни к каким женским ухищрениям. Да и поговорить с ней было не о чем… Во всяком случае, мне. Но она… завораживала.

– Вас?

– Психоаналитика трудно чем-то удивить. Он видит то, что не видят все остальные: скрытые механизмы, которые заставляют человека поступать тем или иным образом. Тем или иным образом подавать себя. Но в Изабо не было никаких механизмов. Ни шестеренок, ни болтов. Ничего рукотворного. Сплошная органика.

– Животный магнетизм. Я уяснил.

– Старуха ее ненавидела. Называла шлюхой. Пыталась унизить, как унижала всех. Но нужно знать Изабо. На ней где сядешь – там и слезешь.

– Номер не прошел?

– Нет. Хотя неоднократно возобновлялся. С одним и тем же плачевным эффектом. И тогда Белла начала отыгрываться на Викторе. Особенно когда Изабо уехала.

– Куда?

– Откуда же мне знать – куда? Просто уехала. Оставила его.

– И давно?

– Года три назад. Или около того.

– Он искал жену?

– С Виктором мы никогда не были близки. Знаю, что он ездил куда-то за границу, но, кажется, безрезультатно. Белла подобные вояжи не приветствовала, называла его соломенным вдовцом. Экзекуция была публичной – вот что являлось самым неприятным. Самым отвратительным.

– Вы присутствовали всей семьей?

– Я не люблю об этом вспоминать. Если бы тогда Виктор угробил мать – я бы не удивилась.

– Но он терпел? Как и все остальные?

– Возможно, по-другому. Но терпел. А Белла получила сполна. Она ведь понимала, что с ней происходит.

– Дети были в курсе болезни бабушки?

– Мы с Толей и сами не были в курсе до вчерашнего дня.

– Но когда узнали – сообщили?

– Нет. Все-таки – Новый год. Не имело смысла портить Анюте праздник. Она и так была недовольна, что приехала сюда. Вместо того, чтобы отправиться в Прагу с классом. А Тёма слишком мал, чтобы что-то понимать. В общем, мы решили отложить разговор на сегодня. Как видите, все получилось еще хуже.

– А разве можно испортить праздник, который и без того испорчен? Она ведь уже не поехала в Прагу… И отсутствие бабушки за столом… Это ее не удивило?

– Она была увлечена книгой. Так и просидела с ней за столом весь Новый год.

– Той, что подарил ей испанец?

– Да.

– Она так хорошо знает испанский?

– Представьте себе. И прекрасно говорит! Выучила язык самостоятельно. И это наша безалаберная Анюта, которую и за уроки-то не засадишь.

– И как ей книга?

– Честно говоря, я давно не видела, чтобы она читала хоть что-нибудь с таким интересом.

– И даже Марк ей не мешал?

– М-мм-м… Отношения у них из рук вон. Это правда. И я не понимаю, почему. Просто какая-то иррациональная ненависть. Они ведь даже незнакомы толком. Последний раз встречались, когда были детьми. Четыре года и семь лет. Ну, пусть почти восемь. Какие воспоминания можно сохранить?

– Сложновато сохранить, согласен. Вот разве что переформатировать и сунуть в подкорку. А потом, по прошествии времени, вынуть и сложить пазл заново.

– Почему вы вспомнили о пазлах?

– Белла собирала их, чтобы удержать сознание на плаву. Вы не знали о таких практиках?

– Их существует великое множество, но все они – не панацея. К сожалению. В детстве Анюта тоже любила собирать пазлы. Потом забросила… Вообще, она очень хорошая девочка. С остро развитым чувством эмпатии.

– Эмпатии, ага.

– Смущает термин?

– Хотелось бы уточнить… Сверить, так сказать, позиции.

– Всего лишь способность сопереживания эмоциональному состоянию собеседника.

– На Марка это не распространяется, как я понял.

– Собственно, это никакая не тайна. То, что произошло за столом. Мальчишка ее донимал. Она мне жаловалась еще днем, что чертов недоносок несколько раз… пытался прикоснуться к ней. Облапать, да.

– Простите, кто? Чертов недоносок?

– Я так сказала?

– Угу.

– Это… это прямая речь моей дочери. Иногда она умеет… приложить.

– Того, к кому не испытывает эмпатии.

– Я попыталась объяснить ей, что Марк всего лишь мальчик с расшатанной психикой. И к нему нужно относиться терпимо. Если уж совсем невмоготу – лучше свести контакты к минимуму. Или иронизировать над ситуацией. И ее участниками заодно.

– Просветительская беседа возымела действие?

– Анюта сказала, что услышала меня и попытается держать себя в руках.

– И тем не менее за новогодним столом снова возник инцидент?

– Да. Марк попытался опрокинуть стакан с соком на Анютину книжку. Слава богу, книжка не пострадала, но они сцепились. И когда Виктор попытался разнять их, нахамил и отцу. Сказал что-то вроде… «Ты мне никто».

– Сильный ход.

– Что еще ожидать от подростка, который видит отца не чаще нескольких раз в год? А то и одного. Пока Виктор жил с Изабо, он вообще не интересовался ребенком.

– А Изабо? Она тоже не интересовалась? Не захотела налаживать контакты с пасынком?

– Тогда Марк жил у родителей Лоры. Его отправили к ним сразу после похорон. Куда-то в Карелию…

– А богатая бабушка Белла Романовна не захотела взять на себя заботы о внуке?

– Неужели вы думаете, что он в чем-то нуждался? Старуха, конечно, была сволочью, но на Марка она раскошеливалась постоянно. В память о Лоре.

– А потом мальчика отправили в Англию? Прямиком из Карелии? Вы бы рассказали эту историю своей дочери… Прежде чем взывать к эмпатии. Значит, Марка выставили из-за стола?

– Да.

– Кто-нибудь еще надолго оставлял гостиную?

– М-ммм… Я. Я поднималась в нашу комнату, к Артему. Малыш тяжело привыкает к новому месту. Он боится темноты и плохо спит. Для таких случаев мы купили радионяню. Она работает по принципу рации…

– Я знаю.

– Где-то в половине первого она сработала. И мне пришлось уйти.

– Как долго вы отсутствовали?

– Время я не засекала. Может быть, полчаса. Тема действительно проснулся и не хотел засыпать. Пришлось даже почитать ему пару глав из Петсона и Финдуса. Это любимая Тёмина книжка. Финдус – котенок. Такой же славный, как ваш кот… Как его зовут?

– Мандарин.

– Вы почти как Петсон и Финдус. Только Петсон – фермер, а вы – следователь. И Финдус ходит в штанах, а ваш Мандарин – в свитерке.

– Спасибо, я тронут.

– Мы отвлеклись, понимаю.

– Ничего… Потом вы вернулись обратно в гостиную? Когда сынишка заснул?

– Да. Я бы осталась с ним… Но Толя выпил лишних пару рюмок… Ничего криминального. Просто лучше ему находиться под присмотром.

– Александр и Виктор уже ссорились, когда вы вернулись?

– А они ссорились?

– Карина Габитовна утверждает, что да.

– Возможно, был какой-то разговор на повышенных тонах. Я не прислушивалась.

– Кто ушел первым?

– Она и ушла. Карина. А до этого грохнула поднос с посудой в коридоре, чертова идиотка. Вы представляете? Я только что с трудом уложила сына, а она такое устроила!

– Грохот был сильный?

– А как вы думаете? Ночью, в пустом коридоре!..

– Надеюсь, вы проявили эмпатию?

– Во всяком случае, я помогла ей собрать осколки.

– И потом она отправилась к себе?

– Наверное. Сказала только, что у нее болит голова. Я предложила ей таблетки… Всегда вожу с собой очень качественный испанский ибупрофен. Но она ответила, что обезболивающее у нее есть. После чего удалилась.

– А остальные?

– Разошлись очень быстро. Сначала Виктор, потом испанцы и Саша. Потом мы с Толей.

– А Аня?

– Ее невозможно было оторвать от книги. Она сказала, что подойдет попозже. Когда она вернулась, я не слышала.

– Вам не показалось, что девушка-испанка… Не совсем испанка?

– Не понимаю вас.

– Зато она прекрасно понимает русский. Но делает вид, что не говорит на нем.

– С чего вы взяли?

– Некоторые реакции ее выдают. Разве вы не заметили этого? Как психолог?

– Как психолог я бы скорее сказала, что русский язык понимает этот парень. Приятель Саши, Хавьер. Просто очень хорошо это камуфлирует.

– Почему?

– Он слишком нейтрален. Невосприимчив к интонациям. К любому повышению голоса. Там, где любой человек насторожился, он не выдает никаких эмоций. Так ведут себя глухие, но он не глухой.

– Он писатель.

– Хотела бы я знать, о чем его книга.

– Вы всегда можете спросить об этом у вашей дочери.

– Могу. Но… Диктофон еще работает?

– Выключить?

– Как хотите. Я всего лишь хотела сказать, что правды от нее не добьешься.

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА МАРКА НОВИКОВА

– Если я скажу, что тебя здесь никто терпеть не может, парень, ты сильно удивишься?

– Не-а.

– И какие ощущения?

– Чумовые.

– А если я скажу, что все склоняются к тому, что ты отравил собак? Ощущения по-прежнему чумовые?

– Ну… Не такие чумовые, как когда я смотрел, как они дохнут. И дергают лапами. Но тоже ничего.

– Значит, это сделал ты.

– У них еще пена изо рта шла. И головы тряслись. Было круто.

– Значит, ты.

– Больше ведь некому. Пена изо рта не всякому понравится.

– А тебе понравилась.

– Было круто, да.

– И зачем ты это сделал? Просто так?

– Не-а. Мне они не нравились – раз. Клички у них дурацкие. Петров и Васечкин. Два. Они тупые. Три. Достаточно?

– Достаточно, чтобы упечь тебя. За жестокое обращение с животными.

– Ни хрена не упечете. Я несовершеннолетний. Вломите штраф папаше. Вот и все.

– И где ты достал яд?

– А чего его было доставать? Он у местного бородатого хмыря в сарае стоит. В большом пакете. На пакете так и написано – яд.

– А то, что это живые существа, – ты не подумал?

– Они были злые. Эти существа. Могли кота загрызть.

– Побеспокоился о коте, выходит?

– Здесь еще есть маленький мальчик. Тёма. О нем тоже.

– И как ты это провернул? Технически?

– Сунул яд им в еду. Пока стыли плошки, а хмырь отвернулся. Потрусил опять в свой сарай.

– А если бы не отвернулся?

– Не-а. Исключено. В сарае обвалилась полка с инструментами. А на нее обвалился брусок. Брусок висел на толстой веревке. Подрезанной на две трети. Веревка продержалась три минуты. Исходя из веса бруска. Как и было задумано. Как рассчитано.

– А рассчитал ты?

– Не вы же.

– Соображаешь в математике?

– Не только. Я первый ученик в классе. Факультативно изучаю физику.

– Собак не жалко?

– Не-а.

– А бабушку?

– Могу сказать, что жалко. Но это будет неправда. Вам же не нужна неправда?

– Нет.

– Тогда я скажу, что мне все равно. Я ее не знал. И она не стремилась меня узнать.

– Она оплачивала твою учебу.

– Оплачивал фазер. Но я не просил. И не просил, чтобы меня отправляли в Англию.

– Лучше было бы учиться здесь? В России?

– Мне все равно. Я был бы первым учеником где угодно.

– Для тебя это важно?

– Для меня это правильно. А вы, наверное, были троечник.

– С чего ты взял?

– Выглядите как мудак. Как неудачник. Но кот у вас зачетный. Мне нравится. Можно погладить?

– Погладь.

– Как его зовут?

– Мандарин.

– Мандарин. Хороший. Расстроились из-за мудака? Не расстраивайтесь. Здесь все мудаки. Лгуны. Небольшого ума люди.

– Прямо-таки все?

– Думаете, так не бывает?

– Нет.

– Думаете, не все врут?

– Не все.

– Можем поспорить. На сто фунтов.

– У меня нет ста фунтов.

– Вот видите! Вы уже допускаете, что я могу выиграть.

– Просто у меня нет ста фунтов. А забиваться на пари, не имея денег, – нечестно.

– Давайте тогда на вашего кота.

– Не получится.

– Скажите еще, что он ваш друг.

– Он мой друг. А у тебя есть друзья?

– Давайте поспорим просто так. Я утверждаю, что все лгуны. Исключаем только кота как не тождественный всем остальному элемент.

– И собак.

– Собаки сдохли, так что их мы вообще не рассматриваем. Смотрите. Все говорят, что им жалко грэндмазер. И все врут.

– Почему?

– Потому что она была богатая. А теперь деньги ей не нужны. Но нужны всем остальным. И они их получат. Просто так, на пустом месте.

– Кое-кому ее действительно было жалко. Тем людям, которые жили здесь. А теперь им придется искать новую работу. Они сильно проигрывают. Так что их печаль вполне искренняя. Ты проиграл, парень.

– Нет. Мы еще не рассматривали частности. Например, Алекс.

– Саша?

– Да. Он здесь самый главный по вранью. Всем сует в нос свою невесту, а на самом деле он – гомик.

– Что?

– Он гей. Не ожидали, да?

– С чего ты взял, что он гей?

– Вчера ночью я видел, как он целовался со своим дружком-испанцем. Прямо в коридоре, возле комнаты этого Хавьера. А потом они туда ввалились и двери захлопнули. А невеста ночевала одна. Это не вранье? Вранье.

– Нет. Это по-другому называется.

– И как же?

– Донос. Подлость. Выбирай, что тебе нравится больше.

– Я выбираю кота. Можно я его еще поглажу?.. А вы за геев?

– Я против доносов.

– Вот вы и попались. Говорите, что против доносов. А сами что делаете? Вызываете всех по одному и заставляете стучать друг на друга. Кто где был, когда пристрелили грэндмазер. Кто что говорил. Кто оказался не в то время и не в том месте. Ну и все такое. Скажете, нет?

– Ты путаешь. У следствия другие задачи. Не поймать на вранье, а установить истину. Найти убийцу.

– А если убийца не один? Если они задумали убийство все вместе? Фазер и компания? Захотели избавиться от грэндмазер поживее, к тому же она впала в слабоумие. Смысла в ее жизни ноль, а все равно надо кормить и поить, пока не загнется. А сердце у нее здоровое, она еще лет сто протянет.

– Ты откуда знаешь?

– Да так… Слушаю всякие разговоры. А-ааа… Подслушиваю, так лучше?

– Так вернее.

– Вы вроде не против этого сейчас?

– Я даже не против версии, которую ты начал озвучивать.

– Про фазера и компанию лгунов?

– Да.

– Смотрите. Они все сговорились. Придумали друг для друга алиби. Или вообще полностью поменяли картинку. А вам преподнесли фальшивую. Один покрывает другого, и все срабатывает.

– Про картинку хотелось бы подробнее.

– Ну… Кто-то один убил грэндмазер, и все знают – кто. Но при этом убийцу усиленно выгораживают и доказывают вам, что убийца был с ними. В тот момент, когда произошло убийство. Вот и все.

– Как вариант засчитано. А ты где был в момент, когда произошло убийство?

– Меня подозреваете?

– Ты же отравил собак. А с человеком справиться еще легче. В новогоднюю ночь все сидели за столом.

– Я тоже сидел за столом.

– Но тебя очень быстро выгнали. Что ты делал после того, как тебя выгнали?

– Пошлялся по дому и спать пошел.

– А свидетели у тебя есть?

– Ну вы же несерьезно.

– Серьезно. Твоя теория работает в обе стороны. При ее помощи можно, конечно, обелить убийцу. Но и подставить невиновного тоже можно.

– Вообще-то, у меня есть свидетель. Если это ребенок – засчитывается?

– Смотря какой.

– Спящий. Маленький спящий мальчик. Я нашел книжку в холле. Какая-то детская фигня. «Рождество в домике Петсона», что ли. И решил отнести ее в комнату, где живут родители этой сучки Аньки.

– Ты ее терпеть не можешь?

– Почему? Это она меня терпеть не может. А мне она нравится. И сиськи у нее классные.

– Не рановато ли думать о сиськах?

– Не-а.

– Книга – только предлог?

– Ну да. Просто хотел в сумках порыться. Это хуже, чем донос и подлость?

– Не лучше точно. Много наскреб?

– Поначалу ничего. Пришла Анькина мазер, так что срочняком пришлось прятаться за штору.

– А прятаться зачем? Ты же просто хотел вернуть книжку. В фальшивой реальности это выглядело бы именно так.

– В фальшивой реальности… Там, где книжка. Пришлось бы извиниться и отвалить. Но я выбрал правильную. За шторой.

– И полчаса там простоял?

– Полчаса? Почему? Она и заходила-то на минуту. Порылась в сумке и ушла. Я потом туда тоже заглянул.

– И что нашел?

– Можно я поглажу кота?..

* * *

Спустя 5 дней после убийства

…Что-то не связывалось, как задумал Вересень.

Что-то не связалось с самого начала. С самой смерти Беллы Романовны Новиковой, абсолютно бессмысленной, если учесть то состояние, в котором она пребывала. Зачем было убивать старуху, если она и без того практически перестала существовать как личность? И признание ее недееспособности было вопросом времени – очень и очень недолгого. После этого ее засунули бы в тот самый чудесный пансионат с полным медицинским сопровождением, который рекомендовал светило неврологии Федор Валентинович Кубаев. И уж там за сравнительно небольшую (или наоборот, весьма внушительную) плату безобидный цветочек по имени Белла тихо и шаг за шагом довели бы до ума. Одними медикаментозными средствами пристроили в могилу. И никакой эвтаназии не надо, ударный курс феназепамчика или еще какого-нибудь вполне привычного, но дающего побочные эффекты препарата. При этом все будет шито-крыто, не подкопаешься. И останется только торжественно и со всеми почестями похоронить рядом с мужем и сыном.

Исчезнувший в ночь убийства Беллы Виктор нашелся. Он прибыл в «Приятное знакомство» во второй половине дня, вместе с лейтенантом Калязиным на странного вида транспортном средстве, больше похожем на крытую гондолу на гусеничном ходу. Краснофлотский лейтенант оказался румяным и улыбчивым парнем лет тридцати и чем-то неуловимо напомнил Вересню его друга капитана Литовченко. Литовченко-lite, весь залепленный снегом по самую макушку, лихо козырнул Вересню и гаркнул:

– Лейтенант Калязин прибыл в ваше распоряжение! – А потом интимным шепотом добавил: – Не один.

Неужели привез зазнобу из телефонной трубки? Учитывая калязинское отношение к субординации, с него станется, – еще успел подумать Вересень. Но ответ Калязина огорошил его:

– С трупом.

– С трупом?

– Так точно. Подобран мной на обочине, с правой стороны, по ходу движения. Метрах в двадцати пяти – тридцати от дороги.

– Тридцать метров – это уже не обочина.

– Виноват.

– Как далеко отсюда? – В душе Вересня зашевелились нехорошие предчувствия.

– Метров восемьсот отсюда. Поначалу думал, просто человек замерзает. Или замерз окончательно. Таких у нас и в Краснофлотском пруд пруди. Каждую зиму пропадают, а каждую весну находятся. Вылезают, подснежнички. Вот, решил не дожидаться весны. А прямо сейчас и сорвать.

Сопровождаемый лейтенантом Вересень подошел к гондоле и заглянул под ее полог. От увиденного у него на секунду потемнело в глазах: труп и правда окоченел и выглядел неважнецки, но при жизни судьба вряд ли хоть когда-нибудь могла бы забросить его в Краснофлотское.

Это был мужчина лет сорока пяти, лысоватый, с холеным, тщательно выбритым лицом, искаженным гримасой недоумения и какой-то детской обиды. Одежда неизвестного состояла из дорогого костюма-тройки, белой рубашки и лакированных туфель. Кадык подпирал сбитый набок галстук, а на груди чернело пятно запекшейся крови. Такое большое, что заходило за лацканы пиджака. В самом центре пятна зияла дыра.

– Не повезло бедняге, – сочувственно сопя, сказал Калязин. – В упор стреляли.

– Похоже на то. Вы пометили место, где обнаружили труп, лейтенант?

– Так точно. Тут в салоне лыжи валялись – их и воткнул. Не знаю, правда, продержатся или нет. Видите, как метет?.. До вечера точно не угомонится.

– Как думаете, из чего стреляли?

– Судя по ране, ружье охотничье. Но точно не двустволка. А мужик явно отсюда, из «Приятного знакомства». Больше неоткуда ему там было взяться, на дороге.

Вересень и сам понимал, что лейтенант прав, и даже знал, кто лежит сейчас перед ним в сбитом набок галстуке. Но вот о том, кто выстрелил в идеально сидящий дорогой костюм, он не имел ни малейшего представления.

– Больше никого не встретили по дороге? – Вопроса глупее и придумать было невозможно, но Боря все-таки задал его.

– Да кого же тут встретишь? Сам еле пробился. Как метель стихнет – второстепенные дороги еще дня два расчищать будут, минимум.

– Ладно. Давайте-ка перенесем тело в дом. Для опознания.

Через десять минут неизвестный в галстуке был опознан постояльцами «Приятного знакомства» как Виктор Владимирович Новиков. Старший сын Беллы Романовны Новиковой.

…И вот теперь, спустя пятеро суток после произошедшего, Боря Вересень лежал на диване в своей квартирке на улице Мира, с дурацким парнем под мышкой и никак не мог связать концы с концами. Небольшой ружейный арсенал, хранящийся в «Приятном знакомстве», потревожен не был. Да и лейтенант Калязин ошибся: мать и сын Новиковы были застрелены не из охотничьего ружья, а из спортивного: предположительно «Кригхофф» с двумя вертикальными стволами. Кроме того, на безымянном пальце правой руки Новиковой была содрана кожа. А на сгибах локтя имелись следы от инъекций. Таковы были скромные выводы судебно-медицинской и баллистической экспертиз.

Флешка, извлеченная из халата Беллы Романовны (именно на нее Вересень возлагал основные надежды), тоже оказалась фуфлом. Ну, не совсем, конечно. Мандарину она понравилась чрезвычайно, поскольку вся была забита не какими-нибудь ценными файлами и документами, относящимися к деятельности «Норд-Вуд-Трейда», и даже не личной перепиской Беллы Романовны, а эмпэтришками с записями песен. Опять же – не группы «Ленинград», не украинской певицы Джамалы и даже не Дэвида Боуи.

А китов.

Песни китов – самых настоящих, плавающих в океанах, – распирали флешку изнутри.

Слушая это курлыканье, сипение и повизгивание, Вересень периодически впадал в легкий транс и начинал думать о фальшивой реальности, навязанной ему странным мальчиком Мариком. Что, если члены семьи Новиковых (не все, но некоторые) сговорились между собой? И привлекли на свою сторону не только невролога Кубаева, не только бизнесмена Дыховичного, но и даже несчастную кухарку Эльви. С которой произошел довольно неприятный инцидент в ночь вынужденного дежурства у постели Беллы Романовны. В чай, который она принесла с собой, кто-то подмешал снотворное, и Эльви благополучно проспала первую половину дня, очнувшись только к опознанию тела Виктора Владимировича Новикова. Что, если они придумали Белле ее болезнь и угробили здорового человека, чтобы добраться, наконец, до наследства?

Конечно, оставалась еще штуковина, переданная ему Мариком. Подаренная за возможность лишний раз погладить дурацкого парня. Но она уж точно не монтировалась с убийством.

А «Кригхофф» монтировался. И нужно во что бы то ни стало найти это чертово ружье. Над этим работал сейчас лейтенант Калязин. Работал – в самом прямом смысле, рыл носом землю, вернее – снег. И два раза в день звонил Вересню. Докладывать обстановку.

Сегодня он позвонил в третий – внеплановый раз.

– Нашли! – выдохнул Калязин в трубку.

– Ружье?

– Ружье. И при нем тело. И при нем телефон. Нерабочий, но думаю реанимировать можно.

– Вы молодец, товарищ Калязин. Имя-то я узнаю когда-нибудь?

– Чье?

– Ваше.

– А-а… Иван.

– Ты молодец, Ваня. Очень большой молодец.

– И вы молодец, товарищ Вересень. Очень большой.

– Выезжаю. Жди.