Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Впрочем, все равно не поймет. Герберт Уэллс напишет «Машину времени» спустя несколько десятков лет, и лишь тогда первые читатели хоть как-то будут представлять, что же такое это перемещение во времени, и с чем его едят. А сейчас народ еще прозябает в дремучем незнании: даже такие, как Иван Ильич или Кутузов.

Утром я вышел налегке. День был сер, улицы – в снежной каше, и все в городе казалось либо серым, либо промокшим. Киев будто дышал сквозь мокрый шарф. Прохор ворчал за спиной, провожая взглядом:

– Чего это ты с утра, как на свиданьице, а? Может, и правда где-то дама заждалась?

Я редко видел Прохора в таком благодушном настроении, поэтому чуть не разразился хохотом. Но, прежде всего нужно было отправить послание. Под шинелью, в левом внутреннем кармане, хранился тонкий лист плотной бумаги, свернутый вдвое и перевязанный черной ниткой. Условленная точка находилась на Контрактовой площади, в кофейне, что угрюмо стояла меж двух лавок с сукном. Место многолюдное, но не слишком, особенно в такую погоду. Кирпич у входа, тот, что третий справа от косяка, выглядел ничем не примечательно, но я нащупал его быстро. Пальцы замерзли, однако справились. Кирпич поддавался, как и было сказано. По уговору, где-то напротив по улице, должен бы смешаться с людьми Иван Ильич, наблюдая за положением дел.

Обернувшись, я не увидел ничего необычного. Ни подозрительных лиц, ни наблюдателей. Но, закончив и прикрыв кирпич обратно, все же почувствовал на себе чей-то взгляд. Медленно выпрямился, сделав вид, будто нюхаю воздух. Повернул голову. На углу, под темным козырьком булочной, стоял человек в плаще. Вроде не прятался, но и не подходил. Просто смотрел. Ветер шевелил его полы, и мокрый воротник, кажется, облепил лицо, но я узнал его: тот самый, с футляром, из питерской канцелярии без имени. Шляпа была та же. Цилиндрическая, непромокаемая, с отливом. Он не сделал ни шага навстречу. Только едва заметно кивнул, давая понять, что увидел. А я просто повернулся и пошел прочь, чувствуя, как за спиной медленно тухнет его взгляд. Он не последовал за мной. Больше я его не видел. Ни в Киеве. Ни на фронтах. Ни в донесениях. Будто испарился. Лишь много позже я встречу его вновь – в другом месте, в другой тени, в тот час, когда вся игра уже будет близка к своему последнему ходу. Но это будет еще впереди. Сейчас я об этом, по понятным причинам, не знал.

Когда вернулся домой, там, на подоконнике, все еще стояла серебряная кружка с чаем, остывшим до горечи. Михаил Илларионович листал донесения с видом охотника, потерявшего лес. Иван Ильич что-то чертил на листе, делая вид, что не видел меня, а на самом деле возвратился сразу, как исчез незнакомец, пока я еще бродил в раздумьях по площади. Возможно, как раз сейчас он проверял мою ночную оптическую трубку. Прохор, не вытерев рук, мыл ботфорты хозяина, бормоча под нос ругательства, в которых все равно слышалась забота.

Тут, внутри дома, было тепло. И я почувствовал: я сделал правильный выбор. Мое место здесь, рядом с Кутузовым.

Глава 11

Среди нудных документов, бумажной переписки, от которой болели слабые глаза, среди генерал-губернаторских приемов и визитов, Михаил Илларионович и о главном. Привычным, опытным глазом старого дипломата он внимательно следил за тем, что происходит в Европе. Русской армии вновь предстояла работа: на западной границе опять вспыхнула война с Наполеоном. Прусский король все время пытался усидеть между двумя стульями: заключил союз с Александром против Наполеона, а с Наполеоном заключил договор против Александра. И в конце концов не избежал войны с Францией. Как показали события, Наполеон в одну неделю разгромил прусскую армию, заняв Берлин. Королевская семья бежала в Кенигсберг. Наполеон поселился в королевском дворце в Берлине и ежедневно принимал ключи от позорно сдавшихся бюргеров.

Александр написал прусскому королю:

«Будучи вдвойне связан с Вашим величеством в качестве союзника и узами нежнейшей дружбы, для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать Вам всю мою преданность дорогим обязанностям, налагаемым на меня этими двумя наименованиями».

Ему было легко жертвовать русскими людьми. Он к ним не питал таких нежных чувств, как к пленительной королеве Луизе.

Начиналась новая война против «общего врага тишины в Европе» Наполеона, и государю потребовался новый командующий.

* * *

А между тем, за окнами губернаторского дома разливалось солнце. Настоящее, теплое, почти южное. Птицы верещали в ласковых лучах, готовясь к цветению трав. На базарах без оглядки судачили бабки, будто забыли, что живут под самодержавием. Снег почти сошел, оставив по клумбам и на брусчатке грязные лоскуты, напоминающие о прошедшей зиме. В доме было спокойно. Кутузов сидел за столом в библиотеке, раскладывая карты. Взгляд одинокого глаза скользил по линиям, схемам. Я принес отчет о расходах по гарнизону, но он даже не взглянул.

– Гриша, – произнес он, – когда начинает вонять не от трупов, а от живых, то знай, голубчик. Надвигается тайная война.

Я не сразу понял, о чем он. Но вечером явился посланец из Петербурга.

Вошел без доклада. В штатском. Сухой, как заступ, в шляпе с суконной лентой и в плаще, сшитом на казенную руку. Документы предъявил в коридоре. Фамилию не назвал. На груди висела простая бляха «для наблюдения за губернаторскими округами», как это было заведено у людей Аракчеева.

– Его превосходительство не принимает, – сказал я.

– Но он обязан выслушать волю императора, – ответил тот спокойно.

Меня кольнуло: в каком смысле «волю»?

Кутузов, увидев его, даже не поднялся.

– Что же, прислали? – спросил он, без злобы. – Так и знал, что не дадут досидеть здесь мирно.

Посланец положил на стол сургуч. Наклонился в формальном поклоне, покосившись на меня:

– Этот будет при вас еще долго?

– Этот? – переспросил Михаил Илларионович, – Этот дольше тебя будет, голубчик. И, может, переживет тебя… как архив. Прости господи мою душу. А сейчас ступай, милейший. Не думай, что мне приятно было видеть тебя.

Когда тот ушел, Кутузов мрачно произнес:

– Шпионы стали молчаливее, но опаснее. Прежде писали доносы. Теперь приходят как тени. Поди пойми, служит он императору, Аракчееву или собственной тени. Помилуй бог, чем приходится заниматься губернатору! Защищать от нападок собственного адъютанта!

Засмеялся.

– Надо будет отписать Катерине Ильинишне о таких забавах.

Позже вечером Иван Ильич, крепко сжав плечо, сказал:

– Нас втягивают во что-то большее. Знаешь, откуда этот прибыл?

– Из Петербурга?

– Из Литвы. Где теперь формируется новая тайная канцелярия. Говорят, не подчинена даже Коллегии Военной. Чистая параллель. Шпионская.

– Они хотят убрать Кутузова?

– Хотят размыть его влияние. Перевести в почетную отставку.

– А вас?

– Я для них мелкая фигура на доске.

– А меня?

– А тебя изъять. Не силой, так доверенностью. Ты ведь теперь известен. Даже в Париже ходят слухи, что у русских появился инженер, «умеющий видеть сквозь порох».

Я усмехнулся:

– Я не изобретатель. Я наблюдатель.

– Тем хуже. Таких боятся больше всего.

В ту же ночь я получил письмо от Платова. Почерк как всегда был размашистым, характерным для отважного солдата России:

«Друг мой Григорий! Бонапарте, по слухам, скушал целый театр и требует еще. Мы, на Дону, готовим сюрприз. Коней не хватает, а сабель хватает с лихвой. Знай: если приедешь, примчусь встретить. Казачье сердце не присяга, а пуля, что всегда в пути. Твой Платов».

Перечитав дважды, я затосковал по простору полей. Смешался смех с грустью. Время задыхалось от новых указов, новых лиц, новых теней. Где-то там, в Петербурге, формировалась следующая война. Не на штыках, а на бумагах. Не в окопах, а в кабинетах. И нам с Кутузовым еще только предстояло выбраться из ее круговерти. А где-то в азовских степях меня звал к себе старый проверенный друг…

…Весна продолжалась. Киев дышал первой листвой. Приставы расклеивали прокламации, попы читали благодарственные молебны за мир, а в кулуарах обсуждали не мир, а движение французов к востоку, через Баварию и Богемию. Что-то шевелилось под слоем покоя, предвещая тревогу. Мой хозяин держал оборону, но не фронтовую, а канцелярскую. Исправно принимал депеши, которые я приносил, подавал рапорты и даже выезжал на инспекции по губернии, каждый раз возвращаясь мрачнее, чем был. Все чаще по вечерам звал меня не как адъютанта, а как собеседника.

– Ты, Гриша, наблюдательный, – говорил он, сидя у камина с фужером кахетинского. – Скажи мне, сколько людей на свете способны смотреть в лицо императору и при этом не думать, как выжить?

Я не знал, что ответить. Вопрос был слишком точный, чтобы не быть адресованным лично мне.

– Потому мы и опасны для них… – туманно добавлял он, показывая пальцем в потолок. – Опасны не оружием и не бумажками, а своим молчанием. Мы слушаем и понимаем, что власть их бездарна. Но, опять же, братец, молчим…

Однажды меня вызвал губернаторский дежурный:

– Вас ищет господин из комитета военной разведки. Просит о встрече без свидетелей.

– Назвался?

– Нет. Сказал, вы поймете, кто он, когда увидите.

Когда я вошел в домик старого аптекаря, на углу Подола, меня, похоже, ждали. Новый соглядатай, но в такой же форме, что и прошлый незнакомец. Сколько же вас расплодилось, черт возьми? Дадут ли покой?

– Вы хотели встречи? – спросил я спокойно.

Он кивнул, не улыбаясь.

– Вас зовут Григорий. Но есть другие, кто зовет вас иначе. Во Франции, в Швейцарии, даже в самой Вене. Говорят, вы изобрели чертеж орудия, которое способно поражать цель на расстоянии без пороха.

Я не ответил.

– Говорят, вы умеете предсказывать движение армии на несколько суток вперед, и не по звездам, а по какой-то «внутренней карте». Вы вроде бы как чужой для нашего времени.

Подался вперед.

– Я пришел не угрожать. А предупредить. Вы стали слишком заметны. И если вы останетесь с Кутузовым, то… исчезнете не в бою. А ночью. Без свидетелей. Без следов.

Поднялся. Моя рука невольно потянулась к поясу, где хранился кинжал. Без него я не ходил, хоть это и противоречило мирному времени.

– Я не за вами пришел, – заметил он мое движение. – Я за другим. Но вас, хм-м… помнят.

И вышел, не обернувшись. Я остался стоять один, будто в комнате стало на десять градусов холоднее.

А когда рассказал все Кутузову, он долго размышлял.

– Вот что, Гриша. Ты поезжай на юг, в Херсон. Там требуют курировать верфи. Мы отправим тебя туда как «инспектора артиллерийского литья». Это прикрытие. А на деле ты получишь пару месяцев тишины. Там безопасно.

– А вы?

Он усмехнулся.

– Меня не тронут. Пока есть такие полководцы, как Багратион или Платов, меня не коснутся. К тому же всегда Иван Ильич под рукой.

* * *

После отказа от предложения из столицы и посланной в тайник записки, напряжение будто спало. Кутузов стал спокойнее, реже спрашивал о таинственных визитерах, а Иван Ильич все чаще задумывался над практическими делами на вверенной нам территории. Именно в этот момент Михаил Илларионович предложил мне не ехать в Херсон, как планировалось изначально, а направиться к Платову, подальше от чьих-либо глаз и ближе к вольному воздуху донских степей.

– Отдохнешь, братец, да и чертежи твои лучше там доводить. Под казачьей защитой ни один черт не доберется. Да и сам ты в степи Матвею Ивановичу пригодишься. А мы тут уж как-нибудь сами с божьей помощью. Мне вот нового адъютанта вместо Коновницына должны представить. Он и поможет с бумагами.

На том и решили.

Дорога была легкой. Из Киева выехал под сопровождением есаула, посланного Платовым, плюс два казака по бокам от коляски. Мог бы ехать на лошади, как остальные, но взял с собой некоторые прототипы собственных разработок, чтобы представить их генералу. Спали в хуторах, питались ухой, хлебом, да казачьим смехом. Чем ближе к Дону, тем бодрее становилось на душе. Весна здесь уже набирала силу: земля парила, кони были в поту, жаворонки звенели над копытами.

Платов встретил меня лично под Таганрогом, где как раз велись укрепления на случай возможных столкновений с турками. Был загоревшим, в черкеске, с плетью за поясом и сияющими от радости глазами.

– Гриша, ты как сабля из ножен! Вовремя! Тут у меня башковитых казаков хватает, но таких, кто чертит эти ваши стеклянные штуки, поди, ни одного не наберется! Покажешь мне свое колдовство?

Выделил хату у реки, двух помощников и полную свободу. За мной не следили. Я ел, спал, чертил, обсуждал с Платовым ночами дальнобойные пушки, зеркальные прицелы, сигнальные прожекторы. За полтора месяца я подготовил полный проект устройства ночного видения. Пока была грубая копия того, что я мог бы изготовить в своем времени на станке, но вроде бы действовала. Вместо станков мы с казаками использовали собственноручно изготовленные верстаки, кузнечные меха, печи для плавки, стекла, вогнутые линзы, светоусилители на основе фосфоресцирующего раствора. Работали кустарно, но это был прорыв.

А у Платова жизнь текла по-другому. Не было здесь ни парадных рапортов, ни кислых лиц придворных, ни вечной слежки за спиной. Казачья земля приняла меня не как чужака, а как своего в доску парня. Уже в начальные дни моего пребывания я почувствовал, что здесь я нужен не только как офицер, а и как мастер своих идей. Мастер, разве что без станка, за которым я безмерно скучал.

Платов каждое утро приезжал верхом ко мне в хату у реки. Широкоплечий, с трубкой в зубах, подбоченясь у крыльца, спрашивал:

– Ну, Григорий, что нашкодил за ночь?

А я и вправду творил по ночам. За низким дубовым столом, под светом лучины, с глазами в синеву от недосыпа, я выводил тонкие линии, орудовал циркулем, чертил зеркала, окуляры, светофильтры. Работа шла туго, не хватало инструментов, бумаги, точного стекла. Но идеи вытягивал из себя, как вытягивает леску рыбак. Пытались с помощниками собрать из подручного то, что позже Иван Ильич мог бы передать в производство.

Помимо устройства ночного видения, я набросал схему портативного телеграфа, пока еще без проводов, через флажки и линзы. Платов восклицал:

– Да ты, Гришка, как Сократ и Архимед в одной фуражке! А вот это, – показывал на линзу, – если на саблю поставить, и во врага?

Я смеялся:

– Тогда враг увидит себя до смерти красивым.

Но кроме смеха, был и труд. Каждый вечер мы обходили новые валы, строившиеся на случай прорыва турок. Он просил совета по размещению редутов, точкам артиллерии, укреплению флангов.

– Знаешь, Григорий, – говорил он однажды, глядя на возведенный мост над рекой, – ты бы мне о будущей войне поведал, что ли? Видишь все наперед, как будто ты не отсюда. Не казачья у тебя суть, но по сердцу вроде бы наш.

Иногда наведывались два местных умельца. Один с перебитым ухом, другой с медной подвеской на шее. С интересом смотрели на чертежи, и когда я показывал им, как линза усиливает свет свечи, ахали, словно видели колдовство.

– Да у него душа стеклянная! – вырвалось у одного. – Видит то, чего в поле и нет!

За полтора месяца я успел не только доработать устройство ночного видения, но и начертить несколько схем новых прицельных механизмов, снабженных зеркальной коробкой. Все они были упакованы в отдельные папки и плотно перевязаны бечевой с надписью:

«Для И. И.»

Полтора месяца пролетели незаметно. В день отъезда Платов проводил меня лично. Весь хутор, казалось, вышел смотреть. Кони были уже запряжены, телега оседала под свертками. Отдельным грузом лежали гостинцы с подарками от донских казаков.

– Помни, брат, – сказал он, обняв меня по-казачьи. – Я таких, как ты, ни в степи, ни в Петербурге не видал. Твой ум, это такое оружие, что не звенит, но режет до самой души. Береги его. И себя береги. Война у нас на пороге.

Сунул в руки маленькую икону, вырезанную местным старцем из грушевого дерева.

– Тебе. Не для показухи. А чтоб помнил. Эта донская земля спину тебе сберегла.

Я не нашел слов. Только кивнул. А он вдруг добавил:

– Если что случится с Кутузовым, присылай письмо мне, и хоть весь Дон двинется, чтоб вытянуть вас из лап тайной канцелярии. Аракчеев, братец, не дремлет…

Когда телега тронулась, я обернулся. Матвей Иванович стоял, приложив руку к сердцу. А над хутором уже плыли весенние облака, и стайка ворон облетала плетень, каркая, будто знала: скоро снова буря.

* * *

Дорога киевская встретила меня пылью, заезженными колеями телег и равнодушием ямщиков. Чем дальше отъезжал от вольных донских степей, тем теснее сжималось сердце. Воздух, казалось, был другой, будто тяготел документами. Ночевал с двумя есаулами в постоялых дворах. Питался в дороге. Завидев процессию из коляски и двух верховых, крестьяне выходили к дороге, поднося квас и вино. Потом были хутора с домами, крытыми соломой. Потом, уже ближе к губернской столице, появились двухэтажные усадьбы местных помещиков. Въехал в Киев на рассвете. Над Подолом вилась утренняя дымка, колокола Печерской лавры отстукивали благовест. Город еще спал, разве что мелькали редкие прохожие, да хлебники с корзинами. Повозка катилась неспешно по булыжной мостовой, скрипя, хотя и была смазана. На Подоле переоделся в чистую рубаху, почистил от пыли мундир. Иван Ильич ждал меня в здании губернаторской канцелярии: как писал в письме, он теперь курировал не только военные, но и технические дела при Кутузове.

– Ну, наконец-то! – с порога воскликнул он, едва завидев меня. – Живой, не искалечен, и даже, кажется, потолстел, милый наш инженер.

Обнялись. Я улыбнулся и протянул ему кожаный тубус. В нем находился чертеж прибора ночного видения, схемы крепостных редутов, поправки к оптике и все, что я выводил в те недели, когда гостил на Дону.

– Здесь все, как вы и просили.

Он раскрыл папку прямо у окна, пробежал глазами по листам, и я с чувством радости заметил, как он прикусывает губу. Значит, впечатлило. Глянул восторженно:

– Ты понимаешь, что с этим мы можем… – осекся, понизив голос. – Мы можем видеть в темноте! Понимаешь, Григорий?

Чего уж не понимать, раз сам разработал такую наводку.

– Серийное производство возможно, – вслух высказал он свою мысль. – Но пока только в мастерской. И только под твоим контролем. Руки других я к этому не подпущу.

Я кивнул:

– Да будет так, Иван Ильич. Платов тоже согласен. Вот письмо от него. Вам и Михаилу Илларионовичу.

После рапорта перед Кутузовым, куда я был вызван тем же вечером, губернатор пожал руку и сказал:

– Молодец, что не расплескал себя по дороге. Слышал от Платова: хвалит, словно сына. Ну а у нас, голубчик, – тут он понизил голос – осень не за горами. А с нею и война. Отдохни, но недолго.

Так завершилась моя киевская одиссея в теле Довлатова на посту помощника губернатора. Я прожил в городе еще несколько недель, наблюдая, как Иван Ильич подбирает людей, тихо организует мастерские, шепчется с командировочными из Петербурга. Мир покачивался: где-то там, на западе, уже сгущались тучи над Пруссией и Швецией. Мирное время было иллюзией, но мы еще имели эти короткие недели перед бурей.

А она вот-вот должна была грянуть…

Глава 12

Постепенно, медленно, шаг за шагом, я продолжал тайком подсовывать Кутузову свои разработки. Пользовался моментом, когда тот был в благодушном настроении, которое, к слову, бывало теперь редко. В основном все чертежи передавал Ивану Ильичу, а он уже через местных умельцев осуществлял их изготовление. Таким образом, я уже подбирался к своей цели: неуклонно повышать производительность военного арсенала армии. Сменив всякие прицелы, угломеры на калибры, я, тем самым, все ближе и ближе выходил на уровень пушечной артиллерии.

– А помнишь первый бинокль, что ты подарил Суворову? – шутил Иван Ильич, просматривая мои чертежи, – еще там, под Очаковым? Кто бы мог знать, что ты сейчас перевооружаешь уже артиллерию!

Из Киева мы вернулись весной. За это время Платов писал несколько раз, и каждый его лист пах порохом, табаком и свободой. Кутузов остался еще на некоторое время – губернаторская должность, как цепь, не пускала его в поле. А мы с Иваном Ильичом уже в дороге знали: грядет что-то новое.

Летом император Александр начинал с наигранного спокойствия. Он ходил с виду твердо, говорил в салонах об армии, о Европе, о долге. Но за внешней холодностью пряталась уязвленная гордость: ведь, по сути, после Аустерлица его взгляды стали совсем иными, в них читалась растущая подозрительность, болезненное недоверие к русским генералам, а то и вовсе презрение.

– Где у нас тот человек, пользующийся общим доверием, который объединил бы военные дарования с необходимою строгостью? – спросил он как-то при нас, в разговоре с графом Петром Толстым. Спросил, не обращаясь напрямую, а будто в пространство. Но каждый из офицеров штаба понял, о ком идет речь. Он не верил больше в Кутузова, а его молчаливую мудрость считал усталостью. В Багратионе видел храбрость, но не расчет. Аракчееву доверял дисциплину, но не ум. И потому снова обратился за спасением к чужим, а именно к тем, кто, как ему казалось, знал, как побеждать «по-настоящему».

Среди этих чужих выбор пал на старого ганноверца Беннигсена, опытного, сдержанного, но недалекого в стратегии. Именно он, по мнению государя, и был «тот человек». Его «необходимая строгость» однажды уже пригодилась в ту самую ночь 11 марта, когда Павел еще лежал теплым в Михайловском замке. Тогда Беннигсен оказался среди тех, кто вовремя понял, что назревает новый правитель.

Теперь он командовал под Пултуском.

А война с Наполеоном все не прекращалась. Половина Европы уже дрожала от передвижений полков. И хотя под Прейсиш-Эйлау русская армия показала чудо выдержки, то под Фридландом все рухнуло: мы не выдержали линии, а государь, не прощаясь, оставил союзницу Пруссию. Он давно ожидал предательства от всех, кроме себя. И потому, совершив первый шаг в сторону Наполеона, не почувствовал вины, только холодное облегчение. Чувствительная, гордая Луиза Прусская, оказавшись между предательством держав и личной болью, написала своей подруге:

«Он не заслуживает больше писем от меня… он мог забыть обо мне в момент, когда все соединялось, чтобы сделать меня беспощадно несчастной… Мир – не лучший из миров, и люди в нем – не лучшие из людей.»

И все завершилось в Тильзите, на плавучей барже посреди Немана. Июль 1807 года вошел в историю не выстрелами, а рукопожатиями. Под навесом шатра, среди зыбкого течения, Александр и Наполеон обменялись учтивыми фразами и улыбками, за которыми стояли тысячи погибших, преданные союзники и переписанная карта Европы. В Тильзите подписали два договора: один с Францией, другой с Пруссией. Россия формально становилась союзницей Наполеона, а фактически выходила его зависимой фигуранткой. Александр обещал присоединиться к Континентальной блокаде Англии, разорвав все торговые связи с прежними партнерами. Франция же сохраняла за собой все завоевания, включая герцогство Варшавское – то самое, что беспокоило Кутузова больше всего. Пруссия была унижена, Луиза подавлена, а Европа настороженно затихла в ожидании новой грозы.

Вернувшись из Киева, Михаил Илларионович оказался, по сути, не у дел. Формально его не сняли, но из всех распоряжений его устранили. Александр, увлеченный блеском встречи с Наполеоном, был убежден, что великая война завершена. Армия стояла без движения. Генералы прятались по своим углам, тратя скопившиеся богатства с куртизанками. А мой хозяин тем временем жил в пригороде Петербурга, в том самом доме, где стены все еще хранили следы старых карт с кампаний против турок. Он почти не выходил, заручившись Прохором, который почти никого не пускал. Принимал лишь самых близких. Я и Иван Ильич жили поблизости, и каждый день был похож на предыдущий: утренние прогулки, чай, обсуждение новостей из Европы, и, собственно, моя работа. Работа над тем, что я начал у Платова. На чертежной доске вырастали новые очертания в виде сборных инженерных конструкций для переправ, приборов ночного наблюдения, причем, уже в двух вариантах, а также малогабаритных акустических резонаторов, то есть предшественника полевого передатчика сигналов. Чертилось все, что я когда-то знал в своей прошлой жизни, у себя там, в цеху, на заводе. Кутузов, хотя и не разбирался в деталях, ежедневно интересовался продвижением.

– Ты как будто на шаг впереди всех, Гриша, – говорил он с тихой усмешкой. – Странно, но даже и меня теперь не пугают все эти твои штуковины.

– Это пока не нужно никому, Михайло Ларионыч, – отвечал я. – Но скоро понадобится.

– Вот и я чувствую: буря еще только надвигается. Право слово, она сделала вид, что стихла.

Александр тем временем наслаждался новыми отношениями с Бонапартом. Во Франции восхищались «цезарем Севера», как его называли. Но в самой России у нас отношение было иное. Армия роптала. Солдаты, вернувшиеся с юга, не понимали: за что было положено столько жизней? А теперь вот возникло братство с убийцей их товарищей?

– Ты, дядя, где еще войной ходил? – спрашивал молодой новобранец у старого служаки.

– Я, малец, ходил воевать турка еще при батюшке Суворове.

– А Кутуз наш, был ли он там?

– Был и Кутуз.

– А пошто государь щас его подзабыл?

– Потому как наш царь слаб умом.

Так шептались солдаты. Иногда офицеры. А генералы по большей части молчали.

И вдруг – новое движение.

Александр решает, что нужно надавить на Швецию, чтобы заставить ее присоединиться к Континентальной блокаде против Англии. Начинается война где-то там, у границ, о которой я слышал только по слухам, потому что моего хозяина никуда не зовут. Его имя даже не упоминается. Александр ставит во главе армии Буксгевдена, затем Каменского, а потом Барклая де Толли.

– Что ж, – вздохнул он, читая в «Санкт-Петербургских ведомостях» новости о начавшейся войне, – мы теперь не нужны. Пока.

Он ошибался. Потому что очень скоро судьба вновь втянет нас в самую гущу сражений. И новая война будет совсем не похожа на предыдущие баталии.

* * *

Зима в Петербурге выдалась морозной. Нева сковалась льдом. По улицам метались желтые огни фонарей, а во дворцах, напротив, блистали приемы, и все чаще в разговорах мелькало имя Наполеона не как врага, а как партнера. Император нашел себе нового кумира, но в стране царила странная атмосфера недоверия к «корсиканскому выскочке». Шведская кампания, начавшаяся в феврале, прокатилась по границе, но была далека от нас. О ней говорили в трактирах и в парадных залах, а мы с Иваном Ильичем только кивали.

– Каменский на севере, – сказал как-то он, заглядывая в окно. – Посмотрим, не повторится ли Аустерлиц.

– У него, по крайней мере, нет Вейротера, – заметил я.

– Или Александра над ухом, – буркнул Кутузов.

Он не скрывал иронии. После губернаторства, после горького возвращения в Петербург, его словно бы растворили в светских раутах, не отправили в ссылку, но и не использовали. А между тем мы с Иваном Ильичом трудились. Работали усердно, негромко, без упований на применение, но зная, что рано или поздно эти чертежи кому-нибудь понадобятся.

Однажды днем, за обедом в библиотеке, я раскатал перед Иваном Ильичом план. Он разглядывал его с осторожным интересом.

– Это, м-мм… система регулировки угла наклона? – Он прищурился. – Для орудий?

– Да. Прецизионная установка без канатов, без колеса. Линейный винт с муфтой. Смотрите, вот здесь этот штифт позволяет выставить угол ведения огня с точностью до трех десятых градуса.

– Для артиллерии дальнего боя?

– Именно. Для батарейной и осадной, в том числе. Но самое важное не это. – Я выложил второй лист. – А вот тут, система сопряжения с дальномером. Пока оптическим, с зеркальной шкалой. Но если добавить стабилизатор…

– Ты предлагаешь механический наводчик?

– Угадали. В условиях плохой видимости, дождя, даже ночью, позицию можно сохранить, повторно прицелиться и вести огонь хоть вслепую.

Кутузов подошел ближе. Помолчал. В шутку потрепал по плечу.

– Ты опять что-то выдумал, голубчик, чего никто не поймет?

– Это будет работать, Михайло Ларионыч! Точно вам говорю. Я проверял макет в полевых условиях у Платова. И уверен, что механизм сбережет кучу людей.

Он рассмеялся.

– Гриша… Если бы я мог тебя приставить к артиллерии, я бы дал тебе всю бригаду.

– Пока достаточно одного опытного расчета, – усмехнулся я.

С этого дня Иван Ильич начал вести параллельную переписку с двумя заводами в Туле и Сестрорецке, пытаясь тихо, без огласки, запустить производство малой партии деталей. Пока что всего лишь опытный образец, но потом дело пойдет на поток. Нам никто не мешал. Нас никто не подслушивал. Это было время тишины. Странной, настораживающей. Но мы трудились. Трудились так, будто в лаборатории перед бурей назревало что-то грандиозное. А Кутузов не вмешивался. Он только иногда садился рядом, смотрел на чертежи и говорил:

– Рисуй, Гриша. Ты сейчас нужнее на бумаге, чем в бою. Помилуй бог, братец мой, и откуда у тебя такое берется в голове? Я же знал тебя еще с детства, когда ты бегал мальцом по усадьбе моего батюшки!

И действительно, подумал я. Бегать-то бегал, но то был Довлатов, пока не стал сначала вестовым, потом ординарцем, а со временем и адъютантом хозяина. Но в теле Довлатова теперь ведь я, человек грядущих веков. И как объяснить все это уже пожилому полководцу?

…Между тем прошло какое-то время. Наполеон убедил султана Селима, что теперь Турция сможет вернуть себе Крым с прилегающим к нему Причерноморьем. Французский посол в Константинополе генерал Себастиани пообещал туркам военную помощь. И забыв, что еще так недавно, семь лет назад, в союзе с русскими они били под командой адмирала Ушакова французов на Ионических островах, Порта без всяких поводов объявила войну. Главная русская армия была занята на западном фронте. Против турок на Дунае могли действовать лишь сравнительно небольшие силы. По сути, за пять лет войны в Молдавской армии сменилось пять командующих. Тут были талантливые Багратион и Каменский-сын, но были и малодаровитые. Например, Михельсон, все воинские доблести которого заключались в поимке Пугачева еще при Екатерине. Был Ланжерон, французский эмигрант, завистник и интриган, ничем себя не показавший. Был семидесятисемилетний князь Прозоровский, прозванный «Глухим». Он выглядел таким дряхлым, что напоминал ходячую мумию. С утра его приводили в чувство вином и затягивали в корсет. В течение дня он кое-как еще мог держаться прямо и даже, посаженный в седло, ездил на смирной лошади верхом. А к вечеру выпадал из седла прямо в руки своих адъютантов. Одного из них я знал со времен Киевского губернаторства, но сблизить дружбу как-то не удалось. А вот по слухам, доходящим до нас, Прозоровский был мелочен и придирчив.

И вот на фоне всего этого, в марте 1809 года мой хозяин получил направление в Дунайскую армию командовать корпусом. Я знал, что он ждал этого. Турецкий фронт казался ему делом не только военным, но и личным. Он говорил: