Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Конь быстро донес меня туда и обратно. У полковника какие-то неумельцы никак не могли наладить мой разработанный угломер. Пришлось показать. А потом поскакал назад, в гущу событий. Дохтуров бился на левом крыле, Багратион в лоб столкнулся с Даву. Справа наседал Сульт со своими уланами. Я стоял у одного из орудий, когда слева рванул взрыв. Тележка с боеприпасами взлетела в воздух, развалившись, будто игрушечная. Тяжелые лафеты хрустнули, как стекла. Один солдат, с закатанным рукавом, метнулся к дыму и исчез, сраженный. Только обрывки шинели и клок пара.

Кутузов не моргнул. Он сидел на лошади, сцепив руки на передней луке. Время от времени говорил одно-два слова, и те разносились по цепочке офицеров. Его спокойствие держало фронт, даже когда земля под ногами дрожала от батарей.

– Они берут центр, – сказал он, повернувшись ко мне. – Где твоя штуковина, адъютант? Самое время.

Я развернулся и дал знак капитану канониров, задействовать мою установку – систему роликов, усиленных плеч и блоков, которые мы закрепили еще утром на обрыве. С ее помощью мы могли менять позиции пушек в одиночку, почти без лошадей, с минимальной командой. Пока французы прорывались, мы сумели выкатить батарею, которую уже считали потерянной.

Сам навел одну из пушек. Наводчик был ранен, и никто не хотел лезть вперед. Встал на колени, сжав рычаги, вывел ствол, крикнув:

– Огонь!

Грохот. Зарево. Звон в ушах. В просвете между клубами дыма я увидел, как французская колонна дрогнула. Один офицер в белой форме упал навзничь, раскинув руки в нелепой позе. Пехота позади замялась, цепь разорвалась. Рядом послышался крик:

– Пехота! Они обходят нас через лес!

Это были те самые, что заняли берег у реки Литавы. Вынырнули, как тени, из-за фланга, как черт из табакерки. Австрийцы, стоявшие там, побежали. Я видел, как целая рота просто бросила ружья и бежала к возвышенности, срываясь, падая, вопя. Кавалерист с саблей пытался остановить поток, но его затоптали.

Я вскочил на коня и поскакал к Кутузову.

– Центр рушится! Они заходят с фланга!

Он закрыл глаза на миг, потом тихо сказал:

– Скачи к Багратиону. Скажи: держаться до последнего. Пусть не отступает ни шагу, даже если мы погибнем. С богом, голубчик!

– Есть!

И я полетел. Как мне потом рассказали, в этот момент рядом с командующим убило мужа его дочери Тизенгаузена. Отважный зять махал российским знаменем, поднимая бойцов в атаку, и пуля пробила ему висок. Я в это время скакал к Багратиону. Поля были залиты дымом. Сквозь гарь и вонь ружейного пороха различал тела живых, мертвых, раненых. Один австрийский офицер с криком «Merde!» лупил из мушкета в воздух, будто хотел подбить небо. Русская артиллерия била редко, но метко. А справа вдруг затрещали выстрелы – и ударила французская кавалерия. Вероятно, двинул свои силы Мюрат.

Я почти достиг холма, когда меня окружили. Шрапнель разрывала воздух, с фланга падали лошади, люди кричали, кто-то протягивал руку, кого-то тащили. Сквозь это месиво я выбрался к Багратиону, прокричав слово в слово то, что велел Михаил Илларионович.

– Примем смерть здесь, – только и сказал князь Петр Иванович. – Пусть они знают: у русских фланг не сдают.

Я едва выбрался из мясорубки. Конь хрипел, был ранен, но еще держался. На поле дым клубился тяжелыми слоями, порой казалось, что я в теле Довлатова плыву в горячем тумане. Слева кричали: «Кавалерия!», справа кто-то визжал от боли, но крик обрывался, и уже был не голос, а свист воздуха. Мои уши звенели от гула, глаза резало, рука была обожжена, а кожа на пальцах сдиралась, но я все же сжимал поводья, не осознавая, что делаю. Хотел вернуться к Кутузову, но наткнулся на группу пленных. Их гнали под охраной через низину. А чуть в стороне стоял опять мой надзиратель. Черт! Да он мне мерещится, что ли? Всегда в разных местах. Или их много, похожих?

– Стой! – закричал я часовому, что гнал пленных. – Вон тот. С шинелью без погон. Останови!

– Кого? Вон того, чтоли-ца?

– Да. Живо!

Часовой дернул француза за ворот, тот не сопротивлялся. Я подъехал вплотную.

– Кто ты?

– Просто пехотинец, – по-французски сказал он. – Я сдался.

– У тебя на руке порох. У сапог гарда от шпаги. Кто ты, черт тебя возьми?

Он не ответил. Я протянул руку и выхватил из его шинели маленький свернутый листок.

Формулы с чертежами. Мои. Вот те раз! – промелькнуло в мозгу. – Схемы, которые я показывал Прохору, Ивану Ильичу, Коновницыну, чертил на обрывках бумаги, когда объяснял механику катапульты-рычага. Не все чертежи, но достаточно. Этот тип их видел. Снял с телег. Или с трупа. Или еще как. По всем статьям выходило, он был не просто шпион от французов. Он был охотник за изобретениями.

Спрятав чертежи себе за отворот обшлага, велел охраннику:

– Этого не с остальными. Посадить под замок. Допрос проведу сам.

Позже, у разбитой кареты штаба, я рассказал Ивану Ильичу о встрече. Тот выслушал, размышляя о чем-то.

– Значит, и они поняли, что ты не просто адъютант, – пробормотал он. – Видимо, слух пошел, братец мой. Право слово, только Аракчеев учуял, а за Рейном уже все знают. Ладно. До конца боя ты со мной. Я за тебя теперь отвечаю перед государем.

– Они рвутся через пруд! – в этот миг крикнул всадник с оторванным рукавом. – Черт, они лезут прямо по льду!

Мы резко обернулись. На левом фланге слышался грохот, валил густой дым. Французские колонны пробивались сквозь мокрую слякоть по льду замерзшего пруда. Из пушек били почти в упор. Батареи союзников были брошены, солдаты бежали, сбрасывая ранцы, пробираясь к холмам, где уже стояли австрийцы, уронившие ружья.

Начиналось отступление. Иван Ильич моментально поскакал к своим гренадерам. Я рванул в ту сторону, пересек распаханное поле – и увидел своего давнего приятеля, капитана артиллерии, что держал батарею в бою под Шенграбеном. Того, с которым пили чай в Вене, обсуждали шпоры и гладкоствольные орудия. Мой товарищ, с кем ночами говорили о доме, о России, о смысле всей этой проклятой войны.

Он лежал на боку. Под ним растеклось темное пятно, расширяясь, как пролитая тушь.

Спрыгнул с коня, подбежал, схватил за плечо.

– Коля! Коля, ты как?

Он хрипел. Лицо побледнело, глаза заволокло мутной дымкой. Но улыбнулся, увидев меня.

– Живой, Гриша… Значит, и я еще не в аду.

– Молчи! Сейчас тебя заберут.

Огляделся. Как назло, ни одной санитарной повозки. Только растерянные солдаты, бегущие в тыл, да гром пушек с криками. Все рушилось, как треснувший лед на переправе Литавы. С холма орали: «Император здесь! Император требует подкрепления!» – но никто уже не слушал. Никто не знал, кто главный. А французы все мяли и мяли наши ряды. Подхватив друга под мышки, поволок его в сторону. Ноги волочились по грязи, оставляя кровавые полосы. Один из гвардейцев бросился мне на помощь.

– К доктору! Где доктор⁈ – кричал я.

– Там! За каретой! – ответил он, и мы потащили тело сквозь дым. На краю дороги, среди мертвецов и перевернутых телег, я передал Колю в руки медика. Тот посмотрел, покачал головой, хотел что-то сказать, но я уже не услышал. Во мне все кипело. Вернулся к коню, сел, выдернул саблю. Все внутри сжалось. Только безрассудное чувство мести вырывалось наружу.

* * *

И вот начался разгром.

Левый фланг союзников был отброшен, центр раздавлен, артиллерия либо захвачена, либо уничтожена. Французы разрезали ряды, как нож масло. Я увидел, как Буксгевден стоит у кареты, держа шпагу, растерянный, с каким-то бумажным лицом. За ним офицеры кричат, одергивают, подгоняют, но он их будто не слышит. Кутузов стоял в стороне, заложив руки за спину. Бросив поводья Прохору, я бросился к хозяину.

– Все, – прошептал он, когда я подбежал. – Битва проиграна. Теперь, Гриша, только отступать. Живыми бы выйти, помилуй бог. – Единственный глаз был наполнен слезой. Постаревший полководец в этот миг на моих глазах постарел еще больше. – Видит бог, я неповинен. Но государь поступил не по-христиански.

Сумерки уже стелились по полю, когда мы добирались до южной балки, у Цигельсдорфа. За мной тянулся отряд в семьдесят человек, и это было все, что осталось из пехоты из двух батальонов. Слева стреляли французы, слышался трубный сигнал: атака кавалерии. Арьергард отрезали. Мы снова в ловушке.

– Там болото, – сказал капитан Петров, вытирая кровь со щеки. – Через лес не пройдем. Засада.

Я взглянул на повозку, что таскал за собой с утра. Два есаула помогали мне переправлять ее то в одну, то в другую сторону, иногда вывозя из гущи сражения. Внутри простая конструкция, обшитая холстом, с парой зубчатых колес и рукояткой – механизм подъема, похожий на ворот. К нему я пристроил блок с лебедкой, чтобы можно было крепить и перетаскивать тяжести, даже целые телеги с ранеными. Новый тип ручной тяги, в котором использовался принцип шестеренчатого усилия. Я его показывал Багратиону, но тот только усмехнулся, не поняв значения.

Теперь как раз время применить.

– Строить! – крикнул я. – По двое к рычагам! Быстро!

Канониры соединили лебедку с оглоблями, зацепили карабины к фальшбортам. Механизм натянули, и он заскрипел, пошел. Повозка с ранеными начала скользить по грязи. Вторая сразу следом за первой. За ними пошли люди, держась за боковины. Два сапера укрепляли рельеф, кидая доски и обломки под колеса. Французы нас заметили, но потеряли пару минут на перегруппировку. Эти минуты мы выиграли.

– Еще толчок! Раз – два! Раз – два!

Колеса скрипели, но шли. Третью повозку мы вытащили из ямы уже на ручной тяге, и в этот момент по нам ударила батарея с противоположного склона. Один солдат рухнул. Я прикрыл голову, услышав, как сзади кто-то крикнул:

– Адъютанта прикрыть! Он вытаскивает нас всех!

Телеги с ранеными прорвались. Под мрачным небом, полным пепла и гари, когда мы добирались до бивака, навстречу вышел полковник Резвой. Посмотрел на меня – на мои руки, перепачканные грязью, на людей, которых я привел.

– Молодец, Григорий Николаевич! Ты не только чертить умеешь, а еще и людей спасаешь от ада. Подозреваю, ты стоишь целого батальона. Не меньше.

Я стоял в дыму, с ногами по колено в жижи, и впервые за день позволил себе сесть прямо на землю. На стороне неприятеля французы как раз праздновали годовщину коронации Наполеона, а к ней теперь добавилось и великое сияющее солнце Аустерлица. Это была самая настоящая бойня. Результат для наших войск был плачевным.

* * *

К ночи нас оттеснили к западному склону. Мороз сковал землю. Местами падали хлопья снега, превращаясь в грязную кашу на разъезженных тропах. Солдаты молчали. Кто-то рыдал. Кутузов сидел, прислонившись к раненому жеребцу. Лицо было в крови. Рикошетом мелкого осколка рассекло скулу. Глаз заплыл, но он был жив, и даже хрипло отдавал распоряжения.

– Где Буксгевден? – хрипел он. – Кто держит правый фланг?

– Бежал, ваше сиятельство. Его карета ушла еще до полудня. С обозом, – ответил какой-то полковник.

– Предатель… – Кутузов закрыл единственный глаз.

Я видел, как люди из штаба Долгорукова и Аракчеева пробивались к тылам, неся серебряные чайники, шкатулки, даже фарфоровые сервизы в подушках. Один генерал вывез двух собак и рояль. Другой отправлял жен офицеров в маскарадных платьях. В развороченные взрывами кареты грузили ковры, посуду, всякую утварь, непотребную в военных походах.

– Где Вейротер? – спросил кто-то.

– Его карета ушла за обозом.

А те, кто остался – тот же Дохтуров, обугленный, в порванной шинели – выводил солдат из котла, держал арьергард, прикрывал отступление. Люди, утопая, ломали лед Литавы, цепляясь за друг друга. Кто-то тонул в промоинах. Французы стреляли по ним с холма, как по уткам.

Позади наступали на пятки Мюрат с Бернадотом, громили остатки нашей кавалерии. Сульт, ударив из Тельницкого оврага, перерезал путь к перелескам. Все шло по часам, как на маневрах. Александр стоял при дороге, бледный, и ни разу не посмотрел на поле боя. К вечеру он исчез.

Мы отступили, почти вслепую. Один батальон заблудился. Второй рассыпался в лесах. Я вел раненого капрала под руку, не зная, перевязал ли кто-то Кутузову рану? Следит ли Прохор за нашим хозяином? Где Иван Ильич с его гренадерами? Мысли были одни: мы проиграли не из-за храбрости врага, а из-за глупости своих начальников. Ни фронта, ни тыла – все смешалось в растоптанную колею, куда вливались обозы, санитары, остатки пехоты, артиллерийские фургоны и плачущие мальчишки-барабанщики. Подламывая ноги, кони падали от усталости. Пушки, брошенные в кювет, застревали в глине.

– Господи… – шептал Багратион, глядя, как по колено в ледяной воде идут гренадеры. – Это же не армия. Это крестный хождение по мукам.

Наконец я снова увидел хозяина. Кутузов сидел на бревне у полуразрушенной мельницы. С губ стекала засохшая кровь, глаз опух. Ярость, сдержанная и ледяная, горела в нем не на шутку.

– Я ведь говорил, – прошептал он. – Я говорил еще в Вене: нельзя нам начинать первыми. Силы не те. Мудрость не та. И Вейротера нельзя было слушать. А кто слушал меня?

Он ударил костылем по гнилой доске и рухнул на плащ.

– Долгоруков, Аракчеев, и этот самонадеянный Александр. Им бы в театр играть, а не войска водить на сражения.

– Ваше сиятельство, с холмов только что спустился гонец… – доложил второй адъютант. – От Платова письмо. Он был у Брюнна, с казаками. Прошел рейдом в тыл французов, перехватил несколько повозок.

Кутузов махнул рукой, я распечатал.

«Глубокоуважаемый Михаил Илларионович, да будет с вами Бог и Россия! Мы уцелели. Потери невелики. Взяли двух французов с чертежами и еще одну повозку, где нашли бронзовые трубы неведомого назначения. Ваш верный слуга, Платов»

Что-то смутно знакомое зашевелилось у меня в груди. Не иначе, это было про мои образцы. Видимо, что-то из телег все же попало в руки противника.

Багратион, подойдя к нам, глухо сказал:

– А государь? Где он?

Кутузов помолчал.

– Ушел. Пропал. Сказали, уехал с Венценосным Германцем. И оставил нас, – он посмотрел на меня, на Ивана Ильича. – Запомните, господа. Он нас оставил.

Последняя фраза была произнесена с ударением.

– Больше я за него головы не положу, – тихо, но решительно сказал Иван Ильич. – Пусть сам решает, как ему быть царем.

Мы сидели в гнилой тишине, которую нарушал лишь лай собак да кашель из лазарета. Кто-то у костра молился, кто-то искал ложку. Время от времени раздавался стон раненых. Где-то всхрапывали уставшие лошади. Женский коллектив из числа маркитанток превратился в походный лазарет.

И вот тогда Кутузов тихо произнес:

– Все! Теперь будет все по-другому. Если он думает, что может править без разума, то пусть правит. А мы еще посмотрим, кто кого переживет.

* * *

Последствия для меня, да и для всей истории в целом, были очевидны. Поражение при Аустерлице больно отозвалось в столицах. Петербург и Москва были избалованы победами Румянцева, Суворова и других русских гениев, а тут сразу такой умопомрачительный разгром!

В кулуарах двора все обвиняли молодых министров, что они довели армию до такого унижения. Народ ругал австрийских союзников. Петербургские сапожники и портные в трактирах и пивных лезли в драку с такими же ремесленниками-иностранцами с Васильевского острова за то, что они предали русских в бою. Все это я узнал потом, уже после разгромленной битвы. Поговаривали, что несколько чучел Долгорукова и Аракчеева сожгли под мостами. Самого Александра старались поносить в полшепота, озираясь по сторонам.

– Эть ты, барин, как о государе-то слух пускаешь. Не пужаешься, что завтра в тайной канцелярии тебя на дыбу подвесят?

– А ты меня не стращай. Слыхал, как они все бежали от Бонапартия? У меня зятек по Литаве в одних лаптях дошел с Дохтуровым.

– А те что, дяденька? – встревал в разговор в пивной какой-то малец. – Ну, те, хто с австрияками был?

– Полководцы наши, чтоли-ца?

– Ага. Полководцы.

– Сервизы свои хватали, а о солдатах-то и забыли. Вот, Кутузов-то наш, говорят, тот мог бы выиграть викторию. Но всякие долгоруковы не дали.

– А Дохтуров с Багратионом молодцы, – поддакивал кто-то.

Наполеон, которого еще вчера называли не иначе как «корсиканский выскочка», теперь, засияв победителем Аустерлица, нашел себе поклонников и особенно поклонниц: дамы стали носить шляпы «наполеон», а в тавернах появился коньяк под его названием.

Чтобы как-то сгладить горечь поражения, Александр щедро наградил участников Аустерлица орденами с медалями. Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты, называли теперь награжденных «кавалерами поражения». А Дума постановила поднести орден Георгия первой степени самому главному виновнику «торжества», императору Александру, огласив: «Будучи преисполнены благоговения к великим подвигам, которыми монарх лично подавал пример войску супротив неприятеля».

Как известно из истории, Александр согласился принять Георгиевский крест, но самой последней, четвертой степени. По моим понятиям, этим шагом он вновь попытался сложить с себя ответственность за аустерлицкое поражение, заявив в Думе:

– Орден Георгия первой степени, господа, дается только за распоряжения начальственные, но я не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своему союзнику.

Меньше других был, конечно, награжден Михаил Илларионович. Когда оба императора вместе со всеми своими вейротерами бежали без оглядки, Кутузов оставался на поле боя и принял командование. Он постарался спасти от окончательного уничтожения расстроенные полки, и сам был при этом ранен в левую бровь.

Александр всегда не любил Михаила Илларионовича, а теперь окончательно возненавидел его и всю вину за аустерлицкое поражение свалил на ни в чем не повинного главнокомандующего.

Самонадеянный правитель назначил моего хозяина на новый пост – генерал-губернатором в Киев.

И это снова была плохо замаскированной опалой, как когда-то в Горошках.

Глава 10

Вот, что я записал себе в дневник по приезду в столицу:

«Когда Александр вернулся в Петербург, улицы приветствовали его в молчании. Не было ни ликований, ни цветущих триумфальных арок, ни скопищ горожан. Только изморось и ветер, да прижимистые взгляды гвардейцев. Слухи об Аустерлице обогнали государя на несколько суток. Князь Долгоруков, разжалованный в своем собственном тщеславии, исчез с глаз долой. А Вейротера никто и не пытался защищать. Государь сделал то, что от него и ждали: отвернулся от Кутузова, от армии, от ответственности».

А в январе 1806 года последовал рескрипт:

« Генерал от инфантерии Кутузов назначается генерал-губернатором Киевским, с вверением наблюдения за юго-западными рубежами государства».

Тон у бумаги был учтивый, но суть мне была сразу ясна. Обыкновенная ссылка. Почетная, как бывало у нас всегда, когда надо было убрать человека без грома, не наделав шума в Европе.

Простившись с домочадцами, мы выехали в начале февраля. В дорогу Кутузов взял лишь меня, Ивана Ильича и двух слуг, не считая, разумеется, Прохора. Мрачный денщик, хоть и постаревший, продолжал исполнять свои нудные обязанности, надоедая хозяину привычным бурчанием. Проводил нас новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался при штабе армии.…Ехали налегке, молча. Рана хозяина затягивалась, но взгляд оставался печальным. Я чувствовал, что внутри у него все было порвано, все тоскливо и безысходно.

– За что? – спросил он вдруг где-то в деревне, когда лошади пили воду из ледяной лужи. – Что я сделал не так? Я же молчал, терпел. Я дал им все, что мог.

Я хотел сказать: «Вы были слишком умны, слишком видели наперед, Михаил Илларионович…»

Хотел, но… промолчал.

В Киеве нас встретили сдержанно. Прежний губернатор быстро съехал. Кутузову выделили резиденцию на Подоле, старинный дом с башней, где он по вечерам сидел у окна, курил трубку и не отвечал на письма. Приказания отдавал редко. Больше молчал. Говорил лишь со мной и Иваном Ильичом. Он стал задумчивее, но в этом молчании было что-то тревожное, как у человека, который еще не закончил бой. Я поселился в горнице, Прохор в предбаннике, прислуга в жилом уютном сарае, а Иван Ильич облюбовал себе домик напротив.

– Григорий, – сказал он мне как-то вечером, – а ты бы… мог сделать для нас что-нибудь совсем необычное? Не подкову, не лампу, не подзорную трубу или, как ты там называешь свой прибор… бинокль. А, скажем… такую дивную штуку, чтобы видеть ночью?

Я шутливо кивнул. Мне уже приходили такие мысли, причем, еще под Аустерлицем. Но тогда все было в спешке, да и люди Аракчеева не дремали. К тому же, как тогда выяснилось, мною интересовались французы. А теперь, слава богу, все миновало. Здесь я мог с радостью вспомнить свои навыки станочника из моей прежней жизни, где остались дочурка с женой. Они мне продолжали по-прежнему сниться даже тогда, когда я вскакивал накануне любой битвы. Теперь мне никто не мешал. Поэтому ответил:

– Буду корпеть над чертежами, Иван Ильич. Авось что-то придумаю.

– Вот-вот, братец мой, придумай. Сделаем подарок нашему батюшке, а то он совсем опечален.

На том и решили.

Через несколько дней после переезда пришел шифрованный пакет.

– От кого? – спросил рано утром Иван Ильич, пока хозяин еще спал.

– От Платова, – развернул я при нем запечатанный сургучом свиток.

– О! Матвей Иванович дал о себе знать! Читай, Гриша. Михаилу Илларионовичу сразу доложим, он будет рад.

Платов передавал новости, желал дружбы, и коротко сообщал, что в одном из перехваченных обозов при французах найден странный предмет, напоминающий часть артиллерийского лафета, но снабженный механизмом с «вращающимся зеркалом и трубкой». Его описания совпадали с тем, что я показывал Багратиону перед Аустерлицем: это был дальномерный визир, построенный на простом угломере и отражающем зеркале. Мое изобретение. Больше в этом измерении никто не мог такого придумать. Технология двадцатого века. Выходит что? Французы что-то унесли из моих разработок?

– Значит, утекло, – мрачно сказал Иван Ильич. – Вот тебе и охрана. Оказывается, не только Аракчеев следил. И не он один…

– Так французы-то и следили, – поделился я. – Помните того лазутчика под видом крестьянина? Я так и не успел провести с ним допрос. Навалилось сражение, а потом он канул где-то в месиве мясорубки.

Он кивнул:

– Думаю, у них в стане есть человек, который понял, что ты не просто адъютант. И теперь они будут искать.

Когда бумагу прочел проснувшийся Кутузов, он тоже подтвердил наши догадки:

– Ты нужен неприятелю, Гриша. Будь осторожен. Даже здесь, вдалеке от того же Аракчеева. Шпионская сеть французов раскинута здесь, видимо, не хуже, чем в Петербурге. И это не та игра, голубчик, где можно выиграть открыто.

В начальные дни нашего пребывания на новом посту, вокруг Киева стояла голая зима, а в Европе разворачивался новый акт войны. Французский орел поднялся над Австрией. Бонапарт уже входил в Вену. А мы сидели в тени большого поражения, хранили огонь в камине и собирали себя по кускам.

В тот день шел мокрый снег. Воздух над Подолом был с налетом сырости и старых кирпичей. Иван Ильич отбыл с визитом к чиновникам. Хозяин отправился в канцелярию, оставив меня одного в доме. Я стоял у окна, разглядывая, как кованные кареты проезжают по мостовой, разбрызгивая черно-белую жижу, и не сразу заметил, как во двор въехал экипаж без герба. Из него вышел человек в плаще, не представившийся слуге, направившись сразу ко мне. Прохор пропустил, мрачно бросив взгляд на сырой плащ.

Незнакомец не поздоровался, вместо этого сняв шляпу и показав темно-синий цилиндрический футляр.

– Вас зовут Григорий Довлатов, вы адъютант Михаила Илларионовича?

Я поклонился учтиво.

– У меня к вам частное поручение. Неофициальное, но весьма настоятельное. Можно поговорить?

Мы прошли в кабинет. Он поставил футляр на стол и открыл его. Внутри я увидел чертеж. Мой. Один из тех, что я передал Багратиону под Аустерлицем. Устройство для передачи светового сигнала на расстоянии: что-то типа улучшенной гелиографической установки.

По коже прошел холодок.

– Эт-то… – сразу запершило в горле. – Позвольте, кто вы такой? С кем имею честь?

– Я из Петербурга. От господина, имя которого вам ни к чему знать. Он при дворе. Он видел ваши схемы в обозе князя Багратиона. И считает, что при дворе вы были бы полезнее, чем в Киеве при бывшем главнокомандующем. Вас приглашают в столицу. Без огласки. На правах частного советника.

Сделал паузу и добавил:

– Там будут деньги. Свобода. Доступ к производству, к лабораториям. И полная защита от французских лазутчиков.

Мне понадобилось несколько секунд на размышление. Предложение начисто сбивало с толку.

– А если я откажусь?

– Тогда ваш талант может погибнуть здесь, в пыльной губернии. Вместе с… вашим покровителем. Поймите, время меняется. Кутузов, человек уже прошлого. А вы человек будущего.

Я едва не прыснул от хохота, настолько он был прав, сам того не подозревая. «Человек будущего» – как же это прозвучало забавно в его устах!

Он закрыл футляр и оставил его на столе.

– Подумайте. Ответ можете дать через три дня. Я задержусь здесь специально для вас. Записку доставите в кофейню на Контрактовой площади. Справа от входа, под третий кирпич.

И вышел. Тихо. Как будто никогда не приходил.

Я не стал говорить Кутузову. Пока не стал…

Фигурально выражаясь, между мной и Киевом выросла еще одна стена. Новая фигура на доске. Не Аракчеев. Кто-то тоньше и расчетливее. Кто-то, кто знает всю подноготную адъютанта Довлатова, в теле которого я находился. Кто-то, кто хотел меня вырвать не силой, а обещанием.

А за стенами дома уже начиналась весна. Неспокойная. Враждебная, будто вся пропитанная ощущением грядущего сговора.

* * *

Утром Кутузов смотрел в окно, держа в руке крепкий чай в серебряной кружке. Прохор подглядывал за хозяином из предбанника, готовый сразу исполнить любую просьбу. Бурчал что-то под нос. Михаил Илларионович молчал, как часто делал это в последние недели. В городе тянуло миазмами промокшего навоза, сжигаемого дворниками. На душе было так же муторно. Я стоял в углу, перебирая бумаги с донесениями, отчеты о продовольствии, рапорты местного ополчения.

– Гриша, голубчик, – произнес он, не оборачиваясь. – К тебе вчера приходили?

Я медлил.

– Приходили, – ответил я наконец. – Не представился. Привез мой чертеж. Один из тех, что мы передали Багратиону.

Как будто это его не удивило.

– Они думают, что мы здесь сдохнем без них, – сказал он, ставя чашку на подоконник. Прохор тут же смахнул ее в таз с водой. – Думают, что можно купить. Переманить. Вынуть душу, да вложить в карету, обитую бархатом, с лошадиным гербом на дверце.

Подошел ко мне. Оглядел зрячим глазом.

– Я был при дворе, братец мой. Много лет. Видел всех. Их манеру глотать чужие идеи и выдавать за свои. Их страх перед настоящим умом. Потому они и тянутся к тебе. Знаешь, почему? Потому что боятся. Ты им непонятен. А значит, опасен.

Тронул за плечо:

– Я не стану тебя держать силой. Но если уйдешь, то больше не вернешься. Они не отпустят. Они умеют делать золотую клетку, а ты уже из нее не вылетишь.

Усмехнулся безрадостно:

– Но ты умный. Сам решишь.

И ушел в соседнюю комнату, оставив меня одного. Футляр так и лежал на столе со вчерашнего вечера. У меня еще было время подумать.

Под сумерки приехал курьер. Грязный, с мокрыми бумагами в руках. В основном все губернатору. Три пакета передал отдельно. Они были от Платова: один Кутузову, второй Ивану Ильичу, третий мне. Письмо было с характерным угловатым почерком:

'Григорий Николаевич, господин поручик!

Привет тебе из горячих степей, где даже лошади потеют раньше всадника. Пишу тебе с бугра под Таганрогом – тут укрепляем казачьи редуты. Шайки турецкие мелькают за горизонтом. Весело, словом.

Писали мне, что ты в Киеве, как перст Божий – тихо и чинно. Но не верю. Ты не создан для тишины. Если дух твой рвется в поля, то приезжай, сразу встречу чин по чину. Покажу тебе, как сабля в степи звенит по-иному, чем перо при дворе.

Твой Платов'.

Я рассмеялся. И, впервые за многие недели, почувствовал, как тяжесть на груди стала легче.

За чаем показал письмо хозяину. Он лукаво подмигнул зрячим глазом. Не его ли трудом стало известно казачьему генералу, что мне нужно сменить обстановку? Там бы, под защитой его батальонов, со мной не искали бы встречи таинственные агенты.

– Не хочешь поехать к Матвею Ивановичу? – спросил Иван Ильич, отхлебывая из блюдца чай.

– Не хочу, – решение мое было окончательным. – Завтра оставлю тому незнакомцу записку, где он указал. А там будь что будет. Но вас здесь не брошу. Мое место рядом с хозяином.

Оба вздохнули, очевидно, ожидая подобного ответа.

– Ну что ж… – повеселел немного Кутузов. – Тогда и напишем Матвею Ивановичу, что ты пока решил повременить. А там время покажет.

Утром мне предстояло отнести записку в условленное место. Я набросал текст, обмакивая перо в чернильницу. Иван Ильич одобрил, успокоив, что утром вместе отправимся на площадь, где он будет присматривать за мной издалека. Текст записки был подготовлен:

'Господину, чье имя не названо.

Благодарю за внимание к моей скромной персоне. Предложение, переданное через доверенного, я принял к сведению. Чертеж, возвещенный как доказательство моего таланта, действительно принадлежал мне, и приятно осознавать, что мои труды не затерялись без пользы.

Однако должен с почтением отклонить приглашение.

Служба при господине генерал-губернаторе удовлетворяет меня вполне, а нынешняя обстановка, в том числе климатическая и политическая, располагает к уединенной работе, далекой от куртуазных соблазнов и кабинетных стратегий.

Уверен, что в столице талантов, угодных высокому вкусу, хватает и без моего участия. А тех, кто следит за мной из ближнего и дальнего зарубежья, прошу передать: я все еще на стороне своей армии.

Искренне преданный,

Г. Д.

Киев, март 1806 года'.

Иван Ильич проверил, хмыкнул, улыбнулся:

– А может и узнаем, что за крупная рыба тобой интересуется.

– Куда уж крупнее, как не Аракчеев. Причем, второй раз.

– Об императоре не думал?

– Государь не посылал бы тайных гонцов, чего ему скрывать? И от кого? От себя самого?

– Ты прав. Но кто может быть выше фаворита и государя сейчас?

– Мало ли при дворе высоких чинов, Иван Ильич? Заполучив меня в качестве изобретателя, этот невидимка мог бы стать вторым фаворитом при царе, обогнав Аракчеева.

– Умный ты, Гриша, – хмыкнул вторично старший друг. – Все никак не могу раскусить, из каких таких сновидений или пророчеств ты черпаешь свои чертежи?

Эх, черт возьми! А как хотелось бы ему сейчас излить свою душу, что я совсем не Довлатов, что совсем не адъютант, а лишь телесная его оболочка. Что сам я из грядущего времени, и все разработки мои как раз оттуда, из моего прежнего мира, где я работал на заводе мастером-станочником. Где осталась жена и дочурка. Где…