Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Чичагов стал открывать ключиком запертый на замок портфель.

– А мне уж придется заняться мирным договором!

– Простите, Павел Васильевич, но мир уже заключен, – спокойно ответил Кутузов.

Пальцы Чичагова застыли в раскрытом портфеле.

– Когда?

– Вчера. Вот, Григорий Николаевич, мой адъютант, не даст соврать, – кивнул в мою сторону, где я стоял у окна. – Он знает это от посланников Порты.

Адмирал наморщил лоб, раздумывая. Потом стал рыться в портфеле и извлек оттуда плотный лист бумаги:

– Вот высочайший рескрипт.

Кутузов взял лист и прочел:

'Михаил Ларионович!

Заключение мира с Оттоманскою Портою прерывает действия Молдавской армии; нахожу приличным, чтобы Вы прибыли в Петербург, где ожидают вас награждения за все знаменитые заслуги, кои Вы оказали мне и отечеству. Армию, Вам вверенную, сдайте адмиралу Чичагову. Пребываю Вам навсегда благосклонным.

Александр'.

Мне было видно, как смех давил хозяина. Не мог же император, отправляя Чичагова из Петербурга, знать заранее, что договор подписан, если это случилось только вчера, меньше суток назад. Значит, царь слал Чичагова заменить Кутузова вообще – заключен мир или нет. И, конечно, как думалось мне, в портфеле у адмирала лежит второй, менее милостивый рескрипт на случай, если мирный договор еще не заключен.

Но смысл этих обоих рескриптов одинаков: Кутузов на Дунае уже больше не нужен!

– Все ясно, ваше высокопревосходительство! – Прочтя, Михаил Илларионович слегка поклонился, как бы благодаря Чичагова за то, что он привез царскую милость. – До ратификации договора я, Павел Васильевич, вынужден буду еще обождать здесь!

– Пожалуйста! – снисходительно ответил Чичагов.

Турки ратифицировали договор. Михаил Илларионович попрощался с войсками. Официально все произошло идеально быстро. Его попросту отстранили от дел. Формально – за «отсутствие достаточной активности в действиях против противника». Фактически – за «самостоятельность, за то, что слишком многое решал сам», без оглядки на Петербург.

– Комитет министров… – поделился он в штабе, прощаясь с офицерами. Те все как один поднялись при его появлении. – Сидите, сидите, господа. Чай не государи мы, не цари и не боги. Да и Светлейший Потемкин, перед кем мы вставали, храни его господи, уже почиет в мире. – Пожал каждому руки. – Ну, значит, и я снова при министрах. Однако, не сиднем буду сидеть, уверяю вас, господа.

В тот же день вызвал меня, Ивана Ильича, Резвого и молодого адъютанта-корнета. Даже Прохора позвали, куда ж без него, а вместе с ним и Нечипора.

– Едем, братцы мои, – сказал он, уставившись в пламя свечи. – Не в отставку, а в столицу. Заглянем по пути в Горошки, порыбачим пару деньков. Нас ждут иные рубежи. А ты, Гриша, свои чертежи не теряй. Право слово, я не буду удивлен, если они снова понадобятся.

* * *

Ехали долго. Ночевали в селениях, а порою и на почтовых станциях. Прибыли в родные края, где Нечипор прослезился, вспомнив усадьбу. Прохор как всегда был недоволен. В Горошках пробыли недолго, но успели порыбачить, отдохнуть от дороги. Потом снова в пыльной коляске. Петербург встретил нас не белыми ночами, а серой, вязкой осенью. Грязный снег, порывы ветра с Финского залива, угрюмые кареты на набережных. Расположились во временном жилье близ Летнего сада, потом перебрались в дом хозяина. Иван Ильич уехал к себе. От Платова лежало несколько писем. Домочадцы встретили отца и мужа радостными объятиями. Михаил Илларионович бывал в Зимнем почти ежедневно, но большей частью по второстепенным делам. Я продолжал работу в подвале особняка, где мы оборудовали нечто вроде мастерской. Вход туда знал только Резвой, Иван Ильич, да иногда заглядывал Прохор с кружкой чаю или новыми гвоздями. Второй адъютант из корнетов приносил бумаги, чертежи, записки от чиновников военного ведомства. Вскоре в коридорах министерств и сената зачастила одна и та же фамилия: Аракчеев.

Он снова возвысился, почти незаметно, но с полной поддержкой Александра. Генерал строгого вида, с лицом, будто высеченным из камня, и голосом, в котором не было интонаций, он появлялся в кабинетах, отдавал короткие распоряжения, и исчезал. После него оставались штабные реестры, расквартировки, инструкции на десятки страниц.

– Это не человек, – сказал однажды Резвой, глядя в окно, – а государственный жгут. Им либо перевязывают, либо душат.

Аракчеев вызвал Кутузова на частную аудиенцию. Состоялась она не в Зимнем дворце, а в его личной резиденции на Каменном острове, что, по моему мнению, уже говорило о многом. Михаил Илларионович поехал в коляске один. Вернулся хмурый, но глаза его были живыми, даже горевшими.

– Оборону Петербурга мне поручили, Гришенька, – произнес он коротко. – И в этом деле ты нужен мне как никогда.

– Уже к стенам города кто-то подходит? – спросил я осторожно, хотя знал все наперед.

– Нет. Но дышат. И дышат глубоко. Французы в Пруссии, турки все еще не ушли с юга, а в Швеции неспокойно. Александр метается, храни его господи, и за этим метанием нужна крепкая ось. Так вот, этой осью он хочет видеть меня. Стало быть, голубчик, не напрасно нас отозвали, заменив Чичаговым.

Я знал тогда, что это лишь начало. Что путь, на который мы ступили, выведет нас к Москве, к Бородину, к самой сути русской судьбы. Но уже в те дни, в ветреном Петербурге, в сырых комнатах, где пахло кожей и порохом, рождалась не только защита столицы – рождалась новая армия. Рождалась новая страна. У меня снова, как в Вильно, щелкнуло в голове: история совершила новый виток эволюции. И снова благодаря моим разработкам.

А что тогда, черт возьми, последует дальше?

* * *

Именно тогда, в тот вечер, мне и вспомнился Аракчеев.

Слухи о нем ходили, как шорохи. В Смольном говорили, будто Александр снова тянется к нему, и будто тот, как тень, обходит комитеты, вставляя приказы, словно закладки между строк. Мне было тревожно.

На следующее утро нас вызвали в Комитет министров.

– Гриша, – сказал Кутузов, завязывая у зеркала шарф, – похоже, намечается очередной спектакль. Ты, гляди в оба, записывай глазами, а если что, то и в чертеж превращай. Ты, братец, у меня теперь не просто инженер. Ты у меня летописец новой эры. Только я сам еще не понял, какой.

У комитета было холодно. Мрамор гремел под каблуками, лица были серьезны, но равнодушны, как у греческих статуй. Секретарь зачитал указ:

– Назначить генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Кутузова председателем комиссии по организации обороны столицы. Указ подписан государем. Все свободны, господа.

Вот так. Без официальных почестей, коротко, сухо и ясно. Недовольные офицеры разошлись по штабам. По такому случаю полагалось накрывать стол, или хотя бы поднять по чарке мадеры за нового начальника, но Аракчеев не посчитал необходимым воздать почести новому руководителю.

Поводом для обороны столицы была возросшая тревога в связи с поведением Наполеона. Европа кипела. Пруссия смотрела на Францию боком, Австрия колебалась, и только Россия стояла на своих колоссальных ногах..

– Вы, Михаил Илларионович, возьмите все под свое руководство, – сказал министр внутренних дел, не поднимая глаз. – Снабжение, мобилизацию, укрепление фортов и крепостей. Невская и Балтийская флотилии тоже будут под вашим руководством. Подберите людей. Наладьте связь между берегом и кораблями. Только без лишнего шума. Ну, не мне вас учить, вы же полководец опытный.

Аракчеев не присутствовал. Я чувствовал его чисто интуитивно, постоянно сопровождая хозяина. Имя фаворита мелькало везде. Он уже вернулся в кулуары власти, и это было началом новой шахматной партии, что для меня, что для нового руководителя обороны в лице Кутузова.

Когда были уже дома, он снял мундир и сел в кресло, задумчиво глядя в огонь камина.

– Готовь чертежи, Гришенька, – проговорил он. – Нам, брат мой, соколик, придется многое пересобирать.

Я поклонился. Платформа координатной привязки, новые калибры орудий, таблицы прицеливания, идея огневой батареи с управляемым наведением – все это не осталось на Дунае. Все это было при нас. И все предназначалось для новой войны.

А в коридоре скрипнула дверь. Вернулся полковник Резвой. Лицо выглядело озабоченным.

– Михаил Илларионович, ваше превосходительство, – доложил он. – Слухи верны. Аракчеев сегодня встречался с царем.

Я посмотрел на Кутузова. Он ничего не сказал. Лишь губы его дрогнули в слабой ухмылке. Пожал плечами. А мне пришла мысль, что такой встречи в реальной хронологии истории могло и не быть. Она произошла уже в новом витке эволюции. В новой альтернативной ветви, куда сейчас меня заносило временным потоком.

Петербургская погода была жесткой, ветреной и будто нарочно затянутой. Ветры дули с Невы, зябко стуча в ставни, и город казался уснувшим. Прохор привычно ворчал на кухне и отгонял Нечипора. Резвой бывал то дома, то в штабах. Иван Ильич погрузился в дела до ушей, и выглядел при этом как-то иначе. Не как раньше, в Дунайской армии, где он был частью живого, крепкого механизма, а как человек, загнанный в чиновничью узду. Мы с ним работали почти ежедневно. Я вновь развернул свои тетради, чертежи, расчеты. Начал было осторожно обсуждать с ним схему организации секторального огня для оборонительных рубежей вокруг Петербурга. Он слушал внимательно, кивал, порой спрашивал строго. Мы снова были как бы наедине, без надзора, как в те редкие, ценные дни на Дунае. Мои идеи о системе управления огнем теперь начинали обрастать плотью. Я опирался на платформу с рейками и угломером, добавлял туда уровни и шкалы – все еще выглядело примитивно, но уже работоспособно. Дальность, сектор, направление, корректировка – все это сводилось в понятную систему со стеклянными прицелами, линзами, оптикой.

– А это уже оружие нового поколения, братец Довлатов, – хлопал меня по плечу Иван Ильич.

Однажды вечером, опоздав с отчетом, он был злой, мокрый, вернувшийся из-под проливного дождя.

– Слышал? – спросил он, снимая фуражку. – Аракчеев отдал распоряжение вести ревизию всех казенных заводов. Включая и артиллерийские.

Я кивнул, давно предполагая, что такое случится. Как только начнется оборонное планирование, кто-то неизбежно появится.

– А еще, – добавил он, – ходят слухи, что хотят создать некое «временное артиллерийское управление». Не исключено, что нас с тобой туда привлекут. Вернее, тебя.

– Меня?

– Не глупи, Григорий Николаевич. Ты теперь на особом счету. Все бумаги, что мы послали из Дунайской армии, читали наверху. Идея с упрощенной механикой наведения, таблицы поправок и прочие твои чудеса, ты думаешь, они остались без внимания?

Я посмотрел на него.

– И что теперь?

Он пожал плечами.

– Хм… Будем работать. Но будь начеку. Петербург тебе не Дунай. Здесь не просто враг с саблей, а шепот за спиной. Здесь не стреляют, но жизнь так же висит на волоске от чьей-либо воли. Не забыл, как за тобой наблюдали? Пока мы были далеко от столицы, тебя вроде бы не трогали. Но теперь мы опять в Петербурге. Помни это, братец мой. Платова нет с его казаками, защитить тебя некому. Я не в счет, так как у меня отобрали даже мои батальоны гусар. А хозяин наш снова без армии.

Кутузов в это время был уже в штабе. Его кабинет располагался в Адмиралтействе. Он провел первые совещания, велел представить сведения по продовольствию, жилью, линии обороны, численности казенных рабочих, их возможной мобилизации.

– Мы не будем делать вид, будто знаем, что именно затевает Бонапартий, – говорил он штабистам. – Но готовыми быть обязаны. И потому укрепления строить. Запасы накапливать. Дисциплину поддерживать. Панику пресекать. С божьей помощью и на славу родине, господа.

Когда совещание кончилось, позвал к себе.

– Гришенька, соколик, ты говорил, у тебя есть еще одна идея по огню секторами? Вот и займись. Нарисуй мне это, только так, чтобы и дурак понял. А в помощь тебе даю тебе нового адъютанта. Пусть учится не только бумагами шуршать.

Я поклонился. В груди как-то по-особому щелкнуло, как весной в Вильно, будто заработал мощный холодильник. Мои разработки вновь стали ломать ход истории.

* * *

Петербург всерьез взялся за оборону. Пока мы с Кутузовым разбирались в бумажной канцелярии и ночных совещаниях, политическая обстановка вспыхивала на континенте огнями: в Пруссии Наполеон уже имел сильные позиции, Австрия настороженно ожидала удара, а Англия муторно плела дипломатические сети.

При штабе Михаилу Илларионовичу был назначен молодой, 22-летний титулярный советник Алексей Иванович Михайловский Данилевский – тот самый адъютант, что я знал из истории, который будет оставаться рядом вплоть до смерти фельдмаршала. Мы с ним быстро нашли общий язык. Молодой офицер показался мне надежным человеком. А других, в общем-то, мой хозяин и не держал возле себя. Теперь Михайловский Данилевский обходил штаб, фиксировал приказы, доставлял бумаги, держал лицо серьезное, а под мышками носил кучу моих чертежей. Тот корнет, что был при нас в Дунайской армии, пошел на повышение, сердечно простившись со мной и начальником.

А нас снова привлекли к канцелярии. Я, Иван Ильич и полковник Резвой, стали ключевыми фигурами проекта «новая артиллерия». В подвале казенного особняка под Летним садом мы оборудовали вторую мастерскую. Я работал над секторной системой огня, подбирал таблицы стрельбы и добавлял в чертежные схемы новую конструкцию – упрощенный дальномер с зеркалом и шкалой поправок, пригодной даже в тумане. Это было уже кое-что посерьезнее. В артиллерии XIX века такими нововведениями еще и не пахло.

Между тем, в Европе разгоралось давление. Александр подписал указ об ослаблении континентальной блокады – шаг, который вскоре стал одной из причин трений с Францией. Связь торговых путей с Британией поднимала экономические ставки. В ответ Наполеон накапливал войска у границ Пруссии, заставляя Россию усилить мобилизацию.

Письмо от Платова пришло в январе:

«Григорий Николаевич! Под Таганрогом, где степь гасит ветер, строим мы редуты, а казачья смекалка жива. Ты бы здесь подарок показал нашим – прибор ночного видения, что ты чертил. Мы, брат, нуждаемся в тебе. Загадка твоя не осталась в Вильно. »

Я прочитал письмо Ивану Ильичу, и у нас мелькнула мысль: может, пора к Матвею Ивановичу? Он предложил поддержку, свежий воздух, свободу от чиновничьего надсмотра. Но как оставить Кутузова, когда он в таких обязательствах перед царем? Решили пока повременить. Все слишком хрупко, чтобы его оставлять.

Политика тем временем придвигалась вплотную. Аракчеев не тронул меня, но начал обсуждать на уровне Комитета ревизии артиллерийских заводов. Возможно, не ради меня лично, но мои чертежи могли заинтересовать его аппарат. И тут Михайловский Данилевский, передавая папки, тихо сказал:

– Вас, поручик, упоминают как человека, которому можно доверить разработку «секторальной системы». Ко мне доложили, и я передал.

Мне пришлось подавить в себе гнев. Да когда ж он меня оставит в покое, этот наглый фаворит Аракчеев? Можно подумать, на мне свет клином сошелся. Других забот у него, что ли мало?

А Европа меж тем продолжала накаляться. Австрия колебалась, Швеция начинает выдвигать свои условия союза, Пруссия дрожит. Переговоры идут в фоне, но без какой-либо стабильности. Английские корабли на Балтике, скрытые связи, шпионы и информаторы.

В штабе мигал свет караульного, когда Алексей Иванович принес отчет:

– Завод Ижорский доложил: без разрешения комитета министров расширять пока ничего нельзя. Но если потребуется, то готовы увеличить штаты на сто мастеров. Но это в том случае, если министр вооружения одобрит.

Кутузов, слушая, наш разговор, поделился:

– Придется расширить для тебя штат, Гриша. Пускай с божьей помощью разрабатывают твои чертежи. Но только осторожно, чтобы не испугать тех, кто еще не понял до конца, что будет Россия защищаться не только саблей, но и умением воевать новым оружием. Поди, у Бонапартия еще нет таких пушек, что ты придумал, соколик? – и подмигнул единственным глазом.

У меня вырвался вздох облегчения. Значит, проект движется дальше. Год 1811 подходит к концу, а впереди нас ждет год, когда семена моих чертежей должны дать новые ростки военной техники. Европа, разгораясь на дуэлях Наполеон–Александр, еще не знала, как скоро в Петербурге, в мраморных дворцах, начнется черновик новой истории. А он, этот новый виток истории, уже приближался. Казалось бы, хлопни в ладоши – РАЗ! – и он наступил.

– Ревизия на артиллерийских складах, – прервал мои мысли посыльный.

Глава 18

– Ревизия на артиллерийских складах. Распоряжение господина Аракчеева.

Я невольно переглянулся с Иваном Ильичем.

– Вот и ветерок перемен подул, батенька, – молвил он тихо.

– Началось, – пробормотал Резвой, стоявший у карты. – Бесы их проглоти, этих чиновников.

– Что доложить его превосходительству? – поинтересовался посыльный, явно из числа аракчеевских лазутчиков. – Будут ли комиссии предоставлены ключи от складов?

– Будут, голубчик. Всенепременно будут, – отпустил его Иван Ильич.

С утра втроем выехали на склады. Здание на Васильевском острове выглядело обыкновенно: известка сыпалась, стража в караулке пила бурду, но в подвалах находился совершенно новый мир в виде ящиков с опытными образцами, моими схемами и расчетами. Те самые «непонятные железяки», как выразился недавно один штабной чин.

Ревизию вел статский советник с дрожащими руками и пером, которое не отпускал даже при разговоре. За ним стояли двое младших, похоже, что из гвардейских. Оба рослые, с усмешками на лицах. Принимали объяснения со скукой, как будто ждали лишь повода поставить «не одобрено».

– Что это? – ткнул советник пальцем в проект нарезного ствола.

Я объяснил спокойно.

– Проект усовершенствованной нарезки, рассчитанной под облегченный снаряд. Начальный расчет позволяет выиграть дальность на триста саженей.

Патентованной системы, конечно, не было, да и что тут патентовать в 1811 году? Я же не в своем двадцатом столетии, верно?

– А кто вам позволил тут проводить опыты с казенной медью?

– Разрешение штаба при Кутузове, подпись генерал-интенданта. Хотите копию?

Не захотел. Лишь поджал губы и отметил что-то в журнале дрожащим пером.

Я стоял спокойно, но чувствовал, как Резвой позади напрягся, словно ждет команды на бой. Михайловский‑Данилевский вошел чуть позже и, по-своему аккуратно, но с напором, предложил членам комиссии зайти «в канцелярию для чая». Нас спас не чай, разумеется. Нас спасла поддержка Кутузова, и, может быть, молчаливая протекция одного-двух влиятельных людей, которых зацепила мысль о новой артиллерии.

Когда комиссия отбыла, не найдя никаких веских доводов прикрыть мою «лавочку», как в шутку называл мастерские Кутузов, мы собрались у него в кабинете.

– Ну что, обошлось? – спросил он, нюхая щепотку табаку. – Чего там наш любимец граф Алексей Андреевич хочет узнать? Что ты, Гриша, собираешься изобрести такую пушку, что разнесет Париж с берегов Невы?

– Пока что пушку, которая поможет остановить тех, кто уже движется к Неману, – ответил я, не поднимая глаз.

– То-то и оно, – пробурчал Михаил Илларионович. – Он бы хотел, чтоб мы воевали по уставу, штыком да молитвой. А мир уже другой. Помилуй бог, этих чиновников в Петербурге, как блох на барбоске.

Где-то вдалеке в комнате часы пробили восемь.

– Будь осторожен, – добавил он спустя паузу. – Аракчеев не чета Наполеону. Он не воюет, он строит. А стройка у него всегда начинается с того, что сносится все, что не по его указу.

На следующий день, среди утренней корреспонденции, я нашел письмо от Платова. Почерк был узнаваем, с размашистой подписью:

' Григорий Николаевич!

Получил твой механизм с зеркалом. Показал старым казакам, так они, черти, удивились.

Один говорил: «Такой штуковиной черта на небе поймаешь».

Ты, брат, дело делаешь. Пиши еще, и если решишь вырваться, то место у нас для тебя всегда найдется.

– Твой, Матвей Платов.'

Я долго держал записку в руках. Невольно задумался: что, если бы тогда, весной, поехал к нему, оставил бы все это?

А потом взглянул на стол, где чертежи нового лафета уже высыхались чернилами. Нет, теперь уже поздно что-либо менять.

Петербург дышал напряжением. В кабаках говорили о грядущем. На набережной курсировали патрули, в министерствах крутился тот самый ветер перемен, а в мастерских, заводах, в подвалах, где молчали станки и стояли коробки с гравировкой «Довлатов–1811», уже рождалось нечто новое. Не было грома. Не было салюта. Только нарастающее ощущение, будто лед под ногами начинает медленно, очень медленно трескаться.

Ревизия на артиллерийских складах оказалась не просто формальной проверкой. Скорее, это была та самая крупица пороха, которую при должном скоплении тепла и давления можно обратить в воспламенение. И кто знает, вспыхнет ли он, этот порох? Во всяком случае я держал ухо востро.

Спустя несколько дней меня проводили внутрь через нижние ворота Артиллерийского департамента на Литейной. Миновав два кордона и глухие своды, где пыль лежала в ладонь толщиной, я оказался перед сержантом особой инспекционной части.

– Приказ от командующего обороной, – коротко бросил сопровождающий.

Сержант вытянулся в струнку, отдал честь. Двери распахнулись, и спертый воздух складов ударил в лицо. Пахло древесиной, сухой смазкой, кожей и солью. Картечь, ядра, лафеты, ржавые огнива, списанные фитили, аккуратно сложенные пороховницы и два новых ствола, что блестели у дальней стены – это было то, ради чего я пришел.

– Вы первый, кто интересуется этими образцами, господин поручик, – раздался голос из тени. Из-за полок выступил писарь в нарукавниках, с толстым гроссбухом под мышкой. – Старая партия всяческого хлама. Но есть и что-то подходящее.

Я посветил карманным фонариком своего образца, при виде которого у архивариуса поползли вверх брови. Такие фонарики мы не запускали еще в серийное производство. Их имели только самые близкие в окружении хозяина. Наведя луч, я посветил на штабеля. Один из стволов был гладкоствольным, но чуть удлиненным, с особым раструбом. Еще не нарезной, но уже намекал на будущие системы Грайбовля и Круппа. Метка на клейме гласила: «Опытное. Утверждено К–Д».

– Проверяли на учебном полигоне, – покопался в гроссбухе писарь. – Дальность выстрела до тысячи пятисот шагов. Прицельность выше обычной гаубицы. Взрывоопасность на среднем уровне. Отклонения в пределах одного деления по круговому сектору. Но вот что странно…

Он замолчал и снял с полки коробку с обломками шрапнели.

– Это вытащили из бруствера. При взрыве осколки распределяются иначе, не как у старых зарядов. Словно бы разброс не хаотичный, а направленный.

Я вздохнул. Не все из будущего можно было воспроизвести здесь и сейчас, но даже эта простейшая конструкция, с точно обработанными шрапнельными гильзами, уже меняла ход сражения. Главное, подбираться ко всему медленно. Постепенно. Без рывка, чтобы не испугать тех, кто и так сомневается в каждом шаге.

– Передай Михаилу Ларионычу, – сказал мне Иван Ильич, – что для массового выпуска нужно выделить еще хотя бы два токарных станка и пару десятков учеников. Я сам проверю подготовку мастеров. Без этого даже чертеж не спасет.

В тот же день вечером, когда я вернулся в квартиру на Шпалерной, где мы теперь жили с Кутузовым, пришла политическая сводка. Принес ее новый офицер из канцелярии, адъютант в ранге поручика, с тонкими пальцами и лицом человека, привыкшего не спорить, а фиксировать.

– Имя твое как, братец? – спросил Михаил Илларионович, оглядывая его поверх очков.

– Князь Александр Дмитриевич Голицын, Ваше Сиятельство. По ведомству назначен временно в ваше распоряжение, – отчеканил тот, чуть склонив голову.

Имя было известным: все-таки ветвь от главной фамилии, вероятно, младший сын откуда-то из провинциальных гнезд. Но в глазах читался ум и предельная осторожность. Такими и надлежало становиться тем, кто окружал моего хозяина в столице. Особенно теперь, когда бродят всякие там «аракчеевы»…

– Уж прямо-таки и князь-батюшка? – пошутил Михаил Илларионович. – Скока годочков-то стукнуло, соколик?

– Двадцать четыре, ваше высокопревосходительство.

– Можно по имени отчеству, голубчик. В кругу близких я лишь старше тебя по званию и по возрасту.

– Так точно.

А у меня промелькнули воспоминания. Двадцать четыре. Именно столько мне было, когда я, еще вестовым, а потом ординарцем, впервые появился в теле Довлатова, когда хозяин был еще капитаном. Божечки, сколько времени-то утекло! Как там в моем мире жена и дочурка? Все еще проживают тот день, когда меня затопило волной? Сколько там пронеслось минут, в то время, как тут миновали уже десятилетия. Канули в вечность Екатерина с Потемкиным. В небесную высь вознесся Суворов. Проломили табакеркой затылок государю Павлу Петровичу. На престол взошел Александр, а я…

А я все еще здесь.

* * *

В донесении от внешней разведки, полученной из штаба, говорилось о сближении Франции с Австрией. Вена молчала, но мобилизация шла. Пруссия лавировала – в Берлине вновь вспыхнули слухи о возможном «восточном союзе» с Наполеоном. Александр тихо сидел в углу. Но тишина в Петербурге была обманчива. Как по мне, то она скрывала явную неготовность к каким-либо военным действиям.

Письмо Платова доставили на следующий день. Круглая сургучная печать, донской орел. Внутри всего несколько строк, адресованных командующему:

«На рубежах беспокойно. Французские офицеры замечены в Бессарабии под видом купцов. Пришлите распоряжения».

Было и второе письмо, лично мне:

«Дорогой друг и соратник, донские казаки в недоумении: порох твоих гранат, что мы получили через Инженерный департамент, слишком чувствителен. Сработал в конном строю, ранил троих. Нужно разъяснение. Быть может, партии подменили?»

Я чертыхнулся. Это несло угрозу не только технике, но и мне. Ошибка с калибровкой или снаряжением могла стать поводом для новых проверок.

Кутузов отложил письмо, с минуту сидел молча. Потом взял перо и, не спрашивая никого, начал писать ответ.

– Аракчеев все еще молчит? – спросил я тихо.

– Молчит, – кивнул он. – Но это не значит, что он спит.

Мы оба понимали, что 1812 год будет встречать нас новыми грозными событиями.

Мороз в тот год пришел в Петербург рано. На полигоне, где раньше гулял только ветер с Невы, теперь грохотали холостые заряды. Пламя вырывалось из жерл опытных орудий, отзываясь эхом по снежным крышам казарм. Мы с Резвым стояли в стороне, наблюдая.

– Подача заряда! Поджига-ааай! – командовал унтер-офицер.

БА-ААМ! – шарахнуло выстрелом.

– Пер-резарядка!..

Резвой, обмотав лицо шарфом, наклонился ко мне:

– Лафет все еще уводит влево, Гриша. При полной отдаче, как я разумею, сдвиг на полтора градуса.

– Пропорцию клина изменим. Крепеж в заднем узле поправим. Я чертежом ночью займусь. Иван Ильич, находясь рядом, наблюдал, как дым оседает на снег. Обучение артиллеристов шло быстрее, чем я надеялся. Старые расчеты, привыкшие к пудовым ядрам и медленному темпу стрельбы, сперва смотрели косо. Но когда на учениях новая пушка условно «пробила» щит на полтора кабельтова дальше, чем аналогичная гаубица, даже хмурый прапорщик Ляпунов закусил губу, хмыкнув в кулак:

– Да это ж… прямо как по-книжному! – пробормотал он. – А книги эти, видать, у вас какие-то… м-мм… заморские, чтоли-ца?

Чем больше шло учений, тем меньше становилось у нас врагов на нижних ступенях армии. А вот сверху…

Слухи о «новом заведении», где артиллерию обучают по каким-то «другим способам», дошли и до тех, кто считал себя наследниками строгого порядка еще павловских времен. Начались странные визиты. На третий день пришел подполковник Сиверс, такой себе важный чин из инспекторского корпуса, с манерами гордого следователя.

– Вам, господин Довлатов, не кажется ли, что вы излишне опережаете действующие уставы? – спросил он в лоб.

Я посмотрел на его мундир, на нахальную улыбку.

– Мне кажется, господин подполковник, что устав, это средство, а не цель. Уставы пишут на бумаге, а порох пишут пламенем. Пусть решает Кутузов.

Он ушел, ничего не ответив. Но вскоре мне передали, что в Гвардейском корпусе обсуждают «влияние Довлатова» на старую артиллерию. А откуда-то из-за канцелярских перегородок снова начала звучать фамилия Аракчеева. Звучала тихо, с угрозой.

Кутузов все чувствовал без слов.

– Будем держаться середины, голубчик, – говорил он. – Не ты первый, не ты последний. Вон, Платов по-своему реформацию заводит. На юге все донское казачество перестраивает по его разумению. А нам нельзя спешить. Пускай говорят. Главное, чтобы Бонапартий не успел раньше.

Как всегда в таких случаях я ловил себя на мысли, что живу одновременно в двух временных потоках. Один здесь, с запахом селитры, голосами солдат и тревогой ночных депеш. А второй как раз тот, прежний, где под ногами шуршал теплый песок, и дочка бежала мне навстречу с криком: «Папа!». Я чувствовал это интуитивно, всем телом.

Вот это-то и пугало.

…Между тем, к декабрю 1811 года пришло первое по-настоящему опасное известие.

Поручик Голицын передал записку от камер-юнкера с Мойки:

«Собирается тайное совещание. Повеление – быть Кутузову в Зимнем дворце в ближайшие дни. Григорий Николаевич с ним».

– Ну вот, Михайло Ларионыч. Просили помощи в комитете, а теперь нам по шапкам дадут, – только и сказал я, прочитав.

Кутузов молчал. Потом затушил свечу и, не глядя на меня, бросил:

– Значит-ца сложим мешки, соколик мой ясный. Завтра выезжаем в Таврический. С докладом. А дальше, как Бог даст.

* * *

Утро, когда мы выехали, выдалось хрустким, будто лед трещал прямо в воздухе. Сапоги скользили на мраморе парадного крыльца, и денщик Прохор, чихнув в меховую варежку, проворчал:

– Мороз не по погоде. Прямо, как перед бедой, прости нас господи.

Кутузов, кутаясь в шубу, только буркнул:

– Перед бедой, или перед шапкой Мономаха. Не богохульствуй, Проша.

Таврический дворец больше походил на неприступную батарею, чем на здание собраний. Стража у ворот была утроена. Лейб-гвардейцы стояли по стойке «смирно» даже не для вида, а по-боевому, будто ждали не гостей, а новый пугачевский мятеж.

– Что они тут, на заседание идут, или на штурм? – прошептал мне на ухо юный Голицын.

– Помолчите, князь, – отрезал я. – Тут каждое слово, как гвоздь в гроб.

Нас провели через парадные, потом мимо голубого зала, пригласив в небольшую комнату с тремя креслами и письменным столом. Там уже сидел камер-юнкер с белым, как мел, лицом. Под глазами набухли синие мешки. Он что-то быстро чертил в записной книжке и только кивнул на нас. Не прошло и минуты, как открылась внутренняя дверь.

Аракчеев…

Вошел тихо, почти бесшумно. Ни сапоги не звякнули, ни шпоры. Только холод потянул из-за его плеч, будто затащил с собой сквозняк из другого мира.