Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 1

Данное произведение не является точной реконструкцией исторических событий, нравов и быта. Вам будет легче (а может даже интереснее) считать, что все персонажи в книге вымышлены, а любые совпадения случайны.

Основной текст – Виктор Жуков. Идея, оформление, поддержка – Анджей Б.

Император Александр Павлович все еще избегал глядеть Кутузову в лицо. Отводил взгляд, словно опасался. Чего именно, думал я, наблюдая издалека на приемах, когда стоял в кругу других офицеров. Укора боялся? Презрения? Или просто не хотел видеть в этом слепом, прожженном опытом глазе отголосок того, чего сам так старательно избегал: собственной вины? Михаил Илларионович чувствовал: молодой император сторонился его не просто из-за различий во взглядах. За холодной вежливостью Александра таилось недоверие, как если бы отставной генерал был свидетелем чудака, убравшего с дороги собственного отца. А так оно, по сути, и было. Слухи слухами, но молчаливое согласие наследника в заговоре против отца было очевидным. Каждый из нас молчал, хотя в душе знал правду. Тем более я, опираясь на исторические факты, засевшие у меня в голове еще со школьной скамьи. Александр виноват в убийстве отца – и точка!

– Император не любит меня, – произнес однажды вечером мой хозяин, массируя уставшие ноги. – Я – калиф на час. Он мстителен. Не может простить мне ни солдатских стрижек, ни круглых шляп, ни устранение буклей в войсках. А главное – того, что я все еще жив и рядом.

– Ты преувеличиваешь, Миша, – улыбнулась за столом Екатерина Ильинична. – Он воспитанный, милый человек. Просто молод, да и вокруг него теперь одни немцы и либералы.

– Он византиец, Катенька, – возразил Кутузов. – Предал отца, теперь потихоньку предает бабку. Дело за малым: однажды и меня на порог не пустят. Надо бы самому успеть уехать в Горошки. До указа.

Весной 1802 года он почувствовал, как земля под ногами начала гулять. В городе – грабежи, стычки, уличная шпана. Карета с ямщиком сшибла англичанина на Исаакиевской – и стоило только упомянуть об этом Александру, как тот покраснел, прищурился и даже не притворился, будто ему все равно. Ямщик был заточен в тюрьму.

– Ах, если бы это был наш, купец какой-нибудь, – проворчал Михаил Илларионович вечером дома. – А тут – англичанин. Все, что «цивилизованное», нынче неприкосновенно.

– Может, и правда стало неспокойно, Миша? Позавчера, у Михайловского, барина ограбили средь бела дня…

– Потому что некому смотреть. Будочников мало. А почему мало? Да потому что никто не хочет стоять на ветру да с пьяницами возиться. Девять рублей в месяц платят – на них разве что собак кормить. Я не говорю, что при Павле было спокойнее – нет. Тот по-своему сумасбродил, а этот по-своему. Вот, при Екатерине-матушке все обстояло иначе: и люди жили, и народу хватало на хлеб.

– Ты забываешь о Пугачеве, – намекнула Екатерина Ильинична. – Если бы народу хватало, стал бы он поднимать бунт на половину России?

– Ах, оставь, милая Катенька! – отмахнулся Кутузов. – При каждом правителе всегда найдется завистник, желающий его трона. Вот, Гриша не даст мне соврать, – кивнул вилкой в мою сторону, вытираясь салфеткой. – Еще при Потемкине у Очакова, в моем окружении завелся такой же завистник. Как его величали, Гриша?

– Майор Говорухин, ваше превосходительство.

– Оставь официальный тон для приемов, голубчик. Мы дома, и нас никто не услышит. Разве что Прохор от неудовольствия кому-нибудь донесет, – пожурил пальцем хмурому денщику. – Так вот, этот Говорухин тоже делал нам с Гришей всякие козни. И чем все закончилось?

– Чем, Мишенька?

– А ты у моего адъютанта спроси. Он с ним на дуэли стрелялся.

– О, господи! А я и не знала, Григорий Николаевич…

– Ничего! – засмеялся Кутузов. – Наш Гриша его уложил выстрелом так, что того пришлось отправлять за Урал. Был с ним еще подпоручик какой-то. Фамилию запамятовал.

– Дубинин, – подсказал я.

– Вот-вот, Дубинин. Так его, матушка, с перерезанным горлом нашли. Давно уже было. Мне как-то Иван Ильич об этом рассказал. Гриша все утаивал от меня, не желая отвлекать от дел, но слухи до меня доходили.

Екатерина Ильинична всплеснула руками. Поднимаясь из-за стола, Кутузов закончил:

– Я к чему все это, голубчики мои? К тому, что и на «пугачевых» всяких бывает проруха. А вот государь наш нынешний – этот будет таким хитрецом, что вся Европа на себе испытает. Попомните мои слова.

Он поцеловал дочерей, обнял жену. Вышел к себе в кабинет. Я за ним.

А вскоре грянул настоящий скандал – бежал крепостной парикмахер графини Салтыковой. Тот самый слуга, которого та держала в клетке у себя в спальне, как породистого попугая. Делал ей прически и молчал. Теперь сбежал, а с ним выплеснулся позор. И Александр – детская привязанность к Салтыковым в нем взыграла – вдруг заговорил жестко. Без улыбки.

– Позор! – бросил он Кутузову в лицо. – Не можете найти одного беглого дворового?

В этот момент Михаил Илларионович понял: его песенка спета. И чтобы не дожидаться формального пинка, на следующий день притворился больным.

Через четыре дня пришел указ Сената: «По приключившейся болезни – на год от всех должностей освобождается, для поправления здоровья».

– Увольнение без увольнения. Забвение под вежливой маской, Гриша, – с горечью поделился он. – А дома ни порядка, ни денег. Пять дочерей. Катенька живет широко, привычно к поклонникам и свету. За домом тянется хвост долгов и заложенных украшений. Самое разумное – ехать в Горошки. Начать с себя.

Приказал Прохору готовить вещи.

– Пока один поеду, – сказал жене. – Поправлюсь, подышу, а потом вас заберу. Вот, сначала с поручиком разведаем обстановку.

Еще в прошлом году мне было присвоено повышение в звании. Теперь я поручик. Давно ждал. Молчал. Не тревожил, не хныкал.

Дорога из Петербурга в губернию заняла почти две недели. Михаил Илларионович отмалчивался в карете, а я – на козлах, рядом с ямщиком. Под конец пути нас застал снег с дождем, и все, что я чувствовал, – это влажную шинель, дрожащую правую ногу и глухое беспокойство: какой же она окажется – эта усадьба, последнее прибежище Кутузова?

Горошки встретили нас пустыми улицами, косыми заборами, старым мостом через речку с названием Случь, обледенелыми ступенями и затхлым воздухом родового дома, давно не видевшего хозяев. Дворовые сбежались, запыхавшись, полные восторга. Управляющий, Павел Григорьевич Сажин, лет под пятьдесят, в сером сюртуке и с замусоленной книгой расходов под мышкой, склонялся в бесконечных поклонах:

– Изволите, барин, извинить, что все не совсем… в порядке. Не ждали-с, не чаяли. Хоть бы известили, чтоли-ца…

Кутузов, кряхтя, поднялся по крыльцу, придерживая повязку на глазу. Слегка пошатывало от усталости: я заметил, как он плохо перенес дорогу. Только в прихожей, сняв перчатки, шутливо бросил:

– Вот и добрались, господин поручик. Теперь спасай вот наше хозяйство.

Что ж… Спасать – так спасать.

На другой день я обошел территорию, знакомую еще в детстве, когда мои родители прислуживали отцу Кутузова. Точнее, не мне знакома, и не мои родители, а все того же поручика Довлатова. Тело-то было его: я присутствовал в нем лишь в качестве разума. Попаданец из грядущих веков – так бы меня охарактеризовали писатели-фантасты моего времени.

А посмотреть было на что. Усадьба – громко сказано. Старый господский дом с проваленной кровлей, баня с трухлявым полом, пасека без пчел, псарня без собак. Коровы – и те, считай, последние. Пруд заилился. Мельница на плотине стояла: колесо обросло мхом, шестерни в ржавчине. Колодец с водокачкой совсем прохудились. Из десяти сохранившихся крестьянских дворов четыре пустовали, по другим слали извозчиков:

– Заселять будем барина.

– Хозяин вернулся.

Бабки у заборов крестились с умилением. Многие подносили караваи, соль, мед, молоко. Чарку водки протянули и мне, в качестве доброго возвращения.

В амбаре я нашел кузницу. Настоящую, с мехами, наковальней и обугленным горном. Железо, старые лемеха, бракованные подковы. Сразу повеяло ностальгией. Сердце мастера-станочника екнуло.

– Ну что, родная, – пробормотал я. – Посмотрим, на что ты способна.

* * *

Михаил Илларионович сидел в углу кабинета и смотрел, как я, не спрашивая разрешения, вношу в дом чертежный стол, перевожу какую-то стойку из конюшни в мастерскую, приказываю слугам расчистить двор для будущего сарая. Он ничего не говорил. Смеялся, пряча улыбку. Вечером, за самоваром, шутливо произнес:

– Ты, голубчик, словно заведенный. Помилуй бог, завод тут собираешься строить? Не устанешь?

– Нет, ваше сиятельство, – ответил я просто. – Усталость приходит, когда не знаешь, зачем заняться. А здесь, под крышей и вашим присмотром, я смогу воплотить кое-какие свои идеи. Давно ношу их в себе. Помните, первый бинокль, что я смастерил с помощью очаковских умельцев? Один подарили Суворову, второй у вас сохранился? Вот с тех пор и ношу в своих мыслях: грянет война с французом, и я смогу предложить вам кое-что стоящее. Для вооружения, разумеется.

А сам спохватился, едва не проговорившись о вторжении Наполеона в Россию. Но впереди еще был Аустерлиц, поэтому я пока только принялся создавать для себя техническую базу. Призвал местных мастеров на все руки. Начали с сараев и амбаров, превращая постепенно их в мастерские. Хозяин усмехался от удовольствия. У нас с ним был негласный уговор: я не задавал лишних вопросов о службе, а он не расспрашивал, откуда у меня такие навыки, которые не могут быть у простого поручика.

– Хорошо, – говорил он по вечерам. – Делай. Только гляди, не устраивай тут второй Петергоф.

– А почему бы и нет? – ответил я и ушел в мастерскую, где наспех начертил свой первый проект: домкрат для пушечных лафетов – простой, винтовой, но с рычагом. Пусть будет хоть что-то полезное.

Кутузов понемногу оживал. Вставал раньше, объезжал владения на старом коне, сам осматривал сгоревшую мельницу, распекал управляющего за халатность и приказывал собирать недоимки. С местными дворянами пока не встречался – ждал, когда узнают, что он здесь.

Однажды за ужином вдруг спросил:

– А знаешь ли, голубчик, что Каменский недавно объявил набор ополчения?

– В Курляндии?

– Везде, где только можно, – буркнул он. – У французов очередной чих от простуды, и вся Европа бросается в лихорадку. Александр… – он замолчал, налив себе чаю, – Александр, как бы это сказать… играет в Наполеона, не умея быть Петром.

Я понял: в нем снова просыпался военный. Мысли его были на границах, на юге и на западе, в Вене, в Берлине.

Так и началась наша жизнь в Горошках. Я с молотком, чертежами и манерами провинциального изобретателя. Он – с письмами, отчетами и все более туманным взглядом, устремленным куда-то туда, за границы имения. Туда, где с каждой неделей все громче гремела Европа.

Несколько разработок своего времени мне удалось собрать с помощью местных умельцев. Вестовые повезли чертежи в Петергоф, в мастерские. Там их превратят в прототипы и отправят на заводы в Тулу, Казань, Ярославль. Все вроде бы успевал, пока однажды утром к крыльцу не подкатила тройка с важной депешей. Курьер прибыл из Пскова. Под шинелью красовалась кокарда нового образца. Я сразу понял: все меняется. И для Кутузова, и для меня.

– Довлатов, пакуй вещи. Нас снова призывают! – радостно крикнул хозяин.

– Куда?

– В Петербург. На службу! – бросил он, сразу помолодев от задора. – Прохор, собирай гостинцы для моих домочадцев. Да медку в телегу положи, не забудь. Катерина Ильинишна раздаст дочерям.

Письмо с гербовой печатью лежало на письменном столе, расправленное тяжелым пресс-папье.

– Тебя, между прочим, тоже упоминают, Гришенька.

– Меня?

– Вот, написано: «Поручик Григорий Довлатов, с подачей к награде за исправное поведение, изобретательность и храбрость, проявленные в особых обстоятельствах при следовании дипломатических поручений». Удивительно, как они это там во дворце вспомнили? Это значит, голубчик, что ты вошел в чьи-то списки. А в чьи списки, пока не знаю.

Сборы начались немедленно. Усадьбу передали управляющему. Прохор хмуро отчитал его за безделье. Схему домкрата я успел переправить в Петергоф. В мастерской остались чертежи на колесный тельфер и ручной пресс. А еще там лежала толстая тетрадь, исписанная моим неровным почерком. Я назвал ее «Простые вещи для сложного времени». Может, пригодится. Кому-то. Потом. Копию прихватил с собой.

На прощание, Кутузов зрячим глазом оглядел Горошки с крыльца. Стоял март, метели иссякли, грязь расползалась по лужам. Все это, вся наша легкая жизнь в имении батюшки Кутузова оставалась позади.

– Эх, если б я был на двадцать лет моложе… – пробормотал он.

И как ни в чем не бывало, добавил:

– Ну-с, поручик, трогай!

* * *

По дороге в Петербург я не переставал думать, кто и зачем вспомнил обо мне. Кто настоял на этом вызове? Аракчеев? Или чей-то незримый протеже, кому приглянулись мои странности?

Меж тем ямщики сменяли друг друга. Привалы сменяли друг друга на почтовых станциях. В харчевнях новости:

– Французы опять у своих границ…

– В Италии неспокойно…

– Немецкие курфюрсты мечутся!

– Быть великой битве!

Все кружилось, как вода в кипящем котле. Петербург встретил нас серым небом. Волновалась Нева. Возле Летнего сада мы распрягли лошадей. Дальше пошли пешком. Люди в мундирах нового образца, вензеля Александра, гвардейцы в новых военных покроях – все изменилось, пока мы отсутствовали.

– Нас ждут во дворце? – спросил я.

– Нет, – отмахнулся Кутузов. – Пока – к Аракчееву. Он нынче вместо всей армии.

У подъезда Министерства военных дел нас уже ожидали.

* * *

– Михаил Илларионович, – вытянулся адъютант в новом покрое мундира. – Граф приглашает вас в кабинет. – Поклонился. – А вы, поручик, – повернулся ко мне, – подождите здесь. Приказан особый разговор, только наедине.

Кутузов бросил на меня быстрый взгляд – почти успокаивающий.

– Сиди спокойно, Гриша. Поговорим позже. – Исчез за двустворчатыми дверями, а я остался на лестнице. Ледяной сквозняк тянул из-под ворот, пахло бумагой, старым сукном и мылом. С улицы доносились звонки упряжек, лай дворцовых собак. Тяжелый воздух Петербурга был непривычен после Горошков.

Миновал почти час. Я ходил по коридору, пока, наконец, не появился слуга:

– Господин поручик, вас зовет его превосходительство Кутузов.

В кабинете стоял табачный дым. Аракчеев – костлявый, сутулый, с недовольной складкой между бровей, поднял голову.

– Это и есть ваш механик?

– Не механик. Адъютант, – уточнил Кутузов. – Но склонен к инженерии.

– Все равно, – отмахнулся тот. – Пусть покажет, что может.

Я положил на стол из дорожного саквояжа небольшой прибор: усовершенствованный нивелир, позволявший безошибочно выверять высоту на местности. Простая штука, но с точным винтом, который мы сделали с кузнецом еще в Горошках.

– Примерно так можно размечать дорогу или план редута, – объяснил я. – Даже в сумерках.

Аракчеев смотрел долго. Вертел в руках. Хмыкал.

– Надо же… А шельмец-то ваш какой, этот поручик. И наших оружейных мастеров из Тулы может заткнуть за пояс.

Глянул на Кутузова подозрительным взглядом.

– Примите. Пусть пока остается при вас. А дальше – посмотрим.

Встал, махнул рукой – разговор был окончен. Вышли молча. Лишь когда мы свернули за угол, Кутузов процедил:

– Это – проверка. Запомни его лицо. Он теперь все видит. Даже то, чего мы не знаем. Берегись доброжелателей, Гриша.

Следующим утром пришло новое известие: к нам пожаловал посыльный с приглашением от императора.

– Только на прием. Без беседы, – сказал Кутузов. – Нас представят и пока отпустят. Это знак.

Дворец, блестевший золотом и лакированными паркетами, напоминал машину с новой смазкой. Прежние лица исчезли, вместо них по анфиладам бродили молодые, чужие, с голодными глазами придворные. Александр был спокоен, одет по моде в простом мундире, говорил тихо. Сказал нам всего несколько слов.

– Рад видеть вас, князь Голенищев-Кутузов. О вас – хорошие отзывы. И о вашем адъютанте тоже.

Он кивнул в мою сторону, и это был предел дозволенного. Сердце мое не дошло до пяток, провалившись где-то в области живота. Внутри, казалось, заработал мощный холодильник. Император обратил внимание на какого-то адъютанта? В парадной зале толпились десятка три генералов различных мастей. Еще пара десятков высших сановников ожидали приема. А государь изволил желание упомянуть поручика? Завистливые взгляды тут же пронзили меня насквозь. Прав был Михаил Илларионович – от мнимых доброжелателей теперь не будет отбоя. Говорухин с Дубининым отныне могли показаться мне лишь цветочками. Ягодки будут впереди.

Вечером Кутузов сказал за столом:

– Он умен. Но слишком молод. И очень одинок. А это значит, опасен. Слишком много надежд, слишком мало доверия.

Я молчал, разглядывая огонь в камине. В голове крутились и Александр, и Аракчеев, и покойный Павел, и тот, кто в шутку называл меня «наш часовщик».

Наутро пришло распоряжение: Кутузову – готовить ревизию западных гарнизонов, мне – командировка в Псков, где я должен был представить улучшенную систему крепежа для передвижных орудий.

Подпись под курьерской депешей была:

Аракчеев.

Глава 2

А вот и первая странность, случившаяся со мной, как я потом обнаружил. Пробел памяти. Будто что-то стерло целые эпизоды моей жизни в теле Довлатова. Какие-то битвы промелькнули и тотчас же рассеялись. События, даты, само существование меня на фоне жизни Кутузова – все как бы сдвинулось вперед, как сдвигается геологический пласт какой-либо эпохи. Только тут вроде бы подсознание пролетело мимо, не останавливаясь на деталях. В моем времени такой феномен назвали бы «Сбой программы». Перезагрузка. Я сразу очутился в 1805 году, как показал календарь. Казалось бы, в Псков и обратно я съездил за неделю. Управился быстро, и в дороге, не заворачивая в столицу, нагнал экипаж хозяина. Но это уже был другой отрезок времени. Парадокс пространства, как сказал бы всем известный старик Эйнштейн.

И как окажется позднее, таких сдвигов и сбоев в памяти у меня будет еще предостаточно…

…Пока же Кутузов остановился на почтовой станции. Встретил меня радушно, сразу усадив за стол. С утра у меня не было ни крошки во рту, поэтому накинулся на угощение, попутно рассказывая детали:

– Чертежи отдал, Михайло Ларионыч. Вашими указаниями мне предоставили мастерские, а местные умельцы сразу взялись за работу. Скоро поступят первые конструкции, а там и производство наладится. А что у вас?

– Ты кушай-кушай, голубчик. Рад тебя видеть. Казалось бы, неделя прошла, а не хватало мне тебя, друг любезный. Иван Ильич нагонит нас позже. Платов в войсках. Полковник Резвой где-то во дворце ошивается, а Коновницын с моими бумагами засел в кабинете. Вот, только Прохор и остался со своей хмурой физиономией. Гол как сокол я, Гриша. Одна отрада в тебе.

Я хитро прищурился:

– А не вы ли исподтишка и послали меня в Псков, чтобы я отвез чертежи?

Он немного подумал, потом рассмеялся:

– Признаюсь, право слово. Имел такое желание. Но лишь ради того, чтобы твои изобретения достигли армии.

Переночевав, мы отправились дальше. Три пары кавалергардов скакали по бокам коляски. Мы внутри, Прохор на запятках. Следом по наезженной колее тащилась повозка с прислугой и скарбом. Замыкал процессию взвод лихих казаков – вот и весь наш эскорт. Мой хозяин был учеником Суворова, поэтому не любил излишеств.

В первых числах сентября приехали во Львов, чем-то напоминавший Вильну, где я уже бывал с Кутузовым: те же узкие улочки, те же костелы, те же лапсердаки евреев и самодовольные лица чванливой польской шляхты. За Львовом чувствовалась близость русской армии. Хозяин принял под свое начальство штаб офицеров. Теперь нас прибавилось. Из простой дорожной процессии мы на ходу превратились в полноценную войсковую единицу. Экипаж обгоняли медленно тянувшиеся больничные фуры и австрийские маркитанты с провиантом. Наконец 9 сентября догнали хвост шестой колонны Подольской армии.

Солдаты, увидев командующего, заговорили:

– Глянь-кось: Ларивоныч!

– Кутуз приехал, Кутуз!

– Он опять поведет нас на турку?

– На какого турку! Не знаешь, с кем воевать будемо?

– Не знаю, дядя. А с кем?

– У нашего царя-то поди размолвка вышла с цесарем…

– Что у тебя, глаза повылезли? Аль не видишь, как цесарцы круг нас увиваются? Какая тут размолвка?

– Француз задирает Расею, вот кто. Некой Бонапартий у них выискался. Долбит всех без разбору – и немца, и цесарцев. Вот и послали за нами…

– Кутуз-батюшка даст им пороху понюхать. Вот поглядишь, молокосос у меня.

До Тешена русская армия шла по условленному маршруту не спеша. Мы следовали в арьергарде колонны. Прохор сменил кучера и правил коляской самолично. Никаких ковров или столовых сервизов, никаких оркестров и пышных шатров: все по-походному, скромно, без изыска. Командующий был прост, как в свое время Салтыков, Румянцев, Суворов, которых он почитал. Солдаты гордились Кутузовым.

Австрийцы просили поторопиться: их сильно встревожило сообщение о том, что Наполеон из лагеря при Булони необычайно быстро двинулся к Рейну.

Для того чтобы ускорить марш русской армии, австрийцы аккуратно выставляли необходимое количество подвод. Русскую пехоту везли на перекладных утроенными переходами до шестидесяти верст в день. На каждый фургон садилось по двадцать человек с полной выкладкой. С других двенадцати человек в этот же фургон складывали ранцы и шинели, а сами солдаты шли пешком. Через десять верст менялись: шедшие садились на подводы, а ехавшие шли налегке с одним ружьем и патронными сумками. Все это я заносил в походный дневник.

Привалов не делали. Ночевали обычно в селениях. Каждый хозяин ожидал гостей у калитки. Пропустив во двор столько солдат, сколько ему было назначено на постой, хозяин закрывал калитку на запор. Тут солдат ждал сытный ужин, винная порция и мягкая, чистая постель. По дороге было много фруктов, особенно винограда. Как ни быстро продвигалась армия, но австрийцам и это казалось медленным. Вена просила Кутузова, чтобы он давал отдых армии не на третий, а на пятый день. Кутузов не согласился.

– Вот еще! – гневался он. – Буду я своего солдата изнурять. А коли битва нагрянет? Солдат уставший пойдет воевать в охотку? Нет. Не пойдет. Разве что из-под палки. А палки мы устранили, господа.

Несмотря на то, что пехоту подвозили, поспешность движения все-таки давала себя знать: солдаты сильно уставали в переходах. А от ходьбы по каменистым шоссейным дорогам быстро рвалась обувь. Двойной фураж, который австрийцы отпускали для артиллерийских лошадей, не мог прибавить им силы, чтобы переносить утроенные марши. Михаил Илларионович все это видел, все учитывал, а я вносил необходимые записи.

В погожий осенний день 24 сентября мы въехали в союзную столицу.

Армия не шла вслед за нами, мы явился в Вену неожиданно. Нас никто не встречал. Однако уже через несколько минут прохожие быстро распознали одноглазого Кутузова и бежали за каретой, оглашая улицы криками:

– Виват, Кутузов!

– Виктория!

Когда мы доехали до русского посольства, у дома уже образовалась шумно приветствовавшая толпа. Венцы вопили от восторга. Кидали венки, осыпали подарками. Одна молодая шалунья бросилась мне на плечи, обвив руками. Всюду слышался смех, ликование. Русский посол в Вене Разумовский предоставил в распоряжение Михаила Илларионовича целый этаж посольского дома. Кутузов с удовольствием оставил надоевшую за бесконечный, утомительный марш карету. Наконец он мог, как следует привести себя в порядок и выспаться на хорошей постели.

– Гришенька, братец, нагрей-ка мне таз с водой. Ноги попарю, а то опухли с дороги.

Прохор было сунулся с чайником, но был отослан:

– Я Довлатова просил, а не тебя, шельмец. Надоел ты мне, батюшка, преизрядно своим брюзжанием. Милая Катерина Ильинишна, и та меня так не доводила.

Рассмеялся. Прохор, бурча под нос недовольства, ретировался. Но долго отдыхать не пришлось. На следующий день Кутузов поехал с Разумовским представляться императору Францу Первому, который жил в своем загородном охотничьем замке. Цесарь любезно принял русского командующего. Благодарил за быстрый марш, расспрашивал, в чем нуждаются русские войска, сказал, что поможет во всем, и тут же подарил шестьдесят тысяч серебряных гульденов русским офицерам на дорожные расходы. Пригласил нас к обеду. За столом рассыпался в похвалах своему союзнику. Вытирая рот салфеткой, заметил:

– Приятно иметь дело с императором Александром – он ничего не делает наполовину!

«Да, для Австрии, но не для России», – подумал я, глядя с другого конца стола на лицо хозяина. Михаил Илларионович, прищурив зрячий глаз, думал, очевидно, о том же.

26 сентября мы встретились с вице-канцлером графом Кобенцелем, которого я помнил из учебников своего времени еще со школьной скамьи. Кобенцль много лет прослужил послом при русском дворе. Был завзятым театралом – вечно участвовал в каких-либо домашних спектаклях Петербургской знати. Несмотря на свой почтенный возраст и внешность ухаживал за красавицей женой князя Долгорукова. Помнится мне, был грандиозный скандал, но сейчас не об этом.

Кутузова, прежде всего, беспокоила разобщенность русско-австрийской армии, а в Вене царила уверенность в благополучном исходе кампании. Как ни уговаривал его Кобенцль остаться еще на денек в столице, чтобы побывать в театре, Михаил Илларионович не согласился. На следующий день, 27 сентября, он выехал из Вены в Браунау, сборное место его Подольской армии. Я сопровождал хозяина в коляске. Эрцгерцог Фердинанд, не дождавшись Кутузова, двинулся к Ульму. По плану гофкригсрата австрийская и русская армии должны были преспокойно там соединиться. Фердинанд наивно предполагал, что Наполеон, стоявший в Булони, будет невозмутимо смотреть на это. Когда же выяснилось, что Наполеон быстро двинулся к Рейну, австрийцы всполошились. Их план, прекрасный на бумаге, начинал трещать. Они потребовали, чтобы кутузовская армия продвигалась быстрее, чем могла.

И вот теперь Наполеон стоял в двух шагах от эрцгерцога, а Подольская армия Кутузова еще тянулась к Браунау.

Легкомысленный просчет Фердинанда был налицо.

* * *

Военный лагерь в Браунау встретил нас запахом дымящихся кашеваров, топотом коней и шумом перекличек. Ветер шевелил штандарты. В полуденном свете поблескивали шпоры штабных. Михаил Илларионович сошел с подножки, не торопясь, как человек, который знает: все и так будет по его слову.

– Где господин Багговут? – спросил он у первого офицера.

– У батальона саперов, Ваше сиятельство, – вытянулся тот. – Ждет вас с утра.

– Хорошо, пусть подойдет. А пока ко мне Фролова с вестовым. Не позже получаса.

Меня он оставил при себе, перебирая донесения. Бумаги с пометками князя Голицына, с австрийскими штемпелями, с секретными маршрутами. Одно из них я подсунул ему сам:

– Это из штаба эрцгерцога. Они все еще уверены, что Наполеон на прежних позициях.

Кутузов молча выдохнул, и я услышал, как зубы у него стиснулись.

– Бездарность, помилуй бог! – пробурчал он. – Им бы в карты играть, а не армией командовать. А ну-ка, голубчик, отметь на карте, где сегодня стояла шестая дивизия. Сопоставим с французскими колоннами.

Я расчертил указанные позиции. Михаил Илларионович кивнул:

– Видишь? Француз не дурак. Он бьет по швам, где слабее. Фердинанд слишком далеко. Он застрянет в Ульме. Если не отзовут – попадет в капкан.

Встал, прошелся по шатру. Добавил себе под нос:

– А мне нужна не победа, а время. Чтобы собрать всех, кто раскидан по равнине. Чтобы этот самозванец, этот Бонапартий, выдохся прежде, чем прорвется к столице.

Теперь Кутузов начал свою личную игру. Остальные еще только пытались постичь карту, а он уже двигал фигуры по доске. На следующее утро к нам прибыл гонец из штаба австрийцев – худощавый капитан в белоснежных перчатках, с подчеркнуто вежливыми манерами. Долго извинялся, прежде чем протянуть письмо с сургучом.

– Его императорское высочество эрцгерцог Фердинанд приказывает ускорить марш. Французы движутся стремительно, и необходимо немедленно соединиться под Ульмом.

Кутузов даже не взял бумагу.

– А если я скажу: мы не поспеем? Что скажет ваш Фердинанд?

Капитан австрийцев опешил.

– Но приказ…

– Приказ – для младших. Я не младший, мой милый, – Кутузов говорил мягко, но лицо у него было каменное. – Передайте: Подольская армия будет идти в своем темпе. Быстрее нельзя. Утомленный солдат, все равно что мертвый солдат.

Я видел, как у посланца дрогнул подбородок. Поклонился и вышел, не дождавшись разрешения.

Тем вечером я записывал в дневник все, что слышал и наблюдал. Лагерь дышал напряжением. То тут, то там вспыхивали перепалки между нашими и австрийцами: те требовали подчинения, а эти не признавали никакой власти, кроме собственного командования. Кутузов послал гонца к Александру с изложением всей обстановки, приложив к письму собственную карту. В письме были и мягкие обтекаемые фразы, и ясный намек: австрийцы ведут к катастрофе.

– Если царь меня не поддержит, мы все окажемся пешками на чужом поле. А я больше не пешка, Григорий.

Устало прикрыл глаз.

– Устроим им Ульм, если захотят. Но сами не попадемся.

Прохор, как всегда, подоспел с чаем, но выражение лица денщика было тревожное:

– Весть из австрийского лагеря, ваше сиятельство. Там… ну, говорят, что маршал Мак к утру будет окружен. Француз, мол, всех переиграл.

Кутузов не удивился. Он лишь кивнул:

– Вот и началось.

Весть о том, что Мак окружен, пришла под вечер. Перепуганный австрийский штабной примчался на взмыленной лошади, сунул в руки нашему дежурному бумагу с гербовой печатью. Не попрощавшись, сорвался в обратный путь. Кутузов прочел. Я успел подсмотреть, прежде чем он смял бумагу, бросив в очаг. Пламя взвилось мгновенно. На его фоне лицо Михаила Илларионовича казалось вырубленным из бронзы.

– Все, Григорий. Сработал точно, как я думал. Француз замкнул кольцо. Мак застрял. А Ульм оказался ловушкой.

Я стоял, держа карту, на которой несколько раз обводил последние позиции Мюрата.

– Что прикажете? – спросил я.

– Обход. Через Инн и дальше на северо-восток. Нам надо уйти, пока не сомкнули второе кольцо.

Подошел к груде карт, вытащил одну с австрийскими пометками и с досадой швырнул обратно.

– Эти идиоты сами себя сдали. А теперь будут умолять нас спасти, как всегда.

Пауза затянулась.

– Гриша, голубчик, запомни одно: хороший полководец не тот, кто идет на бой, а тот, кто умеет его избежать. Так говорил Александр Васильевич-батюшка.

На следующее утро колонны нашей армии двинулись на восток. Укрыться от Наполеона означало спасти сотни тысяч жизней. Но каждый час промедления грозил тем, что путь к спасению закроется. Кутузов велел идти малыми переходами, держаться в стороне от дорог, не разжигать костров. Он не доверял ни Мюрату, ни Бертье, ни самому эрцгерцогу.