Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

К утру ко мне подошел Новосильцев. Он держал папку с бумагами. Я даже не успел отдать честь, как он сам заговорил:

– Поручик Довлатов. Вы умеете чертить?

– Да.

– Умеете считать баллистику, вести таблицы, объяснять свои идеи?

– Умею.

– Тогда ожидайте. Вас скоро пригласят. Там и расскажете.

Ушел, не простившись. А на пригорке снова стоял серый человек.

На этот раз – с другой стороны лагеря.

* * *

Дорога вновь разбухла под дождем. Сапоги утопали в грязи, обозы буксовали, лошади храпели от натуги. Боев не было, но напряжение не спадало. Мы шли, а француз будто поджидал, не показывался. Затих, не спешил, сидел с расставленными ловушками с достоинством охотника. В штабе стояла мрачная тишина. Кутузов в этот день не принимал никого. Опухла правая нога, болела зарубцевавшаяся рана, и даже Багратиона выслушал сквозь зубы, велев тому:

– Действуй по здравому смыслу, а не по бумаге, Петр Иванович. Александр вблизи держится отрешенно, будто считает себя Македонским. А ты, голубчик, ссылайся на меня, ежели что. Вскорости мы тоже ударим Бонапартию в тыл. Но прежде, иди, братец, отдохни. А то лица на тебе нет, одни бакенбарды торчат.

Оба улыбнулись. Я вышел из штаба с картами подмышкой, и вновь, уже в третий раз за два дня, заметил того человека в шинели. Он стоял у обломанной изгороди, из раскрытого ворота виднелся плохо пригнанный мундир штабс-капитана. Не ел, не курил, не говорил ни с кем. Просто смотрел. Смотрел на меня.

Я пошел по другим делам, он оказался у кухни. Вечером у конюшен. Утром за церковью в деревне, куда я зашел на несколько минут. Ни слова, ни жеста, только глаза стреляли из-под фуражки. Я ничего не сказал Ивану Ильичу, но чувствовал, как внутри поднимается тот самый холодок, что не раз спасал меня еще в том, моем собственном времени. Рассудок вторил каждый день: «За мной следят. Целенаправленно. И не как за офицером, а как за инструментом».

Почему именно сейчас? Почему за мной, а не за кем-то еще? Да все очень просто. Я снова вернулся к своим ночным мыслям. Все эти месяцы я предлагал простейшие вещи в виде тележного тормоза, домкрата, подъемной штанги для батарей или дощатого каркаса для быстрой сборки понтонов. Все это вместе взятое слишком просто, чтобы быть гениальным. А тут, на тебе, вот вам, пожалуйста – сразу лафеты для пушек, калибр, баллистика, схемы утяжеленной артиллерии. Как говорят в моем времени: «и тут Остапа понесло…»

Засветился, едрена феня! Не выдержала душа поэта, а точнее, мастера-станочника. Забыл, в каком веке нахожусь, среди какого двора, где на каждом углу шпионы. Плюс на «всю ивановскую» перед рядами офицеров меня похвалил император. Вот и пожинай теперь лавры, идиот! – обругал сам себя.

Аракчеев.

Это имя шевелилось у меня в голове, как заноза.

Он не мог не знать. Он не мог не понять. И, может быть, уже не раз слышал от кого-то, говорившего шепотом:

– У Кутузова при штабе ходит один адъютант. С головой-то он будто откуда-то с заморских берегов. Уж больно хитер и разумен, ваше сиятельство…

А я представлял себя за толстыми стенами крепости. С чернильным набором, пыльными книгами, на расчерченном полу, где мне приказано будет чертить винтовки, пушки, машины. Аракчеевский человек приедет за мной, и у него будут на то полномочия. Государь, хоть и юн, но на поводке своего фаворита. Михаил Илларионович, хоть и велик, но не всесилен. Здесь еще не Бородино, когда он сможет меня защитить. Здесь под боком государь, а люди Аракчеева вершат судьбы многих.

В тот вечер я не ел. Не мог побороть отчаяние. Утром я подошел к Ивану Ильичу.

– Неужели, меня оторвут от командующего? А он ведь и оспорить ничего не сможет. Вот черт! Я сам виноват, что на всеобщее обозрение начал внедрять свои изобретения. Что делать, Иван Ильич? Эх, был бы тут рядом Матвей Иванович Платов, он помог бы советом.

– Наш бравый атаман казаков сейчас далеко, Гриша. Основал донское казачество в Новочеркасске. Почитай, генерал-лейтенант уже. А мы здесь. Нам и решать. Думай, кто еще в нашей армии хотел бы утащить изобретателя от Кутузова? Тебя вроде бы вызывали к кому-то?

– Вот и не знаю, к кому именно, Иван Ильич. К Аракчееву? К государю? Кому еще я понадоблюсь? Не Долгорукову же…

Мы рассмеялись. Точнее, смеялся он, а я лишь выдавливал улыбку. Утром мне предстоял визит к всесильному и таинственному хозяину. Вот только к кому из двух?

Глава 6

Всю ночь одолевали мысли, не давая спать. Урывками удавалось провалиться в неспокойные грезы, и тогда мне снилась дочурка с женой. Как это бывает в сумбурных сновидениях, граничащих с бредом, в мозгу смешалось все – и завод и детство и станки и отдых курорта, где меня накрыло волной. А когда просыпался, сознание включало хоровод мыслей: я ведь здесь способен изменить целые куски прошлого! Да-да, метался я в бреду, ведь находясь в теле Довлатова и обладая знаниями двадцатого века, я бы мог полк или роту. Подтолкнуть какое-либо открытие. Сохранить утраченные рукописи. Победить эпидемию, да мало ли что еще, если судить глобально по меркам истории! И неважно, что все события с датами уже случились, что они застыли в веках, как застывает капля воды на морозе. Я мог изменить хотя бы фрагменты!

С такими мыслями я проснулся под утро. Голова шла кругом. Озабоченный Прохор был уже на ногах. Недовольно бурча, склонился, брызгая в лицо холодной водой:

– Метался в бреду ты, барин. Эх, молодежь. Эть ты смотри, так и лихорадка может свалить. Весь горячий ты, Гриша.

Спорить было некогда. Кое-как оделся. Хозяин еще спал, но Прохор уже пошел будить. Солнце едва поднималось с рассветом. Отогнав ночной бред, я выскочил на воздух. Лагерь проснулся. Диспозиция на сегодня была такова: несмотря на то, что четвертая колонна состояла из четырех русских обстрелянных пехотных полков Милорадовича, а австрийские батальоны были составлены из рекрутов, Александр вверил колонны не опытному суворовскому ученику генералу Милорадовичу, а австрийскому Коловрату. Я уже успел мельком с ним повидаться, находясь возле хозяина. Граф Коловрат, конечно, давно выполнил бы предначертания диспозиции – ушел бы с Праценских высот, – но при четвертой колонне находился сам командующий союзными войсками генерал Кутузов. И эта задержка в движении стала результатом его происков. Как ни старался Кутузов под маской полного повиновения императору скрыть свое недовольство, но тот видел: Кутузов не согласен с прекрасной диспозицией Вейротера.

Александр расценивал это как зависть Кутузова.

Терпеть дальше стало невмоготу. Александр подъехал к Кутузову и принудил его очистить Праценские высоты.

Мне было видно с моего места у дверей штаба, как на этот раз не удержался Михаил Илларионович, позволив себе возразить императору. Никто не заметил, как порозовели щеки у Александра от сдерживаемого гнева. Заметил, видимо, только я.

В свите государя открыто возмущались поведением Кутузова, не желавшего оставлять высоты:

– До чего упрямый старик!

– Заважничался.

– Допрежь исполнял всю государеву волю, а тут уперся.

– Выжил из ума!

И тут грянуло взрывом. Если на небесах обитают боги, им заложило уши. Французы скрытно подошли и оказались в двух шагах от союзников по эту сторону прудов. Наполеон не стал дожидаться, когда его обойдут с фланга, а сам перешел в наступление. Плотные массы французской пехоты ударили по центру союзников. Австрийцы смешались, дрогнули, спасаясь бегством. Каждая воинская часть вынуждена была защищаться самостоятельно, а каждый солдат – думать лишь о своем спасении. В суматохе жаркого штыкового боя все смешалось. Сабли сверкали направо налево. В гущу месива врывались новые роты, но их рубили в клочки. Ярость обуяла и нас и французов. Я стрелял из многозарядного пистолета своего образца. Такого оружия еще ни у кого не было: мне удалось изготовить лишь один прототип.

– Получай, французская харя! – орал я в пылу схватки. Хозяин ускакал на коне в расположение второй колонны, и я остался бок о бок с гусарами Ивана Ильича. Тот рубил саблей справа от меня. Его поддерживали гренадеры, а полковник Резвой на коне заколол шпагой французского офицера.

– Непотребно вам, барин, рубиться с плеча, – кричали мне солдаты, сами идя в штыковую атаку.

– Гриша! – вздыбил рядом коня Иван Ильич. – Седлай и скачи во весь дух к командующему! Он где-то на левом фланге, рядом с австрийцами.

– Что передать?

– Пусть присылает Дохтурову подкрепление. Не выдержим натиска, братец. Скачи!

Адъютант Ивана Ильича кинул поводья своего скакуна. Взлетев на седло, я помчался к Кутузову. Кругом громыхало, свистело, гудело. Стоны раненых и крики «ура» смешались в одном сплошном хороводе. Как оказалось позднее, Александр очень скоро растерял всех: меланхоличного императора Франца, свою блестящую свиту, состоявшую из генералов и министров, и свою непреклонную уверенность в победе. Воинственный пыл государя сразу исчез. Он уже не воображал себя Македонским, а торопился назад к Аустерлицу, как самый обыкновенный беглец. Мимо него, что-то крича, промчался без шляпы, с растрепанными буклями и бледным лицом Вейротер. В эти минуты Александр охотнее увидел бы не австрийского генерал-квартирмейстера, а грузного, неспешного, хотя и нелюбимого им Кутузова. Но и тот затерялся в жестоком побоище.

Наши солдаты, заведенные в ловушку, дрались стойко. Александр, увлекаемый бегущими толпами австрийцев, ехал к Аустерлицу. Он был ошеломлен случившимся. Он видел, что ни победы, ни славы уже нет у него. Императорская коляска, теплые вещи, кухня – все исчезло. Приходилось ехать верхом. Беглецы распространяли слухи, не узнавая своего повелителя:

– Все как и допрежь, Петруха. Теперича нам только бег. Государь-то убит.

– А Кутузов, дядя? Убит ли?

– И Кутуз наш убит.

– Ох, матушка-богородица! Куды ж нам податься?

– А ты, Васька, изрядно струхнул?

– Как не струхнуть, дядя? Хранцуз наседает, а Кутуза-батюшки нет.

Никто из солдат не поминал государя. По цепочке передавалась лишь жалость о своем командире.

– Глупцы! – услышал перекличку солдат Резвой. – Жив наш Кутузов. Рубится на другом фланге!

Постепенно паника улеглась. От роты к роте, от батальона к батальону, по устам передали:

– Жив Кутузов!

– Негоже сумятицу наводить, братцы. Командир-то наш, почитай, вскорости к нам и прибудет. А вы все: «убит-убит…»

– Так ты же, дядя, и кричал самый первый…

– Цыц, молокосос! Мушкет бери и топай дальше!

К вечеру, измученный переживаниями и желудком, император кое-как дотащился до деревни. Та была забита обозами, фурами, ранеными и бежавшими с поля боя. Александр решил ехать дальше: гул орудий затихал, но он боялся все-таки, попасть в плен. Накрапывал дождь, дорога превратилась в грязное месиво. Он смог остановиться, где ему с трудом нашли крестьянскую избу. Забрызганный грязью, бледный, сидел за крестьянским столом у огарка свечи, держась за живот. Тут же, в доме пастора, остановился император Франц, и пошел к обер-гофмаршалу Ламберти попросить у него для Александра вина, чтобы тот мог согреться. Но австрийский обер-гофмаршал отказал наотрез, сославшись на то, что у них самих вина очень мало. Тем самым союзники показали свое настоящее лицо.

Все это я узнал позднее, уже через третьи руки. А пока я вновь был рядом со своим господином. После боя мы остановились со штабом в деревне напротив.

* * *

Ольмюц встретил нас хмурым небом, рыхлой грязью улиц и запахом жареного сала. В узких домах с темными ставнями квартировали австрийцы, уставшие, бледные, с наглыми глазами. Мы же, русские, вошли в город, как будто шли в собор: с выправкой, с желанием победить.

В лагере все гудело. Прибыли Михельсон, Буксгевден, Вейротер, австрийские штабные. Александр не скрывал ликования:

– Теперь настал час наступления, гос-спода! Час отмщения Бонапарту!

Он все чаще вызывал к себе Вейротера, а все реже Кутузова. Я, как и прежде, оставался при Михаиле Илларионовиче, видя, как его лицо день ото дня становилось все жестче.

– Они не отдохнули, – бросил он однажды утром, стоя у окна, – они не чувствуют запаха пороха, они думают, что полководство – это протокол. На самом деле, все эти выскочки заблуждаются. Право слово, Иван Ильич, голубчик, ты-то ведь знаешь, о чем я толкую, – поделился он с другом.

Иван Ильич не протестовал, не спорил, просто ждал. И наблюдал. А я записывал все, что мог, иногда внося предложения:

– Вот сюда можно переместить батарею, – тыкал в карту сражения, – а здесь сократить радиус обозного хода. Можно также ввести дополнительную ось на подводах. Как вам, Михайло Ларионыч?

– Забавно, Гриша, забавно. Одобряю. Вызови-ка, братец, курьера, пускай отвезет твои чертежи в мастерские. Ось на подводах, говоришь? Хм-м… Полезная штука. Уж и не чаю, когда увидим все это в деле.

Казалось бы, мелочи, но в глазах старого полководца они что-то да значили.

В конце ноября Вейротер окончательно настоял на наступлении. План был прост. Ударить обходной атакой по правому флангу Наполеона, который, по слухам, был ослаблен. Александр загорелся бесполезной идеей. Кутузов молчал.

– Почему вы не делитесь с государем своим мнением, Михаил Илларионович? – спросил полковник Резвой после очередного совещания, когда все разошлись.

Он взглянул на верного сослуживца еще по Очакову. Опустил веки, вздохнул:

– Потому что спор с самоуверенным молодым человеком перед лицом смерти – это просто другой путь к смерти, милый мой друг. А там где молодость, там и глупость. Государь все равно бы не послушал меня. У него в советчиках сплошные австрияки.

На следующий день, когда Александр призвал к себе офицеров, распределяя направления атак, Кутузов не вмешивался. Но в тот же вечер позвал меня к себе:

– Гриша, завтра получим известие. Такое, после которого уже нельзя будет ничего поправить. А пока подготовь свою пушечную платформу. Я чувствую, скоро она пригодится.

И действительно – 29 ноября, вечером, к ставке прибыл курьер. Французы отступали, или, во всяком случае, делали вид. Бонапарт будто открывал фланг. Александр был в восторге.

– Послезавтра, – сказал он всем, – я поведу армию в бой. Будет славная победа!

Поздно ночью я вышел во двор штаба. Было тихо. Только дым из труб поднимался вертикально без ветра. С того дня я больше не видел таинственного человека в шинели. Ни его, ни других подручных Аракчеева. А в воздухе уже стоял запах решающей битвы. Поля у деревни Аустерлиц, говорили австрийцы, были удобны. Русские батальоны стягивались. И ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября была самой тихой накануне самого громкого сражения.

* * *

Эта тихая ночь застала нас в низинах у Позоржица. Туман, поднявшийся с болот, скрыл костры и обозы, как саван. Земля под ногами подмерзла, но не леденела от холода, а будто вбирала в себя шаги тысяч людей, запоминая их. Полки с батальонами скрытно прибывали, вытекая тихим маршем из соседних рощей, оврагов, полей. Люди спали прямо на оружии. Некоторые писали письма. Другие молились. Иван Ильич сидел рядом, накрывшись буркой, изредка поглядывая на меня.

– Спишь?

– Какой тут спать, Иван Ильич? Считаю расстояние между батареями. Если чуть сдвинуть правую платформу к югу, то сектор обзора будет шире. А я еще приладил кольцевую шкалу для угломера – это поможет быстрее наводить орудия. Думаете, Кутузов разрешит?

– Думаю, разрешит. А вот Вейротер вряд ли. Он бы и тебя приладил к угломеру.

Оба тихо рассмеялись, чтобы не будить солдат. Вдруг, сквозь влажную тишину, донесся стук копыт. Сначала редкий, потом все плотнее. Прислушались. Из тумана выехал казак. Спешился, подбежал ко мне.

– Вы Довлатов?

– Я.

– От командования: срочно в штаб. И не один, а с чертежом установки.

Казак ускакал, а я стал подниматься, обескураженный новым приказом.

– Погоди, – поднялся следом Иван Ильич. – Провожу тебя до палатки.

В шатре пахло горелым жиром и свежей краской на картах. Александр стоял у раскатанных схем, словно дирижер перед оркестром. Вейротер, с красным лицом и дрожащими пальцами, водил по начерченным стрелкам:

– Здесь, государь, здесь они прорвутся! Но мы их ударим с фланга. А колонны вот отсюда, и вот тут… – тыкал указкой австриец.

Кутузов сидел чуть поодаль, прикрыв глаза. Я узнал этот его затаенный взгляд: хозяин мой не дремал. Он думал.

– А вот и наш изобретатель-поручик, – сказал Александр, – вот и наш тайный конструктор. Довлатов, у вас есть чертеж нового орудия?

– Есть, ваше величество. Мобильная платформа с ускоренной наводкой. Дает преимущество на холмистом рельефе.

– Сколько таких?

– Пока четыре успели смастерить. Спасибо Михаилу Илларионовичу – сразу велел расположить в батареях. Они прикрывают основной фланг.

Александр кивнул.

– Отправим его к генералу Багратиону. Там будет жарко. Пусть передаст генералу обоз с новыми пушками. Потом вернется назад. Кутузов, вы согласны?

Постаревший полководец открыл глаза. Он не спорил. Только посмотрел на меня, как смотрят на сына перед дорогой. Я вернулся к батарее в полной тьме. Иван Ильич ждал моего рассказа.

– Значит, Багратион? – пробормотал он, когда я закончил. – Не Дохтуров? Ну… там как раз горячо будет. Долго жить не придется.

Протянул мне запечатанный сургучом свиток: кусок бумаги, обернутый в промасленную ткань.

– Это что?

– Портретист полковой написал. Ты рядом с орудием, а Кутузов на заднем плане. Подаришь нашему батюшке-командующему, если выживем.

Я выехал из лагеря затемно, едва небо посерело, а костры у обоза догорали медленным пламенем. При мне был документ, подписанный Аракчеевым и скрепленный его личной печатью. Такой себе передаточный акт на телеги, сопровождаемые несколькими унтер-офицерами. Название даже было придумано в их канцелярии:

«Особый обоз, содержащий материалы вспомогательного военного назначения».

Так было написано – достаточно туманно, чтобы не возбуждать лишних вопросов, но достаточно весомо, чтобы не задержали. На самом же деле в телегах были ящики с деталями, образцами упрощенных тумбовых лафетов, запасными приспособлениями к обозным орудиям, укороченными креплениями для перемещения батарей по косогору, и еще несколько опытных устройств, в том числе расчетная планка для угла прицела, закрепляемая на дужке штыка. Все это было выужено мною из памяти своего времени, когда я был на заводе мастером-станочником. И все это, конечно, не могло сыграть большой роли в грядущем сражении, но…

Но при удачном применении спасло бы десятки, а может, и сотни жизней. К чему я, собственно, и стремился. Не остановлю ход исторической битвы, не изменю хронологию событий, но хотя бы спасу сотни солдат для их ждущих семей. Такова была цель.

Меня сопровождал старший сержант Прохоров, смышленый парень, служивший ранее в инженерной роте. Он присматривал за упряжкой и был предупрежден, что в случае нашего пленения – документы сжечь, а устройства сломать. За нами на двух телегах ехали пять унтер-офицеров сопровождения. Дорога к Багратиону была неровной, вела вдоль пологих холмов, затем уходила вниз, к низине, где стоял его корпус, готовый сорваться с места. Я проехал мимо тянущихся колонн кавалерии, где один из ротмистров буркнул, узнав меня:

– Опять этот адъютант… Снова с ящиками?

Я сделал вид, что не услышал.

У палатки Багратиона было шумно. Офицеры спорили, переговаривались, один даже кричал на кого-то по-немецки. Сам князь стоял с картой в руках, окруженный адъютантами и связными. Когда я подошел, он оторвался от карты и прищурился, узнав меня.

– А, Гриша… – голос его был утомленным. – Это те самые устройства? Михаил Илларионович говорил.

Отдав честь, я протянул ему список – краткое описание того, что находилось в обозе. Он быстро пробежал глазами, хмыкнул. Обвел задорным взглядом помощников:

– Знаешь, Григорий Николаевич, если хотя бы одна из этих штуковин поможет мне удержать фланг, я тебя у себя в ставке пропишу. Навечно! – и расхохотался своим низким басом.

– Удержим, ваше сиятельство, – отчеканил я по-военному. – А если не удержим, хоть живыми останемся.

Он помрачнел, вернув список, кивнул:

– Ладно. Разгружайте. Пусть капитан Юрков проверит и распределит по батарейным расчетам. А тебе обратно к Кутузову. Скоро начнется.

На обратном пути мне чудилось, будто слышу чьи-то шаги. Если это не аракчеевские лазутчики, то кто? Неужели французы?

Глава 7

В тот же вечер меня вызвали в австрийский дом, где остановился генерал от инфантерии Аракчеев. Комната была просторна, но обставлена скудно. Под ногами скрипел паркет, в камине потрескивали поленья. Алексей Андреевич сидел в полутени, спиной к свету.

– Поручик Довлатов, говорят, вы кое-что понимаете в механике?

Я молчал.

– Умеете делать железо послушным? Это редкое качество. Но скажите мне, к чему тратить его на старика с одним глазом, у которого душа в прошлом веке?

– Я при Кутузове. По воле командования, – ответил я ровно. – И сам не жалуюсь.

– Жаловаться вы будете, когда он заведет вас под топор, – отрезал Аракчеев. – Вы ведь не просто адъютант, это и мне ясно. Откуда у вас эти штуки, что вы вставляете в пушки, в телеги, в обозы? Кто вас учил?

Я медлил, но все же ответил:

– Жизнь подсказывает, ваше сиятельство.

– Врете! Но пусть. В любом случае вы нужны императору, а не Михаилу Илларионовичу. Подумайте: под моим присмотром вы чертили бы в тишине. Без боя, без крови. Только вы и ваше дело. Разве не об этом мечтает настоящий мастер?

– А вы хотели бы меня заточить в темницу?

Он резко вскочил.

– У меня есть приказ: наблюдать. Но я могу получить другой. Скажем, о переводе. Это дело времени и воли государя. Впрочем… посмотрим.

Через два дня, в ставку под Бруном, нас с Кутузовым неожиданно вызвали ко двору. Александр был суров, в черном мундире, с туго застегнутым воротом.

– Я знаю, с вами говорил Аракчеев, – побеседовав с командующим с глазу на глаз, обратился он ко мне.– И пока я император, ни он, ни его люди не будут вмешиваться в дела Кутузова. Вы остаетесь при нем. Надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы ваши знания служили армии, а не чьим-то личным амбициям?

Я поклонился.

– Понимаю, государь.

– Хорошо. Следите за тем, чтобы ваши устройства не попали в чужие руки. А остальное на совести вашего командира. Он знает цену вам. Правда, Михаил Илларионович? – повернулся к моему господину. Тот поклонился учтиво. Моя судьба была решена один ноль в мою пользу.

А когда мы вернулись в штаб, тот человек в шинели исчез. С ним провалились к чертям собачьим еще трое, что бродили по лагерю под видом фурьерских чинов. Иван Ильич только расхохотался, когда я бросил взгляд на него. Хотя оба знали, что это еще не конец.

Это была передышка.

* * *

Проснулся в непривычной тишине.

Костры, еще догорающие у палаток, курились сизым дымом, а над равниной лежал густой утренний туман. Он тянулся длинными косыми полосами по оврагам и впадинам, стелился по склонам и вяз в ложбинах. Изредка где-то вдалеке раздавались одинокие пушечные выстрелы – не то сигналы, не то разведка – но общий покой казался, словно затишьем перед неизбежным.

Кутузов спал немного. Было слышно, как он ворочался ночью и дважды вставал, чтобы что-то сказать вестовым. Прохор ворчал на хозяина из сеней, боясь показаться с тазом в руках. Теперь же, на рассвете, хозяин сидел, укутавшись в шинель, молчаливый, глядя в один и тот же клочок земли у костра. Ординарец подал табакерку – ту самую, потемневшую от времени, с мелкими вмятинами на крышке. Михаил Илларионович открыл, понюхал табак, но не нюхнул – только задумчиво закрыл и положил обратно на колени.

Я чувствовал почти физически, что он предугадывал поражение. Мог бы, наверное, еще раз попытаться уговорить Александра. Мог бы, но не стал. Слишком поздно. Армия стояла готовая и, по мнению государя, со слишком красивой позицией, чтобы отказаться. Союзников, казалось, ослепила возможность решающего удара.

Я вышел наружу. Солдаты стояли в строю, молчаливо, уставившись в белое марево перед собой. Некоторые крестились, кто-то курил, кто-то поправлял заскорузлые ремни, проверял ружье, перетягивал шинель. Голосов и смеха почти не было. Только дыхание множества грудей и поскрипывание дерева в телегах. Из-за кустов показались всадники. Александр, молодой, красивый, с непроницаемым лицом, а за ним целая свита. Буксгевден, Вейротер, Головин, Уваров, гусары, драгунские командиры. Император не сказал ни слова, только кивнул Кутузову. И тот ответил едва заметным кивком головы, будто знал уже: не он теперь распоряжается этим сражением.

Полковник Резвой, подскакав, прошептал мне:

– План утвержден. Вейротер прочел при Александре. Авангард под Лихтенштейном отвлекает, наши должны обойти слева и ударить по центру французов, когда они начнут отступать.

Я лишь пожал плечами. Изменить ход событий в хронологии истории я не мог. Потому что все это было уже закреплено в веках.

Кто-то окликнул меня:

– Господин адъютант, командир просит вас в лагерь штаба!

Я поспешил к Кутузову. Михаил Илларионович, увидев меня, сказал негромко:

– Пора. Надобно бы сказать Багратиону, чтобы был начеку. Все, что можно было спасти, теперь спасет только он.

Промокнул платком раненый глаз. Поправил повязку. На груди звякнули ордена.

– Скажи, Гриша… ты когда-нибудь знал, что именно начинается с утра? Нет? Не знаешь, голубчик? Вот, и я не знаю. Но знаю другое. Сегодня француз будет мять наши бока до последнего издыхания. Бонапарту нужен бой. Он слишком долго стоял. А значит, устал ждать.

Перевел взгляд на меня. Было в нем и уважение, и тревога.

– Я все еще не знаю, кто ты на самом деле, Гришенька. Сколько служишь со мной, а вот, поди ж ты, никак не могу уразуметь. Не по бумагам, не по происхождению. – Он поднес палец к виску. – Вот тут ты иной. Не как все.

Я хотел ответить, но он не дал.

– Не говори. Ты уже сделал достаточно. Я знаю, что ты скрываешь. Не тайну, нет – слишком благородно для тайны. Знание, вот что ты таишь от меня. Понимание. Машины твои чудные какие-то. Идеи. – Он усмехнулся. – Даже Аракчеев рвался тебя перетянуть, пока государь не охладил его пыла. Глупец. Он думает, что ты его сокровище. А ты, братец, мой. Даже не мой, а всей русской армии.

И добавил, будто в сторону:

– Хорошо бы, чтобы хоть ты остался жив.

Я хотел было сказать, что в этой битве мы все, к счастью, выживем, но к лагерю уже подъехал гонец с запиской от Александра.

Начиналось…

Вдалеке бил одинокий барабан. Где-то по левому флангу ударили сигнальные пушки. Над белым туманом замерцало холодное утреннее солнце – бледное, ослепительное. И я понял, что это уже все. Шаг в пропасть. Весь этот день, это уже не события. Это история.

* * *

Кутузов молча вскрыл записку, пробежал глазами. Вздохнул:

– Приказано наступать по плану Вейротера. Начнут с левого фланга, как и предлагалось. Честь авангарда у Багратиона.

Протянул мне листок.

– Передай Петру Ивановичу, пусть держится. Как сможет. Отступать только по прямому приказу. Пусть отвоюет себе место на поле, если смогут другие проиграть. Тут мы неповинны.

Я взял записку. У палаток уже разворачивали карту, офицеры шептались, спорили, кто куда должен двинуться. Далеко за линией деревьев слышались первые залпы, пока еще одиночные, пробные, иные уже гулкие, затяжные. Французы отвечали.

Сел на коня. Спешил к Багратиону, чья колонна двигалась по направлению к Тельницу. Морозный воздух обжигал лицо. Дороги раскисли от подтаявшего инея, но артиллерия тянулась, скрипя, а солдаты все шли и шли молча, будто знали: впереди их ждет мясорубка.

По истории, как мне помнилось отрывками из школьной программы, еще там – в моем времени – так оно, собственно, и было. Иначе как мясорубкой это нельзя было назвать. Историки потом во всем обвиняли союзников с их бездарными планами. Но мне, здесь, в этом промежутке времени, все казалось иначе. Почему? Да все просто: кроме австрийцев была еще бездарность Александра с его молодой самоуверенностью. В этом плане Суворову было когда-то удобнее воевать – на него не довлело начальство. А Михаил Илларионович был между молотом и наковальней. Сразу два императора висели у него на шее. С одной стороны Франц, безвольный и меланхоличный; с другой наш государь – самодур. А в лоб смотрит третий, тот что с французским флагом.

Когда я нашел Петра Ивановича Багратиона, он был на месте, хмурый, сосредоточенный. Принял записку, кивнул, добавив сухо:

– Будем стоять. Скажи Кутузову – все сделаем, как он просил.

Я уже хотел повернуть коня обратно, когда краем глаза заметил фургон с накрытыми телегами. Мои. Те самые. В одной из них – разобранная осадная катапульта нового образца, в другой – чертежи для дивизионных повозок облегченного типа. Рядом – двое рядовых, сержанты, и младший инженер, что сопровождал меня из Вены. Все доставлено.

Багратион, перехватив мой взгляд, негромко спросил:

– Это они? Твои штучки?

– Да, ваше сиятельство.

– Ладно. Если удастся удержаться, поставим. Если нет – жечь к черту, чтобы Бонапарт не забрал. Понял?

– Так точно.

Ударил по стременам и повернул обратно к штабу. Но уже через минуту движение на фронте приняло иной, зловещий ритм. Взрывы стали глуше, чаще, перекрывая даже крики. Ржание коней сменилось на грохот отдаленной канонады. Пули свистели над дорогой. Где-то впереди заревели барабаны. Французы начали наступление по центру. По нашим позициям.

БА-ААМ! БА-ААММ! – сдетонировали где-то снаряды.

И тут, будто тень проскользнула у обочины дороги. Фигура в шинели, стоявшая среди кустов. Лица не разобрать, но я узнал походку. Один из тех, что следили за мной в Краузене. Он исчез после приказа Александра. А теперь что? Вернулся?

Нет. Я гнал эту мысль. Александр отдал распоряжение. Аракчеев подчинился. Следили ли за мной снова?

Или это был другой?

Пришлось ускорить шаг. Надо было сказать Михаилу Илларионовичу – нет, даже не говорить, а просто быть рядом. Не хватало еще, чтобы в самый разгар боя кто-то тянул свои цепкие пальцы туда, где решается судьба армии.

Пока добирался до ставки под пушечный гул, незнакомец исчез. Утешала лишь мысль, что это был француз, а не из числа аракчеевцев. Как говорили в моем времени: из двух зол надо выбирать меньшее. Над палатками Кутузова стояли офицеры в шинелях, прикрывая карты от снега. Ветер нес запах пороха и прелого сена. У костра сидел Михаил Илларионович, прислонившись к седлу. Глаза полузакрыты. Он слышал, как я подъезжаю, но не повернулся.

– Ну что, как Багратион?

– Стоит, как и просили. Мои телеги тоже на месте, – я присел рядом. – Он сказал: если удержимся – поставим, если нет – сожжем.

Кутузов кивнул, поправил воротник. Долго молчал. Наконец, тихо сказал:

– Сегодня мы проиграем, Григорий.

Я не понял сразу.

– Проиграем?

– Угу… – понюхал табак. – Не сердцем, так разумом. Этот Вейротер глуп, а император еще тот юнец. Француз нас перехитрил. Он не дал нам выбрать поле. Втянул нас в свое. Вниз, к себе, туда, где туман и лед. Я вижу это, а ничего поделать не могу. Но видит бог, Гриша, я неповинен.