Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

…В ту же ночь Кутузов разбудил нас, когда до рассвета было еще далеко. Глаза его были красны, в мундире остались складки от вчерашнего вечера. Держа в руках карту, прижимал к ней полоски бумаги с пометками.

– Французы все-таки не дали сойтись двум нашим армиям.

Мы переглянулись. Спать расхотелось мгновенно.

– Бонапартий движется по трем направлениям: Макдональд на север, Жером через Гродно, а сам император, чтоб его конь ногу сломал, идет прямиком на Вильно. Все у них, у чертей, быстренько слаженно, все точно как при покойном Фридрихе.

– А Багратион? – спросил Резвой.

– Идет на Березину с божьим умыслом. Пытается соединиться с Барклаем, но у них все еще триста верст промеж собой.

Обвел нас единственным глазом, во взгляде которого таилась решимость.

– Примите приказ, господа. Петербург готовить к обороне теперь уж точно не по бумаге, а на деле. Все, голубчики, начиная от Луги до Шлиссельбурга, посты, переправы, складские дворы, заводы перевести на военное положение. Довлатов, ты знаешь, что делать. Голицын, обеспечишь ему допуск во все военные мастерские. Резвой, скомандуешь проверку путей. Пусть не пройдет ни одна повозка без отметки. А ты, Иван Ильич, соколик, отпишись Матвею Ивановичу, каково у нас положение дел в граде Петровском.

– Вы полагаете, он пойдет на Петербург? – осторожно спросил Голицын.

– Я ничего не полагаю, – сухо отрезал Кутузов. – Я готовлюсь ко всему. – Развернул карту на столе. – А главное, соколики мои, нам нужен шанс. Шанс объединить армии и дать бой в нужном месте при нужном времени. Вот так. Ради такого, батеньки, пусть град Петровый станет не городом-фонтаном, а городом-крепостью.

Глава 24

Я замечал, как уныние охватило всю столицу. В присутственных местах царили сутолока и неразбериха. Все дела останавливались. В канцеляриях и коридорах стояли настежь раскрытые шкафы, на столах и на полу громоздились горы связок с папками, а по лестницам таскали сундуки, спасая имущество. В моем мире такая суматоха называлась бы эвакуацией. Пахло пылью, мышами и сургучом. Слышался визг пилы и стук молотков. Учреждения спешили отослать куда-нибудь подальше на восток архивы, а кое-кто из начальства отправлял заодно и свои картины, фарфор, бронзу. На Неве, у пристани против здания сената и синода, стояло несколько больших барж: готовились увозить глыбу-камень Петра. Потом вовремя одумались, памятник решили оставить на месте. Как по мне, то дошло до абсурда. Накануне вывоза, когда уже снарядили десятки телег с подводами, к сенатору князю Ростову, которому была поручена отправка памятника, пришел какой-то чиновник и рассказал дивный сон.

– Шел я мимо памятника, ваше превосходительство, и бронзовый конь вдруг сорвался, понес царя на Каменный остров, а Петр крикнул народу: «Не бойтесь за Петербург, потому как я охраняю его. Доколе я здесь, Петербург вне опасности!».

– И что же ты? – скептически хмыкнул Ростов.

– А я бегом к вам с утречка. Негоже, как я полагаю, нам камень сдвигать с места.

Ростов решил не вывозить памятника, отчего я едва не расхохотался. Но о чудесном сне почт-директора тотчас же узнала вся столица. Не проходило дня, чтобы на церковной паперти или на рынке не возникал бы вдруг слух:

– Холера его забери, того Бонапартия. Не вырвет француз этакую глыбу.

– Бабоньки, а памятник-то Петру увезли вчерась!

– Не может быть! Не кричи, аки не знаешь. Сам видел, стоит себе величаво.

– Ей богу! Селедочница Дарья своими глазами видела, как увезли родимого! Один камень оставши!

– Охти мне!

– Спаси, царица небесная!

Из коляски нам с Иваном Ильичем было видно, как к Сенатской площади стекался народ. Подходя к Исаакиевскому собору, люди издалека с тревогой всматривались, вытягивая шею, убеждались, что и конь, и всадник на месте.

– Стоит, целехонек, слава те хосподи! – крестились бабы и, успокоенные, уходили домой.

Для нас всех, разбирающихся в общей военной обстановке, пришла из ставки приятная новость.

– Император оставил армию, господа, – объявил радостно полковник Резвой.

Александр всюду и везде хотел быть первым, насколько мне виделось в те дни. Когда в апреле он отбыл в войска, в Вильне льстецы говорили ему:

– Государь, вы как Петр Великий, становитесь сам во главе русских войск!

А теперь волей-неволей приходилось сознаться, что никакого Петра из него и не вышло.

– Токмо мешает своим присутствием Барклаю, – хмуро делился Прохор со служанкой Маринкой. – Вот ты, девка, ни беса не смыслишь в этакой науке, а наш Ларивонович-батюшка еще мне в Горошках говаривал, что из нашего царя воин аки из тебя королевна.

Маринка за такие слова стегала Прохора тряпкой:

– Ведь при Аустерлице их величество чуть не погиб!

А тут снова на горизонте взошла тусклая звезда Аракчеева. Последнее время он меня оставил в покое, но, как размышлял Иван Ильич, такая передышка могла длиться недолго. Рано или поздно, моя связь с Люцией и ее тайными хозяевами могла обнаружиться. Что тогда?

– А тогда братец мой, придется тебе скрыться у Платова. Тот со своими казаками не даст тебя спеленать.

Между тем нам стало известно, что из ставки у Полоцка Александр написал воззвание не к Петербургу, а к «первопрестольной столице нашей Москве». В Петербурге народ толпами стоял у желтых листков, расклеенных повсюду, слушал, как священники читают воззвание в церквах:

«Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина».

Потом Александр из Полоцка уехал в Москву.

– Стало быть, государь решил поддержать тамошний дух, – поделился Резвой. – Может, он ждет, что в первопрестольной народ опять попросит его стать во главе всей русской силы?

После ночной тревоги Кутузов вызвал всех в кабинет. Голицын, Резвой, Иван Ильич и я расселись по креслам. Сам хозяин стоял у окна, в халате и тапках на босу ногу. Прохор только что вынес таз с горячей водой для парки суставов. На столе лежала карта, исписанная разноцветными линиями со складами, фортами, участками дорог, где телега с грузом уже становились объектом стратегического значения.

– Господа, – начал он, не поворачиваясь, – мы не знаем, пойдет ли Бонапарт на Петербург, или же сразу уткнется в Москву. Поэтому, с сего часа столица живет по законам осадного положения.

– Приказ уже подписан? – уточнил Голицын, перебирая бумаги.

– Я и есть приказ, – буркнул Михаил Илларионович. – Резвой. Твои люди на верфи, на порту, на дорогах готовы ли, как я велел?

– Готовы.

– Умница, батенька. Особенно проследи за путями на юго-запад, к Новгороду и Пскову. Оттуда могут прийти и товарищ и враг.

– Есть, ваше сиятельство.

– Голицын. Все форты в состоянии ли готовности?

– Милости прошу наблюдать.

– Это лишне. Свяжись с генерал-майором Шведе. Пусть вспоминает артиллерию, а не котлеты.

– Слушаю.

– Иван Ильич, голубчик, на тебе вся переписка с государем и Аракчеевым. Не дай господь еще эту чуму Зубова к нам занесет. Постарайся быть с ним тонким в политесе.

– Учту, Михаил Ларионыч.

– А ты, Григорий Николаевич… – взглянул на меня особым, чуть прищуренным взглядом зрячего глаза, – составь список того, что мы можем произвести сейчас, не через месяц, не через два, а сегодня. Все, что может осветить, укрепить, зажечь или поразить.

Я кивнул, но не ответил сразу. В голове стучала мысль, не дававшая покоя с того дня, как услышал байку о сне чиновника. Наполеон-то пойдет на Москву, а не на Питер, это ведь я знал из истории. Но как показать исторический факт людям девятнадцатого века? Как преподнести столь нелепую мысль, будто мне сорока на хвосте принесла? Прямо вроде нельзя; обиняками, так, гляди, засмеют. Потом все же решился:

– Ваше сиятельство, – сказал я осторожно. – Простите, коль покажусь вам смешным. Но мне минувшей ночью тоже приснился сон, как тому почтмейстеру князя Ростова…

– Сон? – Кутузов приподнял бровь. Голицын хмыкнул, но промолчал.

– Нет, не про камень Петра. Видел я, как француз не в Петербург идет, а обходит. Направляется через Смоленск… на Москву.

– На Москву? – повторил Резвой. – Да кто же так воюет? Через всю Россию, чтобы сесть в лужу в столице? Она же лишена стратегического значения, братец!

– И все же, – стал настаивать я. – Москву он может взять не ради позиции, а ради удара по сердцу. По духу. В саму глубину русских чувств. – Иного бреда я придумать не мог. Наступила тишина. Даже часы в углу кабинета казались неловкими в своем тиканье.

– Иногда, господа, – медленно произнес Кутузов, – именно нелепое становится логичным. История знает капризы великих. Мы не станем игнорировать предупреждение, даже если оно пришло во сне. Довлатов, составь к завтрашнему утру отдельную записку своих мыслей, возможных маршрутов, оценок. Мил душа-человек, молодец, что не стушевался рассказать о сне. Пускай это будет дивно, но мы возьмем твой сон в учтение. Всякое надобно нам предвидеть.

У меня отлегло от сердца. Видать, пронесло. Теперь надо было направить мысли других в нужное русло. Как я помнил со школьной скамьи, все готовили Петербург к обороне, а Наполеон, обведя вокруг пальца и государя и полководцев, двинул сразу же на Москву. Хоть и дальше по маршруту, зато в самое сердце империи.

От этого и буду плясать, сказал я себе.

* * *

Пока Кутузов уезжал во дворец, Иван Ильич остался со мной. В руке у него был лист бумаги, уже наполовину исписанный.

– Платову напишу. Он должен знать, что в столице неспокойно, а наши потроха, может быть, уже в чужих руках. Напомню ему, чтобы своих донских молодцов не распускал. Хм… может, они нам в будущем и понадобятся не только на границе.

– А подпись чья будет? – спросил я.

– Моя. Но приложу вкладыш с твоей схемой. Той, что ты вчера чертил про подвижную ось и скоростной разворот казенника.

– Думаете, они разберутся?

– Платов не дурак. А под ним есть такие умельцы, что и вовсе в механике смышлены. Смастерят, куда денутся? Да и ты не первый раз им чертежи по бумаге шлешь.

Я усмехнулся. Разобраться в том, что я предложил – гаубица с нарезной трубой и шарообразным зарядом на унитарной основе – было бы сложно и моим коллегам из двадцатого века. Но суть Платову дойдет: стреляет дальше, точнее, быстрее. А значит, пусть думают сами.

Люция появилась через день. Тихо, как всегда. Воротник был поднят, глаза скромно глядели в пол. Я понял, она собирается в путь.

– Надолго? – спросил я.

– Снова в Вену, там меня ждут.

– С пустыми руками не поедете?

– Конечно, нет, – и она кивнула на футляр под мышкой. – Там от вас то, что я не совсем поняла. Что-то о законах переноса тепла через медные трубки в отражателях…

– Система вентиляции с рециркуляцией. Основа для тепловых двигателей, – пояснил я.

– Для кого?

– Пока для химиков. Позднее, возможно, для машинистов. А если повезет, то и для всех. Постарайтесь не потеряться в слишком широких объятиях ваших друзей.

– Я передам им только то, что не принесет вреда. Вы же верите мне?

– Я верю науке, Люция. А она, как и любовь, опасна в неумелых руках.

На прощание мы не обнялись, так как на улице ее уже ждали. Провожая унылым взглядом экипаж кареты, я тоскливо вздохнул.

Вечером того же дня передо мной лежал чертеж новой пушки, рядом повеление Кутузова, где он требует расширенного плана по обороне Москвы. Люция уже, вероятно, в дороге, а монета с датой «1813» не выходит у меня из головы. Открыл записную книжку, вытащив ее из тайника. Туда я скопировал через кальку обе стороны монеты. Стал разглядывать через лупу, и вдруг…

На обратной стороне герба Наполеона… появилась новая царапина. Как тонкая линия. Как будто кто-то держал монету после меня и провел гвоздем, проверяя, золото или подделка?

Слегка потрясенный, я задумался. Значит, снова кто-то копался в моем тайнике, где лежали пароли, формулы, коды и медная трубка в качестве установления связи. Черт возьми, но кто? Может, все же Нечипор, так любивший подслушивать? В этот миг он напомнил мне секунд-майора Говорухина под Очаковым, когда мы с Кутузовым были еще молодыми. Тот тоже не гнушался подслушивать у палаток, как и его сослуживец Дубинин. Господи, сколько времени-то улетело! Оба уже канули в вечность, а я все еще нахожусь не в своем измерении, здесь, в девятнадцатом веке…

Ностальгия по жене и дочурке окончательно сморила мое уставшее тело, и когда тихий ангел, наконец, пролетел, я уснул.

А наутро хозяин уже интересовался запиской моих вычислений и выводов.

– Сделано, Михаил Илларионович, – ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. Записка… да я целую диссертацию мог бы накатать, если б позволили! Но тут ведь каждая строчка, как пороховая дорожка: шаг влево, шаг вправо, и взлетишь на воздух, а может, и без всякого фейерверка просто попадешь в темный карцер Аракчеева.

Все собрались после завтрака в библиотеке. Михаил Илларионович, хмурясь, повернулся к карте, давая понять, чтобы каждый приступал к своим обязанностям. Голицын поднялся, с легким поклоном отступая к двери, а Резвой, прикрывая усмешку усами, кинул мне через плечо:

– Сны твои, братец, я бы записывал для истории. Глядишь, выйдет «Толкование Довлатова» на манер святого отца Кирилла.

Я отмахнулся шутя, не найдя слов, и вслед за Иваном Ильичом вышел в приемную.

– Ну что, – спросил он, подбирая полы сюртука, – возьмешься нынче за свою бумагу?

– Возьмусь. Только не знаете ли вы, как объяснить начальству, что нам нужны еще десять медников, пуд селитры и всякий прочий дьявольский набор?

– А это уж твоя голова, – усмехнулся он. – Ты у нас человек ученый, придумай.

Хм… Придумаю, куда ж теперь деться. Если не придумаю, тогда конец всем нашим хитростям.

Вечером, запершись у себя, я разложил на столе бумаги, достал чертежные инструменты, свечи придвинул поближе. Нельзя было терять ни часа. С одной стороны от меня полагалась записка для Кутузова, с другой полагался список вещей, что нам нужны для опытов. Электричество… эх, если бы можно было сразу поставить батарею Вольта, а там и фонари на всю линию укреплений! Но это мечты. Придется исходить из того, что есть: цинк, медь, кислота – вот тебе и первое звено.

Макая перо, писал быстро, на отдельной странице набрасывал расчеты. Вот свеча да огниво, к примеру, привычная всем вещь. Но если собрать несколько банок, залить селитровой смесью, вставить медные и цинковые пластины… Теоретически можно получить ток. Пусть слабый, но для искры хватит. И если снабдить пушку таким «огненным замком»… Не надо будет фитиля! Зажгли один раз – БАЦ – и все. Выстрел мгновенный, без дыма запалов!

Эврика! – как вскричал бы Архимед, погружаясь в ванну с водой.

Я даже набросал схему «электрического ключа», как обозвал его про себя. Теперь к списку: проволока, смола, куски лака. Надо будет через Голицына выбить материалы, он ведь ближе к казенным складам…

Послышались шаги. Я мгновенно перевернул листы чистой стороной вверх. Хитрый Нечипор просунул голову:

– Барин, к вам графиня Люция пожаловали. Велите просить?

Сердце ухнуло вниз.

– В этот час? – выдохнул я.

– В этот, – ухмыльнулся он. – Гляди-ка, барин, как к вам изволят…

– Проводи, – перебил я денщика.

Поднялся, собрав все листы в кожаную папку. Люция… значит, новости из Вены. Или… проверка?

Она вошла легко как ангел, словно в собственный салон, в темном дорожном плаще, из-под которого виднелась белая перчатка. Лицо светилось улыбкой.

– Bonsoir, monsieur Dovlatov, – приветствовала по-французски. – Надеюсь, не помешала?

– Вовсе нет, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Какая встреча без пользы?

Сняв перчатки, положила на стол маленький конверт, перевязанный голубой лентой.

– Это из Вены. Там ждут ваших новых разработок. Но, прошу вас, будьте осмотрительны, в Петербурге слишком много глаз. За мной снова следили.

Я взял конверт, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Если следили, значит, этот конверт не от ученых, а от военных. Ждут разработок… Да будут они ждать хоть до второго пришествия, если получат то, что я для них приготовил. Ложь, завуалированную в схемах.

– А еще, – она подняла на меня взгляд, в котором играли огоньки, – вы не забыли о нашем условном знаке?

Я улыбнулся, вспоминая слова: «Ветер всегда дует с запада». Потом же, у меня была их медная трубка в качестве ответного пароля.

– Как можно забыть? – сказал я негромко.

Она подошла ближе, и я уловил в ее голосе оттенок тревоги, тщетно скрытой:

– На балу завтра у графини Потоцкой будет кое-кто, кого вы должны знать. Если ошибетесь хоть в одном слове, тогда все будет кончено.

Я хотел ответить, но не успел. С улицы донесся топот копыт, затем резкий окрик часового и шум у ворот. Люция быстро метнула взгляд к окну, затем ко мне:

– Это за мной. Продолжим позже, месье.

И, не дожидаясь ответа, скользнула к двери.

Я остался с конвертом в руке, едва не поверив, что всегда, когда в политике дама, дело ведет к войне. Взять хотя бы Елену Троянскую…

Что там у ворот?

Ринувшись к окну, застыл: по двору шли солдаты с факелами, а посреди их двое офицеров с черной повязкой на рукаве.

Аракчеевские люди? Или… кто-то похуже?

В дверь ударили кулаком.

– Григорий Николаевич! По распоряжению! Откройте немедленно!

Дослушав последний удар в дверь, я глубоко вдохнул и посмотрел на конверт, лежащий на столе, словно на кусок раскаленного железа. Медную трубку, схемы, записку для Кутузова молниеносно сунул в тайник за панелью шкафа. Встав на колени, как мальчишка, торопливо задвинул створку.

– Сейчас! – крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

На пороге стояли двое офицеров, лица их освещались дрожащим светом факелов. Черные повязки на рукаве означали знак комитета военной полиции. Один шагнул вперед:

– Прошу прощения, господин Довлатов, но приказ строгий. Вы должны немедленно следовать с нами.

– В чем дело?

– Вопросы решите на месте.

В голосе не было грубости, но и тени объяснений тоже не было. Так говорят, когда приказ не предполагал споров. Я накинул шинель, сунул за пояс маленький пистолет. Без него выходить из комнаты в такой час было бы глупо. А что толку? Если это опять затея Аракчеева, то пистолет здесь был таким же абсурдным, как новогодняя елка в амбразуре пулемета моего двадцатого века. Смех, да и только.

Вывели во двор. В лунном свете виднелась коляска. Ни одной лишней фигуры вокруг, все сделано тихо, без толпы и криков.

Тронулись.

Куда везут, я понял спустя полчаса. Темные громады домов отступили, впереди замаячил силуэт казарменных корпусов на Петроградской стороне. Все дома, казалось, впитали в себя ледяное молчание этих людей. Сидел молча, слушая, как мерно стучат копыта, и прокручивал в голове все варианты: монета, царапина, Люция, чертежи, слова на балу… Господи, неужели кто-то все-таки нашел путь к моему тайнику? А ведь нашел, черт побери, я же сам видел не тот порядок, в котором его оставлял. Плюс царапина на монете. В мыслях снова возник Нечипор, приложившийся ухом к двери. Или дело не в нем?

Остановились у низкого здания с решетчатыми окнами. Внутри горел свет. Провели в просторный кабинет, заставленный шкафами с делами. У письменного стола сидел тот самый сухощавый человек с орлиным профилем и холодными глазами, лицо которого я знал по портретам и помнил с нашей последней встречи. Опять он, этот злой гений, преследующий меня с момента первых моих разработок. Генерал и граф Алексей Андреевич Аракчеев собственной персоной.

Поднял на меня взгляд, от которого даже стены, казалось, делались прямее.

– Господин Довлатов, – произнес он негромко. – Вот мы снова и встретились. Ночь не самое удобное время для встреч, но государственные дела не знают сна. Садитесь.

Я сел, чувствуя, как под кожей ходят мурашки.

– Вы ведете переписку с казачьими атаманами, – сказал он так же спокойно, как будто читал прогноз погоды. – Передаете им чертежи. Почему?

– По поручению Михаила Илларионовича, – ответил я, стараясь говорить твердо. – Все действия согласованы.

– Возможно, – кивнул он. – Но зачем в этих чертежах указаны детали, которых даже наши заводы пока не производят?

– Это… опережающее решение. Мы должны думать на месяц вперед, если хотим выстоять против Наполеона.

– Да. Но вы еще передаете свои чертежи в Вену, мы следим и знаем об этом.

– Тут как раз все просто, ваше сиятельство. Я передаю два вида схем. Одни идут французским военным как ложные подмены, из которых ни одна пушка не выстрелит точно, а вторые уходят ученым, и они никак не имеют отношение к оружию. Скорее, они безобидны, а представляют интерес лишь для науки.

Он смотрел на меня так долго, что казалось, время застыло. Потом вдруг спросил:

– Вы любите Отечество, Довлатов?

– Больше жизни, – ответил я, и это было правдой.

– Тогда помните: у нас нет права на ошибку. Кто играет в свою игру в такое время, тот предатель, даже если сам об этом не догадывается. Я вам уже предлагал однажды, присоединиться ко мне, но вы отказали.

– Я остался со своим хозяином, ваше сиятельство.

– Гм… разумно, похвально. Но при мне вы были бы в большей безопасности и вас не допекали бы европейские лазутчики, нежели при Кутузове. Он уже стар, господин прапорщик, а я еще молод.

Эти слова он сказал тихо, почти шепотом, но от них холод прошел по костям. Потом, к моему изумлению, он поднялся и протянул мне бумагу:

– Передадите Кутузову. Лично. Вскроет только он.

Я принял конверт. На сургуче чернел герб военного ведомства.

– Можете идти, – добавил Аракчеев. – Но помните то, что я сказал.

* * *

К рассвету я вернулся домой. На столе все лежало как прежде: чертежи, записи, та самая медная трубка. Монета, черт бы ее побрал, лежала в кармане жилета. Я вытащил ее, посмотрел. Царапина никуда не исчезла. Сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Потом был прием у графини Потоцкой. Сам бал я помнил смутно. Опять возник провал в памяти, как в прошлые два раза. Перезагрузка сознания, сбой программы в теле Довлатова, как сказали бы операторы в моем двадцатом столетии, если бы знали мое перемещение в девятнадцатый век. В памяти всплывало что-то вроде огней, хрусталя, запаха духов, смеха. Музыка лилась рекой, а у меня в голове стучали слова Аракчеева: «Кутузов уже стар, а я еще молод…»

Люция мелькнула среди танцующих, как лебедь на темной воде. Когда она приблизилась, я склонился в галантном приветствии:

– Ветер всегда дует с запада.

Она улыбнулась.

– Сегодня никаких паролей и тайн. Просто танцуем, господин кавалер. Простите, что так внезапно покинула вас. Со мной уже беседовали люди Аракчеева.

– И что вы ответили?

– Что не имею никакого отношения к французским военным. Я предлагала вам сотрудничество от имени австрийских ученых, не более.

– А они?

– Оставили в покое. Но это… пока.

С души слетел груз. Хоть Люция теперь была в безопасности, и то хорошо. Правда, временной, но война и вторжение Наполеона могли все изменить, так что буду надеяться.

В конце бала с пышным приемом и восхитительным ужином, после разъезда карет, я, наконец, проводил ее домой. В особняк заходить не стал, однако удалось на прощанье слиться с ней долгим поцелуем. На том и расстались, как мне показалось, уже не просто друзьями, а нечто большим для нас обоих. И что удивительно, вины перед своей супругой, оставшейся там, в моем времени, я не почувствовал. Все оставалось как прежде: разумом и любовью я был с ней, а телом Довлатова отныне стал верен Люции.

Такие дела…

Наутро пришло с почтой письмо от Платова. Сухие строчки были адресованы Кутузову, но в них было то, что заставило меня сжать губы до боли:

«Ваше высокопревосходительство, скоро ждите известий с границы. Ветер переменит направление. С дружбой и почтением, Платов».

Значит, колесо истории все же меняет свой ход, благодаря «эффекту бабочки»? Значит, мои разработки ломают ход привычной мне эволюции? Выходит, Наполеон пойдет на Москву, но другим, измененным маршрутом?

В тот день я вышел на Сенатскую площадь. Памятник Петру стоял, как и прежде, величавый и холодный. Люди крестились, глядя на него, и шептали:

– Доколе он здесь, Петербург вне опасности.

– Смастерить бы Бонапартия с дерева, да поджечь бы…

– Не дойдет он сюды, холера его забери…

А я смотрел и думал: Петербург-то устоит, это доказано ходом истории. Но что будет с Москвой в этом альтернативном витке эволюции? И что будет со мной, если изменения уже наступают?

Монета лежала в кармане. Ветер поднимал пыль, и казалось, что он действительно дует с запада.

А следующим вечером я увидел случайно Нечипора и, пожалуй, что вовремя. Он выходил из моей комнаты тихо, словно кот, только коты, насколько я знал, не прячут за пазухой медную трубку. Значит, все-таки Нечипор. Хитрый денщик, продавшийся аракчеевским сыщикам. Вот, значит, откуда всесильный фаворит так подробно знал о моих чертежах. Не Люция вела двойную игру, а один из самых близких лакеев Кутузова. Недаром Прохор имел на него больной зуб, часто бурча под нос: «И чего подслушивает, харя соленая, чума ему в глотку?»

Увидев меня на ступеньках, Нечипор застыл.

– Ты куда это, голубчик? – спросил я холодно, преграждая дорогу.

Он вздрогнул, побледнел, но попытался усмехнуться:

– Да я… это… свечку поправлял в вашей лампаде, барин.

– Свечку? – я шагнул ближе. – В кармане что прячешь? Царапину ты гвоздем прочертил на монете?

Трубка скользнула на пол. Металл звякнул.

– Я эт-то… позвольте, барин…

Минутой позже в комнате уже был Иван Ильич. Выслушал мои слова, а затем, не дав Нечипору и рта раскрыть, вызвал конвой.

– С дозволения Михаила Илларионовича, – произнес он сухо, – отправим его к Платову. Пусть там посидит под замком. Если он связан с кем-то, сразу узнаем.

Нечипор побледнел так, что казалось, кровь ушла в пятки.

Когда его выводили, он вдруг бросил на меня взгляд, вроде не злобный, но какой-то жалобный, что ли. Будто хотел сказать что-то важное… но промолчал.

Когда увезли, Иван Ильич спросил у Резвого:

– Как думаешь, чертежи Григория этот сукин сын передавал лакеям Аракчеева?

– Этот. А кому еще? Не Маринка же с Прохором и не Голицын. Пускай Матвей Иванович там по-своему развяжет ему язык. Хлыщи аракчеевские туда к казакам ни в зуб ногой не сунутся.

– А Михаилу Ларионычу что скажем?

– А чего говорить? Он сам мне давеча поведал, как видел Нечипора у дверей с приставленным ухом. Стало быть, тоже догадывался. Теперь знаем все.

Вечером, оставшись один, я стал перебирать на столе чертежи, конверт Люции, список материалов, что завтра потребуются для опытов. А в голове все время крутилась мысль: успею ли я?

Потому что уже шли известия с границы. Наполеон продвигался между двумя армиями Багратиона и Барклая как лавина. Вбивал клинья полков в наши редуты, крошил мелкие казачьи сотни и шел, шел, шел. Но не тем путем, что хранился в моей памяти. Не Смоленск, не Вязьма… И даты рушились, ломались, как стрелки на поломанном хронометре. Скакали вперед, как безумные жеребцы. События рвались, ломая все рубежи. Календарь дрожал в руках, будто боялся собственного бессилия. История, которую я знал, кончилась. Началась другая.

Я был единственным, кто понимал, что мир уже сходит с тех рельсов, по которым шел два века назад.

И если я не успею…

Тогда не будет ни Москвы, ни России. А, возможно, и меня самого…

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.