Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

Накануне отъезда весь дом будто погрузился в оцепенение. Даже слуги ходили тише обычного, словно инстинктивно чувствовали, что грядут перемены. Хозяин еще не уехал, но его уже не было. Он мысленно покинул эти стены, этот сад, улицы, по которым мы гуляли долгими вечерами.

Ночью я долго не мог уснуть. Сквозь тонкую стену доносился его кашель и тяжелые шаги. Он не спал. Знал, что впереди не просто новая должность, а дорога, от которой уже не будет возврата. Я лежал с открытыми глазами и думал о том, как быстро отдаляется прошлое, хотя календарь будто бы показывал правильно. Суди сам, – направил я свою мысль в нужное русло. – Вот, что мы имеем по хронологии истории:

Кутузов с лета 1809 года должен был жить в своей давно знакомой и любимой Вильне: царь назначил его литовским военным губернатором. Александр продолжал держаться в отношении Кутузова старой линии, читай – неприязни. Перевод из Киева в Вильну Михаил Илларионович понял как понижение: в Вильне в то время было мало войск и это назначение походило на замаскированную ссылку. Но, с усилением угрозы Наполеона, Вильна стала постепенно приобретать все большее значение. Государь вновь был заинтересован в пожилом полководце.

Тут вроде бы пока все сходилось, – отметил я про себя. – Мы действительно жили в Вильно и теперь покидаем пост губернаторства. Временной поток пока не нарушен. Но вот дальше…

Дальше начинался излом хронологии. Сдвиг был почти незаметным, по календарю его едва было видно, однако я подспудно чувствовал его своим нутром. Даты событий начинали смещаться. История пошла другим витком эволюции.

Утром двор уже был наполнен движением. Подъехали офицеры. За ними карета. Иван Ильич хлопотал у груды дорожных ящиков, проверяя документацию. Я стоял с черной папкой под мышкой, там были схемы, чертежи, последние наброски платформы, уже подготовленные к передаче в крепости на Дунае. Михаил Илларионович появился в дверях неспешно. Был в сером камзоле с синим шарфом. Грудь пересекала орденская лента. Лицо хранило след ночной усталости, но взгляд был спокойным.

– Ну вот, братцы, – проговорил он негромко. – Кажется, пора.

Денщик Прохор что-то неразборчиво буркнул и отвернулся. Очевидно, не хотел, чтобы кто-то видел его глаза.

Кутузов остановился передо мной, взглянул пристально, почти с легкой насмешкой:

– С тобой, Григорий Николаевич, я не прощаюсь. А потому жду вместе с чертежами и твоими изобретениями.

Я хотел ответить, но он уже отвернулся. Отдал несколько коротких приказов, обменялся рукопожатиями и поднялся в карету. Дверца хлопнула. Лошади тронулись. Колеса загрохотали по брусчатке, а вскоре за поворотом исчезла и его фигура. Только пыль над улицей все еще висела в воздухе, никак не желая оседать на прощанье. Мы с Иваном Ильичом вернулись в дом. Никто не разговаривал. На лестнице я оглянулся, заметив, что в кабинете остались его вещи. Нетронутый бокал с вином, письмо от Барклая де Толли, а на столе моя карта, на которой жирной линией был обозначен путь на юг.

Когда карета с хозяином скрылась за поворотом, а во дворе снова воцарилась глухая тишина, я остался у парадного крыльца один. На мгновение показалось, что тень от прощания с ним так и застыла в воздухе. Это означало, что снова произошел сдвиг во времени. Иногда, как с теми мыслями по ночам, я ловил себя на том, что не понимаю, как именно это чувствую. Ни дат, ни точных моментов в памяти не было. Я ведь не профессор, не кандидат исторических наук, не тот, кто по памяти цитирует параграфы из Соловьева или Ключевского. Я просто бывший станочник, рабочий человек, всю жизнь крутивший гайки на заводе, где даже про «Отечественную 1812-го» знал в лучшем случае по школьной программе, да по вырезкам из журнала «Наука и жизнь». Я не носил в голове карту Европы, но что-то внутри меня сбивалось с курса каждый раз, когда очередная дата или событие начинали звучать не вовремя. Такое ощущение, как если бы тебе подменили музыку, и ты слышишь, что нота фальшивая, хоть и не умеешь читать партитуру.

Вот и теперь. Пока Кутузов отъезжал, я поймал себя на этой дрожи. Что-то происходит не по сценарию, не по тому, что я слышал, знал, чувствовал в прошлом времени. И когда в окно влетел утренний свет, странно искривившись на стекле, я утвердился в своих догадках. Да. История уже не та, какой она должна была быть. В ней уже сдвигаются даты, накапливаются новые разрывы потока времени.

* * *

Дорога к югу обдавала ветром, раскаленным солнцем, запахами пыли, мокрой соломы и копоти. Возница, подслеповатый казак с выцветшими от солнца глазами, гнал тройку по раздолбанной дороге так, будто его ждали под штыками. Иногда мы заезжали в постоялые дворы, где я невольно прислушивался к разговорам. Здесь, в этих придорожных харчевнях, всегда рождались слухи.

– Говорят, Бонапартий двинул еще один корпус к Висле…

– Нет, это брехня! Австрийцы шевелятся. Опять хотят нашими руками воевать!

– А Барклай-то, ребята, теперь министром стал. Поглядим, чего он насоветует государю…

Слухи не факты, но иногда, именно в этом бесформенном гуле я улавливал новые смещения дат.

На одной из стоянок вынул из дорожной сумки чертежную тетрадь. Пальцы сами повели линию по диагонали, к замкнутому углу. Это была платформа наведения. Я почти закончил обновленный чертеж. Она уже не была просто металлическим штативом с отвесом, поскольку я усложнил конструкцию. Теперь в ней появилось двухосевое сочленение для компенсации уклонов рельефа, а еще шкала горизонтального прицеливания. Все это выглядело дико для артиллеристов данной эпохи, но я знал, что они поймут. После испытаний прежней модели даже ветеранские глаза у пушкарей расширялись, когда залп попадал не просто в редут, а в самое пекло французской колонны.

Вечером, у костра, я задумался. Почему я знаю, что все изменилось?

Раньше я думал: к Бородину мы подойдем в 1812 году, как и полагается по истории. А сейчас что-то подсказывало: все произойдет раньше. Наполеон начнет действовать не в июне, а, может, уже весной. Почему я это чувствую? Интуиция? Или потому, что где-то на заводе в прошлой жизни, меня поучал бригадир: ' Одно не так поставленное колесико ломает весь механизм…'

Так и здесь. Моя платформа, это такое же, по сути, колесико. Повернул его, и весь поток времени стал ломаться, как в том механизме.

Через несколько дней я добрался до армейского лагеря. Сразу чувствовалась прифронтовая зона. Воздух был пропитан запахом дегтя, мокрой палаточной ткани, перегара, костров и горячего пороха. Солдаты смотрели хмуро, в стороне кто-то отбивал шаг с мушкетом на плече. Тревожные взгляды, редкие улыбки. Еще не война, но уже ожидание, а оно, как известно, тяжелее всего для солдата.

Михаил Илларионович принял меня сразу. Лицо тоже хмурилось, но голос был обычным, тихим, усталым, слегка с иронией.

– А вот и наш хитроумный Архимед… Опять с ящиком, что зовешь его «платформой огня»?

– Есть пара идей, ваше сиятельство, – я развернул наброски. – Нужно кое-что улучшить. Сошники для устойчивости. И соединения по шкале.

Стоявший рядом Иван Ильич, взяв в руки карандаш, по-своему коротко обозначил один из узлов.

– Сделай здесь крепление под уровень. Тогда офицеры не будут чертыхаться при наводке.

– А ты слыхал, Гриша, что этот немец, Барклай, меня теперь вытаскивает из забвения? – коротко подавил смешок хозяин. – Подписан рескрипт. Право слово, батенька! Александр намедни вспомнил, что старый Кутузов, выходит, полезен.

– Слыхал. Дунайская армия?

– Она самая. Пока Прозоровский слаб, я должен ее забрать. А потом посмотрим. Коли Бог даст, то снова встретимся с Бонапартием.

Я кивнул. Мы действительно встретимся. И, возможно, раньше, чем он думает.

* * *

Михаил Илларионович откинулся в кресле, накинул на колени шинель и, прикрыв один глаз, погрузился в короткий дрем. Я вышел из штаба, чувствуя в груди странную пустоту. Ветер нес по лагерю тонкий запах мяты и осоки, с реки тянуло сыростью. Прошелся между шатрами, приветливо кивая дежурным, но мысли были не здесь. Если посудить, я ведь уже несколько лет в этом теле адъютанта Кутузова.

Сколько прошло с того дня, как в моем прежнем мире я шагнул в воду, и морская волна с головой захлестнула меня на курортном побережье? Тогда-то все и случилось. Для меня здесь пронеслись годы. Я прошел с Кутузовым путь от капитанских обедов до губернаторских кресел. Я рисовал, чертил, придумывал, и все это происходило в теле не моего времени, а в эпохе, где каждая мысль могла обернуться пулей или каждая ошибка целым развалом истории.

В том же мире, в моем… там, наверное, все еще идет тот самый день. Может, жена сидит с книжкой у бассейна, кидая взгляд на прибой. Дочка просит купить мороженое. Они, быть может, еще не знают, что я исчез.

Но вернусь ли я? Да. Вернусь. Я чувствовал это. Все здесь шло по какому-то неизвестному сценарию. Возможно, я появлюсь там же, где вошел в воду. Появлюсь в один миг, в одну вспышку. Для них все это пройдет как одно моргание глаз.

Но для меня эти годы уже стали жизнью. Я стал чем-то большим, чем просто адъютантом. Я стал узлом между двумя измерениями. И, может, поэтому я чувствую, как смещаются даты, даже не зная их наизусть…

Черт! Эка, куда занесли меня мысли! Я поднял голову. На горизонте медленно клубились весенние облака. Шагая обратно к мастерской, где солдаты уже тащили разобранные детали моей платформы, я рассмеялся. Так и до шизофреника недолго осталось. Не хватало еще, чтобы во мне жили два параноика…

* * *

Бухарест встретил нас моросящим дождём и утомленной, изможденной атмосферой приграничного города, пережившего череду неудачных командующих.

Когда Кутузов прибыл сюда 31 марта, Николай Михайлович Каменский уже практически не вставал с постели. Слухи в штабе ползли осторожно, почти шепотом: молодой, всего тридцати трех лет, генерал умирал от лихорадки, не показывая внешне ни слабости, ни страха. Он держался стойко, почти демонстративно, словно хотел сохранить до конца солдатское лицо. Но Михаил Илларионович, бросив единственный взгляд, все сразу понял.

– Не везет Дунайской армии, – сказал он тихо, выходя после короткого визита. – Михельсон, Прозоровский… теперь Каменский.

Помолчал, потом вслух добавил, скорее для себя, чем для кого-либо:

– Человек предполагает, а Бог располагает…

Впрочем, как я заметил, хозяин не спешил брать в руки командование. Сначала слушал, чувствовал, смотрел. Но, даже еще не вступив в должность, отдал первый приказ. И какой!

По дороге в Бухарест мы слышали не одну жалобу от местных крестьян. Люди жили под сапогом армии, вроде своей же, русской, а поди ж ты… Пять лет войны, грабежей, реквизиций, бесконечных походов туда и сюда. Землю обрабатывали урывками, урожай спасали на удачу. От этого и голод, и озлобление, и страх.

Кутузов слушал и кивал, но не перебивал. А потом, в первый же день своего прибытия, коротко бросил второму адъютанту:

– Под страхом наказания запретить взимать подводы у крестьян.

И все. Ни длинных речей, ни особого пафоса. Просто приказ, но он грохнул в сердцах так, как грохает пушечный выстрел.

Этим же вечером в Бухарестском соборе митрополит Игнатий сказал проповедь, посвятив ее не полководцу, а человеку. Он говорил о Кутузове не как о победителе, а как о защитнике.

«Тот, кто дает надежду, а не отбирает хлеб».

Я видел, как это подействовало на людей. Иван Ильич тоже присутствовал.

– Он предотвращает голод, – сказал митрополит. – Он дает крестьянину право сеять.

И Михаил Илларионович, будто отбросив в сторону московскую рутину, засучил рукава. Так начинался его настоящий путь в этой кампании.

Прежде всего, он уточнил реальные силы. Бумажные списки говорили о сорока шести тысячах штыков. Но это была красивая иллюзия. Болезни, холодные ночи, изношенные мундиры и те самые злополучные «панталоны», не щадили солдат.

– Этим бедолагам и летом зимнее носить бы впору, – огорчался Кутузов.

Он видел армию насквозь и понимал, что долго нам так не протянуть. Русские войска были размазаны по дунайскому фронту, растянуты на сотни верст. Крепости Рущук, Никополь, Силистрия. Гарнизоны сидели как загнанные птицы, не зная, чего ждать. Предыдущие командующие использовали кордонную систему. Расставляли войска, как шашки по доске, а чего ждали, сами не знали. Но Кутузов терпеть не мог такую пассивность.

– Сиднем сидеть, значит проиграть, братец мой, – сказал он как-то вечером, листая штабные сводки. – Надо действовать, но действовать умно.

С его появлением начались перегруппировки. Стягивались силы к узлам – Бухаресту, Журже, Рущуку. Сам слушал донесения разведки, лично разбирал доклады о перемещениях турок. А те, в свою очередь, собирали армию в Шумле и Софии. Мобилизация султанов и визирей, как всегда, скрывала хаос и неповоротливость. Мы с Иваном Ильичем наблюдали, как он писал план кампании, не отрываясь от своих воспоминаний и опыта:

«Против турок нельзя воевать, как с европейцем. Не массой – расторопностью, не фронтом – корпусами, как учил нас батюшка Суворов. И пусть эти корпуса не заботятся о связи друг с другом, а пускай каждый действует по обстановке, стремительно и смело. Турки пугаются неожиданности. Ударь в лоб, и не предскажешь, в какое смятение их ввергнешь».

Он ссылался на Румянцева, помнил Измаил, знал характер врага, вялого в реагировании, собираясь использовать это полностью. Не хотел сражаться за стены, намереваясь сломать волю врага. Стал снова самим собой. Не губернатором, не дипломатом, не стариком, а тем самым Кутузовым, в котором пульсирует энергия Суворова.

Где-то внутри себя я чувствовал: мы уже близки к точке перелома, где время начнет смещаться быстрее, и мой чертеж платформы.

А испытания решили провести к северу от Бухареста, на одном из холмистых плато, где некогда располагалась старая сторожка почтового тракта. Местность была довольно удобной: открытая, с легким естественным возвышением, дававшим обзор почти в полторы версты. Под весенним небом, хмурым и тусклым, на сухом грунте выстроились три орудия. Первыми в ряд я разместил гаубицы, уже оснащенные моими усовершенствованными прицелами. Чуть сбоку стояла новая установка, простая, почти смешная, на первый взгляд. Металлический каркас с разметкой, отвесом, рамой, в которую вставлялся угломер. Но это и был прототип координатной привязки, нечто вроде огневого планшета, только в материале. Я стоял рядом, в поношенном сюртуке, с заправленными в сапоги штанами, и держал в руке блокнот с расчетами. Местный чертежник, присланный из инженерного корпуса, с подозрением поглядывал на мою конструкцию.

– Что ж, господин Довлатов, – сказал он сдержанно. – Если ваше устройство и впрямь позволит вести огонь по координатам, а не на глаз, это будет переворот. Но, право слово, – тут он прищурился, – все же слишком уж это смело.

Кутузов, нахохлившись под шинелью, сидел в закрытой коляске чуть в стороне. Наблюдал. В нем жила старая интуиция, военная чуйка, выработанная не академиями, а полем. Он не выскажется до последнего выстрела.

Я сделал знак артиллеристам.

– Вон та цель, ребята. Макет турецкого лагеря. Первое орудие, наводка по точке – огонь!

Глухой выстрел. Снаряд ушел чуть влево, но попал в радиус. Уже не просто «куда-то туда», а по координате, рассчитанной без визуального контакта.

Второй выстрел пошел ближе к центру. Третий угодил прямо в конструкцию.

Я почувствовал, как внутри все сжалось от радости. Это было то самое предощущение сдвига, словно в реке тронулся лед.

– Повторный залп, ребята. С небольшим смещением по дальности. Готовность. Пли!

Орудия грохнули снова: БА-ААММ! – и макет лагеря разлетелся в щепки. Я повернулся к коляске. Кутузов молча вышел, прошелся вдоль позиций, постоял, разглядывая платформу, и только потом заговорил с точностью арбитра:

– Повторяемо. Быстро. И главное, не зависит от того, что видит глаз.

Обернулся ко мне:

– Сей способ пойдет в дело, голубчик. Поздравляю. Но не в каждом полку, – добавил сразу. – Потребуется учиться, право слово. Не всякий примет такую дивную науку.

Я не ответил. Потому что в этот миг почувствовал то, что нельзя было выразить словами.

Ветер с востока, прохладный и сырой, пробежал по равнине. И на какой-то миг мне показалось, будто время дрогнуло. Не изменилось, не оборвалось, а дрогнуло, как вода под ногами на весеннем льду. Внутри – там, где еще жил я прежний, станочник, человек с рабочего завода, тот, кого накрыла волна у курортного берега, – внутри я все чувствовал. Без доказательств, без таблиц, без дат. Я интуитивно знал, что мы все глубже уходим в ветку, которой раньше в истории не было. Именно поэтому все макеты, расчеты, и даже взгляды артиллеристов, обернувшихся ко мне с восторгом, казались чуть-чуть… сдвинутыми.

История уже свернула с дороги, но еще не заявила об этом в полный голос.

Глава 15

В один из следующих дней Михаил Илларионович заехал к Каменскому. В доме было тихо, прямо зловеще тихо, как в морге. Сам Николай Михайлович лежал, едва дыша, лицо мертвенно-серое, губы в трещинах. Я встал с поклоном у изголовья кровати. Жизнь уходила из военачальника каплями пота, мельканием зрачков. Кутузов вытер платком глаз, глядя на еще не старого генерал-лейтенанта. В голосе не было ни печали, ни удивления, лишь что-то обреченно-простое, почти бытовое:

– Видно, не судьба тебе, соколик, эту кампанию начать.

Каменский не мог говорить. Лишь едва кивнул. Мы покинули горестный дом в удручающем состоянии. Уже вечером, у себя в кабинете, Михаил Илларионович развернул указ о назначении. Мне бросились в глаза сухие строки, написанные рукой Александра:

«…вверяется Вам командование армией, действующей на Дунае…»

Хозяин перечитал дважды, не потому что не понял, а потому что чувствовал в этих строках куда больше, чем простое распоряжение. Там был и расчет, и осторожная проверка. И скрытая надежда. Александр, при всей своей переменчивости, знал, кого посылает туда, где не справились другие.

А на рассвете, не дожидаясь официальных протоколов, командующий вызвал к себе штаб офицеров.

– Дела принимать будем не по параграфам, а по совести, – сказал он. – Мне нужны точные цифры, но не ваши бумажки.

И цифры быстро показали правду: из заявленных 46 тысяч человек боеспособными оставались едва ли 30 тысяч. Болезни, слабая дисциплина, нехватка обуви, вороватые обозные, недоукомплектованные роты – все это сразу бросалось в глаза не только ему, но и мне.

Он начал с того, что запретил реквизиции у крестьян. Приказ отдан жестко, без полутонов:

– Кто возьмет подводу или мешок зерна, сразу под суд, без разбора. Кто реквизирует хлеб, будет представлен военной коллегии. Право слово, господа, мы не армия неприятеля, а оборона от него.

Этот жест, казалось бы, незначительный, вызвал различные толки среди местных. По деревням передавали из уст в уста:

– Пришел новый рус, не берет последнее.

– Кутуз нам в подмогу…

Его любимая тактика была ударом в слабое место, когда никто не ждал. Находясь в кабинете со мной, цитировал Румянцева:

«Если турки разобьют двадцать пять тысяч, то и пятьдесят будут разбиты так же. Их бьет не число, а страх с замешательством».

Я тоже ощущал, что движение истории нарастает. Вроде как вода, медленно уходящая из-под ног.

Не буря, а подспудный ток, усиливающийся каждый день. История сгибалась, но сгибалась не внезапно, а медленно, как железо в кузнечном горне. И мы с Михаилом Илларионовичем были теми, кто, образно говоря, держал клещами эту историю.

После посещения Каменского мы выехали из Бухареста в сторону Журжи, где нас ожидал первый пересмотр позиций. Дорога лежала по холмистым равнинам, по весенней раскисшей грязи, где возы увязали, а лошади фыркали с недовольством, перебирая копытами. Над горизонтом наливался алый свет рассвета, и небо отдавало предчувствием чего-то грядущего.

Кутузов сидел, закутавшись в плащ. Взгляд одинокого глаза был устремлен вдаль, но, казалось, видел он не равнину, а карту войны, на которой переставлял полки, соединял корпуса, прокладывал путь сквозь турецкие укрепления. А я перебирал в голове конструкцию платформы управления огнем. С собой в сундуке лежал макет в виде деревянного короба с магнитами и грузами, схожий с теодолитом. В нем было столько же примитивности, сколько и дальновидности.

Вторые испытания прошли не хуже. Мы расположились на пригорке за заставой, откуда открывался вид на условную цель, имитирующую противника. По моим расчетам, офицер с платформой должен был рассчитать дальность, угол отклонения и поправку на ветер, а затем передать данные артиллеристам. Само устройство было несовершенно, так как какая-нибудь ветка могла сбить отвес, а рейка утонуть в грязи, но… Оно работало. Да, черт возьми! Работало!

После наводки дали залп. Раздался глухой удар, и через мгновение в крыше сарая пробилось отверстие, почти такое же точное попадание, как при первом испытании. Кутузов, наблюдавший через подзорную трубу, опустил ее и кивнул. Поздравил.

– Сеять надо не по временам, а по уму, – бросил он спустя паузу. – А ты, братец, сеешь, как добрый крестьянин. Надеюсь, взойдет урожай.

Выезжали с полигона под вечер, когда по небу пронеслась стая ворон. Черные силуэты кружили над нами, словно наблюдали. Я глянул на них и внезапно ощутил, что снова началось то, чего я опасался: мир смещался вперед.

А там, в моей жизни, быть может, еще не успела осесть пена на берегу. Может, жена только протирает глаза, а дочка еще не обернулась ко мне с вопросом. Неужели время в двух мирах течет с разной скоростью?

Эти мысли не давали покоя. Каждый раз, когда стрелка платформы ложилась чуть иначе, когда вонзившийся в землю снаряд попадал точно в нужное место, я чувствовал, как история меняет свое направление.

А потом пришло известие: 6 мая турецкий визирь перешел Дунай. Начиналась кампания. И вся надежда теперь была на то, чтобы излом истории не стал конечным изломом моей жизни в теле адъютанта.

* * *

Первые движения турецких корпусов на правом берегу Дуная не застали нас врасплох. Кутузов, как всегда, опередил их на шаг. Еще в конце мая он собрал подвижный отряд под командованием генерала Маркова, чтобы дать бой до того, как турки укрепятся. Мы двинулись налегке, с одним обозом, без громоздких пушек, только мобильные орудия, где я вновь настоял на использовании моих угломеров и платформ. Каждый новый выстрел, сделанный по расчету, давал внутреннюю дрожь. Это было не столько от страха, сколько от ощущения, что в каждый мой чертеж вписывается не просто линия, а трещина в старом времени. Все чаще я ловил себя на интуитивных ощущениях сдвигов. Люди вокруг не замечали ничего. Они жили, ели, стреляли, молились, умирали. А я чувствовал, как будто шаг за шагом история переступала тонкую грань.

– Михайло Ларионыч, – сказал я как-то вечером у костра, – Вы не замечаете, что все стало происходить, м-мм… раньше?

Он прикрыл глаз и усмехнулся.

– Что именно, голубчик? Весна? Турки? Или твое удивление, что мир не стоит на месте?

Я помолчал. Объяснять ему всю глубину происходящего было невозможно. Да и, быть может, не нужно. Он, человек другой эпохи, чувствовал изменения на уровне собственного чутья, как птица, улавливающая перемену ветра. Просто называл их своими словами того века, в котором жил сам.

К середине июня турки укрепились вблизи Рущука, и Михаил Илларионович начал готовить масштабное наступление. Но не спешил. Ждал. В эти дни я проводил много времени в обозах, на редутах, у артиллеристов, обучая сержантов и прапорщиков принципам новых платформ и правил корректировки. Они смотрели на меня со смесью уважения и недоумения.

– Откудова, батенька, у тебя такие премудрости?

– Свят-свят, да этой мортирой токмо по воронам стреляти.

– Сам ты ворона, Тихон. Наш адъютант его светлости худого не сделает.

– И турка будем гнать такими чудными пушками, вашбродие?

– Еще как будем, ребята, – отшучивался я.

А сам ночами сидел над доработкой следующего устройства, которое было уже не рейкой с отвесом, а полноценной шкалой с набором линз и зеркал. Грубый, но потенциально универсальный дальномер. Это был мост в еще не существующий двадцатый век. И я чувствовал, как под этим мостом бурлит поток истории. Все вокруг становилось зыбче, неуловимее. Я начал вести на полях своих чертежей пометки: где что произошло не в срок, кто появился раньше, какой указ издан до положенного числа. Так я составлял для себя новую хронику. Не прошлого, а уже этого, настоящего, где я продолжал жить в теле Довлатова.

А потом, в один из июльских вечеров, когда все укладывались спать, и даже комендант уже прошелся с фонарем по биваку, ко мне подошел один из фельдъегерей.

– Приказано вас представить утром в ставку. Лично, – сказал он, подавая мне записку. – Велено молчать до утра.

Я кивнул, разломал печать.

«Довлатов. Завтра при Кутузове. Есть дело, касающееся ваших чертежей».

И подпись: Барклай де Толли.

…Наутро я появился в главной палатке, где Кутузов уже сидел, покачивая ногой, а рядом стоял Михаил Богданович Барклай де Толли, в новом мундире, хмурый, сдержанный, как солдат в карауле.

– А вот и наш мастер-артиллерист, – сказал Кутузов, шутя. – Проходи, голубчик. Господин военный министр желает взглянуть на твои диковинные изобретения.

Барклай кивнул и развернул чертежи, аккуратно разложенные на походном столе. Его взгляд скользил по линиям быстро, уверенно. Было видно, что человек не раз держал перед собой карты боев и инженерные схемы.

– Расскажите. Коротко. Не про железки, а про суть, – сказал он.

Я постарался. Рассказал про платформу, про координатную привязку, про возможность пристрелки и корректировки огня без зрительных ориентиров. Про дальномер, оптику, угломеры и метод поправок. Он слушал, молча. Только когда я упомянул, что это дает преимущество в скорости развертывания батарей и точности наведения, его брови чуть дрогнули.

– Это все вы придумали сами?

– Да.

– Воля ваша. Откуда у вас такие, м-мм… способности?

Вот тут я замялся, но Кутузов пришел на помощь.

– Мой адъютант обладает нестандартной памятью, Михаил Богданович. Считайте, что у него врожденная интуиция видеть вещи иначе, нежели видим мы с вами.

Барклай не стал спорить. Видимо, ему уже доложили нечто подобное. Он просто подошел к чертежу дальномера и ткнул в один узел.

– Эту конструкцию сможет собрать ваша армейская мастерская?

– Если дать людей и материал, то сможет. Точность будет не идеальной, но для начала, да еще с Божьей помощью…

– Хорошо. Это будет испытано. Если подтвердится, непременно возьмем на вооружение.

Повернулся ко мне.

– Вы остаетесь при армии в должности инструктора по артиллерийской корректировке. Будете подчиняться напрямую штабу.

Так я оказался в новом положении, в полушаге от командования. Впрочем, по званию я по-прежнему оставался тем же поручиком-инженером, но теперь ко мне прислушивались, теперь меня допускали к планированию.

А вечер того же дня выдался тихим, почти теплым. Я сидел на ящике у батареи, наблюдая, как солнце тонет за дальним берегом Дуная. Рядом шептали друг другу усталые солдаты, кто-то играл на губной гармошке, низко, печально.

– Басурман спит и в ус свой не дует, что наш Барклай с Кутузом дадут им по харе. Правильно я толкую, дядя?

– Ты, малец, ружьишко бы свое смазал, а то чем будешь по харе давать?

– Я, дядя, басурмана еще не видел, а токмо слышал о нем.

– Как увидишь, смотри, в портки не наложи, а то испужаешься…

Слышался тихий смех.

Достав из складок плаща блокнот, обмакнув перо, я записал:

«Время ускоряется. История идет не по плану. Я чувствую это в себе, под кожей. Как будто часы, дни, недели, убыстряют свой ход. Значит, скоро последуют другие события».

За спиной раздались шаги. Это был хозяин. Он тоже смотрел на закат.

– Знаешь, голубчик… Иногда мне кажется, будто мы живем в черновике какой-то другой жизни. Переписанной кем-то. Право слово, ты так не находишь?

Я не ответил. Просто кивнул. Потому что знал, что именно так и есть.

* * *

При Кутузове солдатам жилось лучше: с хлебом всегда хорошо, обмундированием довольны и муштрой не замучены. А он целые дни был занят.

«Извини меня, милая Катерина, перед любезными детками моими, что редко пишу. Подумай, какая в мои лета забота и какая работа. С полтора часа ввечеру только стараюсь не допускать до себя дел, но и тут иногда заставит визирь писать», – делился он с женой в письме.

Свободные вечера проводил в тесном кругу офицеров своей свиты, а по ночам иногда не мог уснуть, от чего получал взбучку от денщика Прохора.

По сути, насколько я знал своего хозяина, он еще с юности был живым и общительным человеком. Точнее, знал не я, а Довлатов, но мое сознание двадцатого века заменяло сейчас его мозг. Поэтому помнил, что, проведя большую часть жизни в армии, Михаил Илларионович не стал «рубакой», знающим только саблю да штык. Он любил встречаться с людьми, посидеть и поговорить не только у солдатского костра, но и в гостиной, в кругу молодых, хорошеньких женщин, за легкой, непринужденной беседой. Недаром Екатерина когда-то назначила его, боевого генерала, на трудный пост дипломата. Кутузов очаровывал дам своей внимательностью, предупредительностью к ним, своим веселым остроумием. Он был редким собеседником, потому что много знал, хорошо и интересно говорил и при нужде мог терпеливо слушать.

Вот и здесь, среди знакомых бухарестских дам, «понимающих кое-что в светском обществе», его очень забавляла суета, царившая вокруг модниц Парижа.

Когда генерал Ланжерон приходил к Кутузову посидеть вечером и отведать мадеры, то оба потешались над новыми веяниями моды, которые доходили до Бухареста с большим опозданием. Очень часто такие беседы за чайным столом вдруг прерывались приехавшим из Константинополя лазутчиком, который привозил Кутузову последние новости о враге. Насколько я знал как адъютант, разведка у Кутузова была поставлена прекрасно. Он своевременно получал вести о том, что делается в Турции и в армии великого визиря. Кутузов знал, что у Ахмеда уже не менее восьмидесяти тысяч человек, но что в Константинополе тяготятся войной. Оставалось только ждать какой-нибудь оплошности со стороны турок. Надо заставить великого визиря выйти из Шумлы. В поле Кутузов твердо надеялся разбить турецкую армию. Он хотел, чтобы турки продолжали думать по-прежнему, что русские боятся атаковать и будут только обороняться. Велел срыть крепости Никополь и Силистрию, перевезя все орудия и припасы на левый берег Дуная. На правом берегу оставался один Рущук. Рущук был приманкой. Как червяк, на который должна клюнуть крупная рыба. В качестве рыбы здесь подразумевался визирь.