Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

…Между тем благодаря моим разработкам, внедренным в войска, хронология исторических событий продолжала ломать свой ход, который мне был известен из учебников. Виток за витком, шаг за шагом, дата за датой, эти события уже текли в другом русле эволюции планеты. Для обитателей девятнадцатого века это происходило незаметно, как бы само собой, а для меня в теле Довлатова все выглядело иначе, чем я учил на школьной скамье. Я по-прежнему не мог произвести в мастерской, к примеру, автомат Калашникова или какой-то простой миномет, так как не знал их конструкций. Но из своих навыков мастера-станочника мне были доступны всякие артиллерийские тонкости в виде баллистики, калибров, схем лафетов и прочих деталей, которые и меняли ход эволюции. Даты событий смещались на календаре вперед, обгоняя сами себя. Перо всегда было у меня под рукой, и я записывал в свой тайный дневник все, что ломало ход истории.

Например, предвидя неизбежную войну с Наполеоном, многие русские генералы представили государю планы ведения будущей войны. Одни были оборонительные, другие наступательные. Болезненно недоверчивый Александр остался верен себе: не принял целиком ни одного плана, но в то же время продолжал пополнять продовольственные магазины западнее Двины и Днепра, приказав строить лагеря для пополнения солдат. На что он надеялся, не знал никто. Но Михаила Илларионовича, как всякого русского военного, отсутствие плана беспокоило. Зная упрямство императора и его полную бездарность в полководческом деле, мой хозяин боялся, как бы Александр в последний момент не сделал такого же губительного приказа, как при Аустерлице.

Так, в ожидании событий, прошло несколько недель после приезда нас с Кутузовым домой. Уже сошел давно снег, уже отцвела весна, и наступил июнь 1812 года. В понедельник Михаил Илларионович сидел у камина в своем домашнем халате. После обеда клонило ко сну, но он крепился, вспоминая слова супруги Екатерины Ильиничны: «будешь полнеть, а и так уж не худенький!». Можно было бы читать, отвлечься, но хозяин щадил свой последний, левый глаз. Вместо этого попросил меня:

– Почитай, Гришенька, новости, что там у нас сотворилось в Европушке. Говорят, корсиканец вот-вот подтянет войска к нашим границам. Сказывал я Барклаю, чтобы ставил магазины продуктов у лагерей, а он, батюшка, все государем прикрывается.

Я уже развернул было почту, как вдруг из дальних комнат донеслись какие-то возбужденные голоса. Мы прислушались. О чем-то по-всегдашнему быстро-быстро тараторила Марина, горничная супруги. Такая же маленькая, щуплая и быстрая, как ее барыня, она была только лет на десять моложе Екатерины Ильиничны, и так же, как барыня, не давала никому спуску из штата прислуги. Марина занимала в доме моего хозяина особое, привилегированное положение. Она была чем-то вроде «барской барыни».

– Что у них там? – недовольно пробурчал Михаил Илларионович.

Я услышал поспешные шаги в коридоре, и в кабинет вбежали обе: барыня и служанка.

– Мишенька, война! – округляя и без того большие черные глаза, всплеснула руками Екатерина Ильинична.

– Откуда узнали? – живо обернулся к ним Михаил Илларионович. Дремота вмиг исчезла.

– Кульер прискакал, вашсятельство, – ответила Марина.

Марине очень нравилось, что ее господа стали графами, а то через дом жила графиня Гурьева, и ее горничная Стеша все чванилась. А теперь и Марина могла говорить всюду: «Ихсятельство были в киятре» или: «А ихсятельство изволили сказывать…»

– Бонапартий перешел через энту, как ее, через Неман, – запричитала Марина. – И с ним двунадесять языков; все, все, и сами французы, и немчура, и австрияки, и поляки, и цыгане, и тальяне… Идут, аки земля стонет. Говорят, ежели выдти за город к «Красному кабачку», то слыхать непременно будет.

– Мишенька, поезжай, дружок, к князю Алексею Ивановичу, узнай подробно, что привез курьер, – попросила Екатерина Ильинична.

Михаил Илларионович, видимо, и сам сразу же подумал об этом. Оделся, отпихнув Прохора с грелкой, кликнул Резвого. Мы были уже наготове. Иван Ильич ждал в коляске. Спустя пару минут, поехали в Министерство к Горчакову. Карета медленно тащилась по набережной Невы. На лицах встречных была написана тревога, – видимо, в Адмиралтейской части города уже все проведали об ужасной новости.

У подъезда Министерства стояло с десяток экипажей, несколько курьерских троек, готовых к отъезду, и толпился народ. Сновали чиновники с бумагами, подгулявшие мастеровые, трубочисты с лестницей, разносчики караваев, дворовые пажи. Женщины охали и ахали, мужчины тяжело обдумывали случившееся, глубокомысленно изрекали:

– Н-да… А, гляди-ка, Бонапартий-то что надумал, паскудник…

– Это, брат, не шутка…

– Ежели нападет, то куда мне своих коз и баранов девати?

И все не спускали глаз с подъезда Министерства. Ребятня носилась с палками вместо сабель, подражая казакам. Тут же ходил полицмейстер, а к ограде прислонился хмельной сапожник по прозвищу Медовуха. Михаил Илларионович знал его еще со времен своего генерал-губернаторства, когда тот натирал ему обувь. Увидя подъехавшего Кутузова, Медовуха подскочил к карете.

– Здравия желаю, ваш сиятельство! – сказал он, помогая мне вывести хозяина из кареты. Отворачивал голову в сторону, чтобы не дышать на графа. Но Михаил Илларионович все равно почувствовал, как от того несло водочным перегаром и чесноком.

– Здорово, Медовуха! Ну, что тут, голубчик?

– Война, ваш сиятельство.

Полицмейстер свистнул в свисток, разгоняя толпу. Народ послушно раздался в стороны. Несколько человек сняло шапки. Михаил Илларионович, глядя под ноги, медленно шел по неровной булыжной мостовой к министерству.

Сзади за ним слышался шепот:

– Кутузов! Кутузов!

– Михайло Ларивонович!

– Эка, барин наш как грузно ступает…

– А ты бы не ступал? Ему ведь, почитай, уже семь десятков годочков вот-вот…

В вестибюлях и комнатах Министерства стоял дым коромыслом. Бегали писаря и ординарцы, толпились военные. Мы шли сзади втроем за графом. Иван Ильич пожал руку какому-то генералу, полковник Резвой остановился заполнить пером формуляр, а я проводил до дверей. Кутузов не пошел к самому Горчакову: он узнал все тут же, в приемной. Толпа генералов и штаб-офицеров окружила одного из адъютантов Горчакова, корнета Прахова, который он был в курсе всех новостей.

Оказалось, что пять дней назад, в среду, Наполеон без объявления войны, по-воровски, перешел через Неман у Ковны. А в это время император Александр собирался на бал к Беннигсену в его дворец в Закрете.

– А где это такое, Закрет, господа? – спросил кто-то.

– Закрет, это загородный дворец на берегу реки Вилия в очень живописном месте. В нем раньше жили иезуиты, – объяснил офицерам Резвой.

– Свято место пусто не бывает, – вполголоса сказал стоявший рядом с Кутузовым генерал Бегичев. И тут же загомонил остальной офицерский штат, почти все разом:

– Император еще до бала получил известие о переправе, но менуэтов этих всяких не отменил.

– Ему балы да барышни превыше всего!

– И что же, где наша Первая армия? – спросил генерал Меллер-Закомельский.

– Отступает к Свенцянам.

При этих словах все невольно глянули на большую карту Российской империи, висевшую на стене.

– Почему же отступают? – вырвалось у кого-то возмущенно.

– А что же делать? Ведь наши армии разобщены, – ответил Кутузов. – Вторая армия Багратиона, она-то, голубчики, где?

– У Волковыска, – показал я на карту.

– А левый фланг Барклая?

– Шестой корпус Дохтурова у Лиды, – не задумался корнет Прахов.

– Ну вот, стало быть, между ними верст сто будет, – подходя к карте, сказал Кутузов. – Потому как делать нечего, надобно отходить, господа…

– Неужели наш император пойдет в эту мышеловку? – спросил кто-то с отчаянием.

Михаил Илларионович не ответил, а пошел к выходу. Мы за ним. Все стало ясно без слов. Жребий был брошен.

* * *

К вечеру я снова был у себя, занимаясь чертежами. Вошел Резвой, принес кофе и какой-то конверт.

– От кого? – спросил я.

– От нее. Тонкий конвертик, хм… с запахом духов, как на том балу. Почитаешь?

– «Готов ли чертеж следующего этапа?» – прочел я вслух.

Ни подписи, ни печати, только инициал внизу, причем, все те же «R. G.»

– И что передашь?

– Передам им, так называемую «противооткатную станину для облегчения орудия», которая при первом же залпе будет трещать, будто стеклянная.

Он рассмеялся, но сразу оборвал шутку:

– Смотри, как бы нас потом французы на гильотину не пустили.

– Они еще половину России должны пройти, чтобы добраться до нас.

– Да? Ты так думаешь, братец? А кто же тогда вокруг нас все время вьется? Записки подсовывает, медную трубку? Они уже здесь, эти французы, сам знаешь. И Люция твоя в ихнем стане.

Пришлось согласиться. Но курьера с ответной запиской и ложным чертежом я все же послал. А поздно вечером мы с Иваном Ильичем снова заперлись в мастерской. Уголь горел ровно, динамо-машина, обмотанная медью и примитивной спиралью, работала, как говорилось в моем времени, на ура. В полумраке я щелкнул по проводу, и лампа ожила. Не вспышкой: свет просто выдохся мягко, как теплый пар изо рта на мороз. Мы смотрели на эту первую лампу, как на икону, только разве что не преклоняли колени.

– Свят-свят-свят… – набожно перекрестился Иван Ильич, косясь на причудливо плясавшие тени от луча света. – Так и до рая скоро доберемся, ибо в нем весь светоч жизни…

Посмотрел на меня недоумевающим взглядом. Перевел назад на лампу. Она освещала его потрясение.

– Колдовством тут, как я понимаю, не пахнет?

– Не пахнет, – разразился я смехом. – Обыкновенная физика, Иван Ильич. Никакой магии.

– Хм… – почесал он затылок. – И откуда у тебя такие знания, братец Григорий?

Пришлось отшутиться: мол, ангел во сне нашептал, или само Провидение послало идею с небес. Но я-то представлял, кто передо мною сидит. Не малограмотный крестьянин, не денщик Прохор, не горничная Марина, а образованный офицер высшего звена Российской армии. Правда, образованный для своего времени, но… тем не менее… все же учившийся в офицерской академии. Об электричестве сейчас еще никто в этом столетии не знает, но оно уже вот-вот должно было быть на подходе.

* * *

Между тем каждый день теперь приносил новости. Первая армия отступала, а от Второй мы не имели никаких известий. Курьеров из места событий ждал весь город. С утра до позднего вечера у здания Министерства толпился встревоженный люд. Шли специально, нарочно, шли с Коломны и Охты, с Мещанских, Литейного и Васильевского. Подходили к воротам купцы, ремесленники, дворовые, чиновники, праздные дамы. Больше всего околачивалось в толпе лакеев и горничных. Господа отправляли их сюда каждый день с единственной и целью: узнать, что сегодня привез из армии курьер. Много времени проводили здесь и наши Марина с Нечипором. Горничная барыни олицетворяла собою чувство, а Денщик тонкое понимание дел (как он думал).

Михаил Илларионович все чаще дома подходил к карте, которую я приколол к стене. Подолгу стоял перед ней с циркулем в руке, думая о предстоящих баталиях. Нас беспокоило отсутствие у русских четкого, единого плана ведения войны. Александр всегда полагался лишь на свою самонадеянность, предпочитая не замечать Наполеона, а свалить всю вину на другого. Но план французов был ясен любому ученику кадетского корпуса: вбить клин между двумя русскими армиями, разбить Барклая де Толли и Багратиона поодиночке. Тем более, надо было учитывать то, что Наполеон располагал значительным перевесом в силах. И оборонительные рубежи были только Западная Двина и Днепр – это было видно по картам. Беспокоило и положение Багратиона. Где находилась его армия, какие он получил указания от Александра, Кутузов не знал. Не вызывало сомнений одно: если Барклай отступает, то это же приходится делать и Багратиону. И чем дальше шел на восток Барклай, тем все больше увеличивался разрыв между ними.

– Вот бы где нам ударить с божьей помощью, голубчики! – тыкал пальцем в карту хозяин, когда рядом стояли его офицеры. Прохор исподтишка совал ему под ноги теплые тапочки, а я перебирал чертежи на столе. С того дня, как Марина с Нечипором принесли известия, что наша армия разделяется, Михаил Илларионович стал просыпаться раньше супруги. Екатерина Ильинична еще сладко спала в своем голубом французском чепчике, а он осторожно, чтобы не разбудить, уже вставал, надевал туфли и, взяв карту, тихонько уходил в кабинет. Долго вымерял по линейке, не выдерживал, бросал циркуль и, заложив руки за спину, начинал ходить из угла в угол. А меня злил этот высокомерный неуч, избалованный бабушкин внук, упрямый, как ишак, Александр! Из истории я знал, что разгрома как при Аустерлице не будет, но так ведь это должно было быть по той истории, что уже свершилась и осталась в столетиях, а в моем альтернативном витке могло произойти все, что угодно. Теперь я не знал, куда двинет Наполеон свою армию. Дойдет ли она до Москвы? Будет ли сожжена? Побегут ли французы назад, преследуемые моим хозяином до той же Березины? Куда повернет колесо истории, каким потечет руслом, благодаря все тому же пресловутому «эффекту бабочки»? Ведь я своей техникой уже повернул это чертово колесо вспять. Даты событий продолжали смещаться.

А Михаил Илларионович тем временем невольно перебирал в уме свиту царя:

– Вольцоген, хм… Этот вроде друг и единомышленник Фуля. Аракчеев… ха! Помилуйте бога, друзья, ведь он же простой холоп и трус, не скажет ни слова. Армфельд и Беннигсен, хм… эти двое типичные подхалимы. Право слово, сегодня служат одному государю, завтра будут также служить и другому.

– Но неужели не видит опасности, не думает о ней умный и честный Барклай? – делился Иван Ильич. – Он же настоящий полководец! Багратион тоже по-грузински пылок, горяч…

– Но Багратион далеко… – вставлял второй адъютант Голицын.

А настроение в столице стало мрачным. В салонах теперь не слышалось ни шуток, ни смеха, и даже у питейных домов ни песен, ни баек. Вместо них, одна сплошная политика. Судили, конечно, о нем, о Бонапарте, будь он неладен. Вверху говорили:

– Напрасно тогда император не отдал за Бонапарта своей сестры Екатерины Павловны.

А внизу роптали иначе:

– Бонапартий идет скрозь нашу землю токмо в гости к своему тестюшке, папе Римскому. Жена у него вроде колдуньи.

– Откудова знаешь?

– Слухи доходят, деревня! Будто бы сия королева заговаривает охнестрельное оружие. Потому как француз побеждает. А сам Бонапартий волшебник. Не веришь? Знает все, что по нем говорят.

– Жентельмен твой Бонапартий, аки с меня вол с телегой.

– Он не мой, ща как врежу в рыло…

Говорили разными словами, иногда даже дрались, но, сходились на одном. Александр был не чета корсиканцу, ни в уме, ни в таланте. И во всем винили Тильзит. В гостиных сетовали, зачем государь пошел тогда на поклон к Наполеону? Всех тревожило одно: идет война, а куда от нее побежишь? У господ не хватало денег, а у челяди воли. Ежедневно к городским шлагбаумам подъезжали десятки карет, колясок, повозок и телег с семьями дворян и беженцев. Сундуки, корзины, мамки с детьми, горничные, лакеи… Казалось, вся Рига бежала в Петербург.

Время хоть и ускорялось для меня, а все же шло как-то медленно – черт бы побрал все эти их физические парадоксы. К тому же, куда-то пропала Люция. Мне пришлось наводить справки, чтобы узнать неприятную новость. Оказалось, она покинула Петербург, даже не простившись ни с кем, прихватив несколько моих чертежей. И пусть они были липовыми, но сама суть, что столь прелестная дама, говоря языком моего двадцатого века, меня просто-напросто «кинула», вот здесь как раз и было больно в душе. Получается, вела двойную игру?

– Любоффь-моркоффь, она такова, братец мой, Гриша… – глубокомысленно заключал Резвой, надеясь, что поддерживал меня такой вычурной фразой. Даже добросовестно чесал затылок.

А тем временем в Петербург прискакал долгожданный курьер, весь в пыли, на едва живой лошади. Передал, что император Александр все-таки привел Первую Западную армию в западню.

Михаил Илларионович окончательно помрачнел и перестал разговаривать даже с нами. Ходил по кабинету, стоял в раздумье у окна, барабаня пальцами по стеклу, или лежал на диване, закрыв глаза. Ворочался, молчал, но не спал. И ночью спал мало.

– Готовиться надобно к худшему, соколики мои, – сказал он спустя пару дней, возникнув перед нами внезапно, как чертик из табакерки.

И опять погрузился в молчание…

Глава 23

В следующие дни, когда армия стояла у Дриссы, от курьеров и ямщиков слышали одно: Наполеон якобы перед войной отправил в Россию сотни шпионов, ведь недаром во многих городах прошлым летом возникали пожары. Шпионов достаточно развелось всюду, и первым из них упоминался Барклай де Толли. Иван Ильич даже хохотал по этому поводу, а Резвой шутливо крестился. Вот тут у меня в плане истории был пробел. Я не помнил из школьных учебников, чтобы Барклая обвиняли в шпионаже. Да и какая редакция моего времени рискнула бы издавать такие нелепые слухи, тем более в школьной программе? Позднее, когда я там, в своем времени, что-то мельком читал про Кутузова, мне тоже не попадались такие выводы. Но, оказывается, они тут ходили среди народа. Поговаривали, что с каким-то полком все время шла женщина. Один солдат вздумал на привале приударить за ней, хотел обнять, женщина стала вырываться, платок съехал с головы, и солдаты увидали, что у женщины голова-то стриженая. Ее схватили и обнаружили: это мужчина…

– Будто бы Барклай в платье, – судачили люди.

– Ага. И в лаптях на босу ногу.

– А куда бежал-то, дядя?

– Не бежал, малец, а шпионил. Бонапартий его прислал, значит-ца, государя-то нашего обмануть.

– Скажешь тоже, дядя. Барклай, он же при армии, какое там платье?

После таких разговоров на улицах Михаил Илларионович с досады не прикасался к карте. А теперь глянул. Разрыв между двумя нашими армиями с первоначальных ста верст уже достигал трехсот! Мне вспомнилось, как в одном вестнике Наполеон хвалился перед Европой: «Барклай и Багратион больше не увидят друг друга!»

– Удастся ли Петру Ивановичу прийти раньше французов в Минск? – спрашивал ни у кого Кутузов, как бы размышляя с самим собой.

В июне над Невой стояла атмосфера, как перед грозой. Протоколы, слухи, бульварные листки переполнились разговорами о войне, о полках, стянутых к западным губерниям, о Наполеоне, чье имя звучало теперь не как титул, а как заклятие. И хотя формального объявления еще не случилось, многие, особенно те, кто сидел в кабинетах, уже не сомневались: грянет, да еще как грянет! Война уже началась.

Из Литвы, с Волыни, шли рапорты, перехваченные послания, тревожные намеки купцов, французские деньги в руках польских агитаторов. Все это и многое другое сыпалось к Кутузову, как крупа в решето. А он знай, да отсеивай слухи. К тому же у нас было беспокойство того, что должно было развернуться в тылу, в самом сердце империи, под самой канцелярией. Уже давно кое-что из разработок, что мы с Иваном Ильичом пробовали скрыть под благовидной надписью «экспериментальные образцы», начинало вытекать наружу. Письмо от Платова только подтвердило: в Туле был замечен человек с чертежами новой артиллерийской системы, пусть и искаженными. Как он туда попал, этот человек кто его провел, так и осталось неведомо, но Иван Ильич не сомневался, шутя:

– Просачивается что-то, братец. Может, и через меня. Может, и не только через меня, а и от нашей челяди. Вон, гляди, Нечипор или Маринка. Ну, чем не французские лазутчики?

Спустя день мы с Кутузовым прибыли в Министерство на экстренное заседание Комитета. Голицын шагал рядом, в новеньком мундире, но с видом, будто его повысили до генерала. В зале уже гудели, перешептывались, писали записки и разрывали их тут же, боясь аракчеевских ищеек.

– Государь не высказывается прямо, – говорил кто-то в углу, – но ясно, что приказ войскам будет вот-вот. К тому ж, господа, по данным разведки, во дворце снова зашевелились австрийские подручные. Не забыли старые союзы.

Кутузов, как всегда, молчал, сжимая в пальцах табакерку. Лишь когда слово дали ему, поднялся и, не взяв с собой ни одной бумаги, произнес:

– Милостивые государи, Петербург не только столица империи. Это знамя. Не дадим дрожать нашему стягу. Усилим внутренние кордоны, наладим инженерные работы, как я уже приказывал дважды. Господин Довлатов, – обратился он ко мне, – составьте список производств, пригодных к немедленному переходу на оборонные нужды. – Подмигнув едва заметно, тихо добавил. – В том числе и твои нужды, голубчик.

Когда вернулись, то сразу спустились с Иваном Ильичем в мастерскую. По настоянию хозяина, к нам приставили еще двух денщиков, но я отправил их в дальнюю комнату, где можно было считать гайки, пока мы перебирали проекты.

– Второй чертеж? – спросил Иван, кладя на стол тонкий рулон бумаги. – Перепроверил?

– До тошноты. Если они и соберут это, их пушка не выстрелит. А если и выстрелит, то попадет не туда.

– Славно, батенька, славно. А теперь пора думать о твоем чудном светоче. Что, если применить такие в войсках? По ночам будет светить солдатам колдовским огнем.

– Нету тут колдовства, Иван Ильич. Я же говорил, простая физика.

– Сия наука нам недоступна, братец. Тебя бы в Академию княгини Дашковой, да поздно уже. Почитай, ты второй Ломоносов у нас отыскался.

Мы подошли к деревянному ящику, в котором, скрипя валами, вращался маленький ротор, что-то подобие динамо-машины. Я присоединил пружинный механизм, завел ручкой, как часовой корпус, и направил ток на проволочную спираль, вбитую в обернутую стеклом медную рамку.

– Готовы? – спросил я, улыбаясь. – Век ламповых ночей наступает! (И откуда взялась такая лирика, черт побери?)

– Дуй, сокол, – сказал тот, отступая к стене.

Я повернул ручку: БАЦ!

Спираль сперва потемнела, потом зашипела. И вспыхнула. Слабый, но настоящий свет пролился на рабочий стол. Тень от отвертки дрожала на стене как солнечный зайчик.

– Мать честная, – выдохнул Иван Ильич, – да мы… да мы сейчас чертей к Пасхе выведем!

– Ур-ра-а! Получилось!

Мы смеялись.

А под вечер, когда в мастерской я остался один, вернувшись за забытой папкой с формулами, вдруг заметил, что входная дверь приоткрыта. Сквозняк? Вроде нет. Значит, кто-то здесь был посторонний, пока я отлучался. На столе ничего не тронуто, ни лампа, ни чертежи. Лишь на полу, между двумя ящиками, что я сам сдвигал днем, лежал предмет. Маленький, круглый, блестящий.

Я поднял его. Вот черт! Монета. Французская. На одной стороне изображение Марии-Луизы в профиль, а на другой герб императора. И дата: «1813».

Я замер. Ни в нынешнем году, ни, тем более, в этом месяце такой чеканки быть не могло. Это просто абсурд! Этот предмет противоречил всем законам природы, если, конечно, не был подделкой. А может…

А может, Наполеон уже стал чеканить наперед, на следующий год, уверенный, что и в будущем он будет императором?

– Ну, значит, я не один с грядущим на короткой ноге, – прошептал я.

И выключил лампу.

Тьма окутала мастерскую. Снаружи, из-за угла, брезжил поздний петербургский свет. Я бросил последний взгляд на блестящий металл и спрятал монету в записную книжку, в тайник под кожаным клапаном. Подумал, пусть лежит, как напоминание, а может, и как предостережение чего-то непонятного для меня.

А наутро я не успел добраться до завтрака, как меня окликнул в передней Нечипор:

– Господин Довлатов, к вам посетительница. Просят, значит-ца, принять, Говорят, по делу важному, не откажите.

Я вышел, на ходу поправляя сюртук. На пороге стояла та самая Люция, что покинула Петербург, не простившись. Взгляд был спокоен, почти равнодушен, но губы дрожали, будто решалась что-то сказать, но сдерживалась, храня чью-то сокровенную тайну.

– Простите меня, Григорий Николаевич, что так внезапно уехала. Хозяева вызвали в Вену, куда я отвезла ваши чертежи. Не было времени даже проститься.

– Прошу вас, не стоит, – поклонился я в ответ, предложив кресло. – Могли бы хотя бы ради нашей дружбы записку какую оставить.

– За мной следили.

Я кивнул, присаживаясь напротив. Стук часов в коридоре отбил восемь раз.

– Я не знала, передадут ли меня обратно. Венские… мужи науки – они… не всем довольны. Ваш чертеж, он вызвал споры.

– Споры? – переспросил я.

– Некоторые сочли его подделкой.

– Но ведь именно этого мы с вами и хотели. Пусть гадают. Пусть мечутся. Пусть собирают пушку, что не выстрелит, и лампу, что не зажжется. Вы же знали об этом, и все же вернулись, – произнес я, стараясь держать голос ровным. – Значит, спор решен?

– Не совсем. Но… – она достала из сумки тонкий лист пергамента. – Мне поручено передать вам вот это.

Бумага была парижского отлива, водяной знак с лилией, углы чуть опалены, как будто торопливо вытянуты из пламени. Пахла горьким воском и сырой кожей, будто это письмо провело ночь в походной сумке на привале. Слова были начертаны тем самым причудливым, сухим почерком, что я уже видел однажды, на клочке бумаги с припиской «R. G.»

« Нас интересуют новые проекты, созданные вами. Не во вред вашей державе и не военные, а научные. Если потребуется, оплатим золотыми франками. Ваши зачинания в науке могут вывести ее на новый уровень. Не откажите в удовольствии. Тайные друзья по науке. R. G.»

Я поднял глаза.

– Снова этот загадочный ЭР ГЭ. Кто он такой, наконец?

– Мне пока не дозволено открыть вам этого. Позднее, возможно, если вы согласитесь сотрудничать и дальше, он сам к вам явится.

– Хорошо. А вы сами-то читали эту записку?

– Я знала, что будет в ней, – просто ответила она. – Они считают вас… возможностью к новым открытиям. И угрозой в равной мере.

– А вы, Люция? Кем считаете?

Она замолчала, потом встала. Подошла к окну, как будто разглядывая сад, в котором, разумеется, не было ни сада, ни цветов, а только клумба с подвявшими кустами и полуголая липа. Пальцы слегка подрагивали.

– Я однажды слышала, как один человек сказал: «Будущее не выбрать, но можно помочь ему случиться». Вот и все, что я вам пока могу сказать.

Мне хотел бы задать еще пару вопросов, но она уже шла к двери.

– Вы будете на балу у княгини Мещерской? – спросил я ей вслед.

– Буду. Но не ради вальса.

Дверь захлопнулась мягко, почти незаметно, от которой отшатнулся Нечипор, будто наклонившись, смести пыль в совок. Вот же паршивец! Я уже не раз замечал, как он тайком прикладывает ухо к дверям, когда мы собираемся все вместе в кабинете хозяина.

Ладно. Запомню. Потом разберусь.

* * *

К вечеру Михаила Илларионовича пригласили во дворец. Формально по случаю бала, который устраивал один из высокопоставленных вельмож с целью «вдохновить офицеров и заграничных гостей в эти непростые дни». По сути же, это была очередная дипломатическая ярмарка, где торговали тайнами и секретами политики.

– Вы будете блистать, ваша светлость! – сказал Голицын, затягивая пояс на новеньком кафтане хозяина. – Только, чур, танцевать за меня не будете.

– Уж постараюсь, батенька, – рассмеялся Кутузов, поправляя манжеты. – А вы, князь, не потеряйтесь в толпе тех, кто будет поднимать платочки от дам.

Второй адъютант хмыкнул и, мигом став серьезным, добавил:

– А между прочим, слухи идут тревожные. Кто-то в Комитете будто бы намерен предложить… перемещение ставки ближе к Москве. Под предлогом «более быстрого реагирования».

– Кто?

– Не знаю. Но говорят, что у Аракчеева снова открылся интерес к оборонным проектам. И Платон Зубов зачастил в его канцелярию. Представляете?

Кутузов сменил улыбку на хмурость.

– Зубов?.. Тот самый? – переспросил я. – Старый фаворит?

– Он самый. С ухмылкой, как и прежде, но нынче уж не по нежным делам. Видели будто бы у него папку плотную такую. Подписана: «раздел 6. Новое военное устройство». Где-то я это уже слышал, Григорий Николаевич. Где-то в твоих разговорах…

Сердце сжалось. Неужели и до них Зубова дошло? Или же кто-то опережает меня? Или… я сам себя подставил?

Михаил Илларионович направился к выходу. Там, у коляски, ожидал Иван Ильич. Полковник Резвой сидел уже внутри.

– Осторожнее, князь, – сказал я, следуя за Кутузовым. – Есть вещи, которые лучше не обсуждать даже в бальной зале.

– Вот и узнаем, – усмехнулся он. – Вперед. Нас ждут фанфары, дамы… и, возможно, новые слухи.

Доехали быстро, пугая собак под копытами тройки. Бал был устроен в одном из залов Аничкова дворца. Хрусталь, шелка, табак, глянец, пудра, тайные взгляды. Все было на месте. Гремела оркестром мазурка. Лакеи разносили шампанское, которое во время войны казалось тут чудом света. Люция стояла у колонны, в голубом платье, под цвет вечернего неба, с жемчугом в волосах. Заметив меня, подошла не сразу. Лишь когда заиграл менуэт, и несколько пар удалились в соседний зал, шагнула ко мне, присев в реверансе. Я поклонился, взял под руку и повел в первом танце.

– Вы были правы. Им нужна не пушка и не военная мощь, – шепнула она в такт музыки. – Им нужны ваши принципы с вашими выкладками, что не связаны напрямую с разрушением. Им интересна логика, которая вас ведет, и то, откуда вы все это черпаете.

– И за это они платят французскими золотыми?

– За это они готовы предложить… защиту, влияние. А, если потребуется, то и отрыв от вашей армии, от ее догм и надзора.

– А вы как считаете? Мне стоит отрываться?

Она помолчала, перейдя на танцевальный поклон.

– Я считаю… вы уже оторваны. С того дня, как впервые заговорили о дивном свете, что горит без масла и фитиля.

Я сделал шаг в сторону, не выпуская ее рук:

– Они хотят, чтобы я с ними делился наукой?

– Да. Они хотят, чтобы вы с ними думали не над военными проектами, а над открытиями для людей.

– А Кутузову это понравится?

– Поверьте, он слишком умен, чтобы не понимать масштабов вашего разума. Но для него главное победа, а для нас… для некоторых из нас… важнее, что будет после нее.

Я ощутил, как пространство вокруг стало тесным. Музыка заглушала мысли. Бальный зал вдруг показался чересчур пышным, словно гробница фараона, что я видел по телевизору в своем времени. И все это, вся эта пышность – заметил я про себя – на фоне разгорающейся войны.

– Я подумаю, – сказал я наконец. – Только не сейчас. Не в этом зале, не под этот менуэт. Пусть Наполеон сначала попробует пройти сквозь нас.

Люция кивнула.

– Вам передадут инструкции как всегда через меня. Или кого-то еще. Следите за людьми в перчатках без пуговиц, это будет одним из знаков.

Посмотрев ей вслед, как она удаляется к выходу, мне пришлось возвратиться к Голицыну. Тот с бокалом в руке обсуждал в кругу офицеров последние новости. Михаил Илларионович беседовал в соседнем зале с князем Мещерским, Иван Ильич танцевал с какой-то графиней, а полковник Резвой распекал лакеев, что редко подносят вино. На этот раз Люция не растворилась в толпе, как прежде, а при выходе помахала изящной рукой на прощанье.