Текст книги "Биография отца Бешеного"

Автор книги: Виктор Доценко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– А вы умны не погодам! – одобрительно сказал майор: его тон несколько смягчился, и он снова перешел на уважительное «вы». – Но ответить-то что-то нужно… – Он как-то хитро и внимательно посмотрел мне в глаза, словно к чему-то подталкивая. – Поймите меня правильно, Виктор, вы учитесь в закрытом вузе, и учитесь вполне достойно, вы талантливый спортсмен и отмечены ЦК ВЛКСМ и УВД Омска за отличную работу по охране правопорядка, а потому мне не хотелось бы ломать вашу карьеру…

– И что я должен написать? – догадливо спросил я.

– Вы хотите, чтобы я вам помог?

– Да, хочу!

– Ладно, попробую…

Майор подвинул ко мне листок бумаги, ручку и принялся диктовать мой ответ. Дословно я его не помню, но суть воспроизвожу точно. В тот момент я как-то не обратил внимание на то, что он быстро и довольно складно излагает мне текст письма, но сейчас я понимаю, что все было подготовлено заранее.

В «своем» ответе я писал о том, что я прекрасно обходился до сих пор без него, обойдусь и впредь, что государство заботится обо мне, оплачивая не только мое обучение, но и дает мне приличную (не знаю, смеяться тут или плакать?) – тридцать пять рублей – ежемесячную стипендию, а потому я в его подачках не нуждаюсь и пятьсот долларов возвращаю…

В смятении чувств, я, конечно же, не вдумывался в тон письма, не понимал, что оно наверняка принесет ему чудовищную боль, но сейчас, став отцом, я осознал все и прекрасно понял, почему я больше ни разу не услышал о нем и не получил более ни одной весточки от него.

Потом майор попросил вложить деньги в конверт вместе с письмом, надписать своей рукой адрес, а отправит его, заверил, он сам. После чего заявил нечто пафосное в мой адрес, попросил ни с кем не обсуждать нашу с ним встречу и пожелал мне всяческих успехов в учебе, труде и жизни. Я ощутил великую гордость за свою страну, за партию и за себя лично.

Сегодня мне смешна и печальна моя тогдашняя наивность. Подозреваю, что пять сотен долларов до моего отца не дошли, но письмо он наверняка получил, и, вполне возможно, еще более жестокое: потому-то и не было больше вестей от него.

Интересно, как сложилась бы моя судьба, если бы мы с отцом все-таки встретились? В девяносто седьмом году я побывал в Америке. Мы ездили с Наташей в Вашингтон и в Нью-Йорк: во-первых, отпраздновать Новый год, а главное, чтобы я собственными глазами увидел те места, где должны были разворачиваться действия моего будущего романа (в то время я работал над романом «Награда Бешеного»). Меня преследовало желание отыскать своего родного отца, но, трезво поразмыслив, я понял, что это вряд ли разумно.

Вряд ли он был жив: Зигард был лет на десять лет старше мамы. Я поставил себя на место близких людей, окружавших его. И вот появляюсь я, кого они никогда не видели и о ком могли только слышать – если отец, забыв причиненную «моим» письмом обиду, все-таки поведал им обо мне, – вдруг объявляется: «Здравствуйте, я ваш родственник!» Помните, отец писал в том письме, что он не из бедных? Как отреагировали бы законные наследники на мое появление? Думаю, нетрудно догадаться…

Я сам выстроил себя, чего-то добился в жизни и вряд ли нуждаюсь в положенной части наследства, на которую наверняка имею право по закону как сын. Единственное, в чем честно признаюсь, был бы очень рад повидать своих возможных братьев и сестер, если таковые имеются. В глубине души я очень надеюсь, что они живут, и живут счастливо…

После общения с Конторой прошло несколько дней. Я готовился к последнему экзамену, когда меня утром вызвал декан нашего факультета. Я не знал за собой никакой вины, а потому явился в его кабинет в хорошем настроении. До этого мы с ним встречались несколько раз, и эти встречи позволили составить о нем мнение как об очень умном, интересном и порядочном человеке.

Увидев меня, профессор как-то странно и поспешно отвел взгляд в сторону, начав перебирать на столе какие-то документы. Ощутив некоторую тревогу, я молча следил за ним, пытаясь понять, в чем дело.

– Виктор, ты считаешься у нас на факультете одним из лучших студентов, да и в спорте достиг отличных результатов… – виноватым тоном начал декан.

– Что-то случилось? – упавшим голосом спросил я.

– К огромному моему сожалению, ты не можешь учиться в нашем вузе! – Он глубоко вздохнул.

– Почему? – вырвалось у меня.

– Мне сказали, что ты сам все поймешь…

– Наверное, да… – Естественно, мне вспомнился майор КГБ и его деланная, фальшивая улыбка.

– Ты можешь мне объяснить? Или хотя бы намекнуть, о чем идет речь?

– К сожалению, нет, – ответил я, вспомнив про данное мною обещание.

– Понимаю. – Декан снова вздохнул.

– Значит, вы отчисляете меня? Сколько времени вы мне даете на оформление документов, на проживание в общежитии? – не скрывая злой насмешки, задавал я вопросы. – Неделю, день, а может, час?

В меня вселился какой-то бес, и мне стало на все наплевать.

– Зачем ты так со мной? – с обидой спросил декан. – Я же на твоей стороне, Виктор! Да, мне приказано отчислить тебя с соответствующей формулировкой. – Дальше он понизил голос. – Но я не хочу попасть в число тех, кто поломает тебе всю жизнь: совесть не позволяет! А потому, учитывая твои успехи в учебе и спорте, предлагаю тебе написать «по собственному желанию»! Причину укажи любую: лучше неопределенную, например, «по семейным обстоятельствам».

– Я могу закончить первый курс?

– Сколько у тебя осталось экзаменов?

– Один: физика…

– Хорошо, я договорюсь: сдашь досрочно, а отметку поставят задним числом! Можешь сегодня? Допустим, в пятнадцать, устроит? Прямо на кафедре…

– Но я не совсем готов…

– Не страшно: сдашь! – улыбнулся он и с намеком добавил: – Я тоже там буду! – Потом вышел из-за стола, подошел ко мне и протянул руку. – Удачи тебе, Виктор! И не опускай носа: кроме МВТУ, есть немало хороших вузов!

– Спасибо вам, профессор, за все! Простите мою несдержанность!

– Все в порядке! – снова улыбнулся он. – В общежитии можешь пожить дня три официально, а не официально… – Декан усмехнулся и добавил: – Документы будут готовы завтра: характеристика положительная…

Я вышел из деканата опустошенный, но нисколько не удрученный. На экзамене по физике я, можно сказать, не перетрудился: преподаватель, который вел у нас практические занятия, задал пару легких вопросов, потом молча поставил «четверку» и вышел. Декан, как и обещал, присутствовал на экзамене и, как только педагог вышел, подошел ко мне:

– Что ж, поздравляю, Виктор! – искренне произнес он. – Переговори со своим тренером: Вадим Константинович наверняка поможет найти выход… Удачи тебе!

– Спасибо…

Воспользовавшись советом декана, я позвонил Вадиму Константиновичу, но дома никто не отвечал. На кафедре физвоспитания я с ужасом узнал, что он со сборной командой Москвы уехал на сборы и вернется не раньше чем через месяц-полтора.

Все мои надежды были связаны с тренером, поэтому его отсутствие буквально выбило меня из колеи.

Что делать? Куда пойти? К кому обратиться? Допустим, с неделю я перекантуюсь в общежитии МВТУ, а дальше что? Положение было отчаянное.

Но… помните, я говорил, что мне помогает сам Бог, посылая в самые экстремальные моменты моей жизни хороших людей? Так получилось и в тот раз: бесцельно бреду я как-то по улице Горького, а внутри меня все клокочет от негодования и бессилия. Вдруг слышу:

– Доценко! – окликает какой-то незнакомый голос.

– Да?.. – поворачиваюсь я и вижу перед собой седоватого пожилого мужчину, пытаюсь вспомнить, кто он.

– Не пытайся! – улыбается тот. – Мы с тобой незнакомы, но я тебя знаю по первенству «Буревестника». Моя фамилия Сигал, я заведующий кафедрой физвоспитания Московского технологического института пищевой промышленности.

– Приятно познакомиться, – безразличным тоном говорю я, вяло отвечая на рукопожатие.

– Чего такой грустный? Неужели сессию завалил? – участливо поинтересовался он.

– Нет, все сдал нормально, – с грустью ответил я.

– Так в чем же дело? – удивился Сигал.

– Ни в чем особенном… – начал я, но вдруг со злостью выпалил: – На улице оказался!

– Как на улице? – не понял он.

Не вдаваясь в подробности, я поведал ему о своем затруднительном положении. Внимательно выслушав, он спросил:

– А что же Вадим Константинович?

– На сборах он… – Я махнул рукой и тяжело вздохнул.

– Что же ты собираешься делать?

– Не знаю… Ничего в голову не приходит…

– Послушай, а может, тебе к нам?

– Куда к вам? – На этот раз не понял я.

– В МТИПП! У нас много факультетов: что-нибудь найдем и для тебя…

– Снова сдавать вступительные? – ужаснулся я.

– Зачем вступительные? Ты же окончил первый курс, а это значит, что ты вполне можешь перейти на второй…

– Перейти? Но я же ушел «по собственному желанию»…

– А это уже моя забота! – Сигал усмехнулся. – Ну, как, принимается?

Что мне оставалось делать, когда я попал в абсолютно безвыходное положение? Однако я на всякий случай потянул с ответом:

– Но я же иногородний: мне общежитие нужно…

– Решим этот вопрос! – ответил он.

– А стипендия? Я ж совсем без денег сижу! – в отчаянии выложил я свой последний козырь.

– И это решим! Что-нибудь еще? – В его голосе было столько уверенности, что мне ничего не оставалось, как согласиться.

– Хорошо, я согласен!

– Твои вещи в общежитии или перенес куда?

– В общежитии…

– В таком случае садись в машину! – Он кивнул в сторону старенького «Москвича».

Меня увлекли его напор и уверенность, и, отринув последние сомнения, я сел рядом с ним. Вскоре мы, закинув в багажник его машины мои нехитрые пожитки, уже мчались в его институт.

Опущу подробности хождений: к декану факультета – кажется, он назывался «автоматические линии», а может, так называлась специальность, – потом Сигал ходил к ректору, к проректору по хозяйственной части. Короче говоря, не прошло и трех часов, как я был зачислен на второй курс, с предоставлением места в общежитии. Более того, мой новый покровитель договорился с заведующим какой-то кафедры, и тот зачислил меня на должность лаборанта – на девяносто рублей! Причем я должен был только два раза в месяц появляться на кафедре: в день аванса и в день зарплаты. Аванс в сорок пять рублей я получил в тот же день.

Когда я выразил удивление по поводу этой «работы», Сигал откровенно заявил:

– Твоя работа – десятиборье! Тренируйся с полной отдачей, питайся нормально и считай, что тебе даже недоплачивают! Понял? Где это видано, чтобы спортсмен чего-то добился на голодном пайке?

Я молча пожал плечами.

– То-то… – Он подмигнул. – Так что не бери в голову и не смущайся!

Он показал мне спортзал, стадион, познакомил меня со своими подопечными. Замечу, не хвастаясь, что на фоне их достижений мои результаты были достойны Книги рекордов Гиннесса. Впрочем, и спортивные сооружения этого института выглядели довольно убого по сравнению с теми, где я тренировался в МВТУ. Тем не менее, скрывая некоторое разочарование, я активно приступил к тренировкам.

Минуло более месяца, когда меня однажды позвали к телефону.

– Виктор? – услышал я раздраженный голос Вадима Константиновича.

– Здравствуйте, Вадим Константинович! – смущенно проговорил я.

– Привет! – буркнул он. – Знаешь, что я тебя уже две недели разыскиваю по всей Москве? Как ты мог так поступить? Почему меня не дождался?

– Где я должен был вас дожидаться? – вспылил я. – Может, на улице? В сквере? На вокзале?

– А разве тебя выселили из общежития? – удивился он.

– Не сразу: предоставили три дня! – Я зло усмехнулся. – Что мне оставалось делать? Хорошо еще, что мне встретился Сигал! Узнав о моем положении, предложил свою помощь: зачислил меня на второй курс, выбил общежитие, устроил на полставки на кафедру.

– И в результате ты захотел посвятить себя пищевой промышленности? – В его голосе слышалась явная издевка.

– Не захотел, но что мне было делать? – с горечью спросил я.

– Вот и хорошо, – спокойно проговорил Дармо. – Теперь, когда выяснили главное, можно думать что делать дальше…

– О чем тут думать? – Я недоумевал.

– Есть о чем, – загадочно ответил Вадим Константинович.

Оказалось, что ему предложили стать тренером десятиборцев Московского государственного университета, причем с предоставлением преподавательской ставки на кафедре физвоспитания. Узнав о моем уходе, Вадим Константинович действительно принялся разыскивать меня по всем вузам Москвы. Зная мой характер, он был уверен, что я ни за что не вернусь в Омск, а буду искать возможность учиться в Москве. Случайно ему помог один из ребят-многоборцев, который учился в МТИПП, рассказав, что я зачислен в их институт.

Вадим Константинович попытался выяснить, почему я ушел из Бауманского, но я умолчал об истинных причинах «собственного желания», сославшись, кажется, на сложность совмещения там учебы и спорта.

Не знаю, насколько он мне поверил, однако расспрашивать перестал и рассказал, что переходит в МГУ и сам хотел предложить мне последовать за ним: так что судьба избавила его от уговоров.

Мне действительно было стыдно и неудобно перед человеком, который с таким вниманием отнесся к моим бедам и сделал все возможное, чтобы их разрешить. Но мне повезло: Сигал в это время ушел в отпуск и я действовал самостоятельно. Правда, был и сложный момент, когда декан моего факультета категорически отказался выдать мне документы. Недолго думая, я отправился к ректору. Чего только я ему не плел! И о том, что всю жизнь мечтал учиться в МГУ! И о том, что я не смогу смотреть своим родителям в глаза и тому подобную чушь…

Ректор молча слушал меня, потом вдруг спросил:

– Я подписывал вам место в общежитии, не так ли?

– Да. – Я невинно потупил глаза.

– А нам мест не хватает! Давайте свое заявление! – Он быстро подписал.

– Желаю удачи…

– Спасибо, профессор! – Я подхватил заявление, словно боясь, что ректор передумает, и выскочил из кабинета.

Декану ничего не оставалось иного, как выполнить распоряжение начальника, и вскоре я уже собирал вещи в общежитии. Единственной потерей, о которой я сожалел, был транзисторный приемник «Атмосфера», врученный мне на первенстве «Буревестника» за первое место в десятиборье: кто-то увел его из моей комнаты…

В этот же день я встретился со своим тренером, и у нас оставалась одна проблема: на какой факультет МГУ мне переходить? После долгих дискуссий мы сошлись на том, что наиболее оптимальным будет экономический факультет. Но… обстоятельства вновь устроили мне проверку на прочность.

Согласно правилам высшей школы, на первый курс можно было попасть лишь через вступительные экзамены, на что ни я, ни тренер, естественно, не согласились. Но на втором курсе экономического факультета не оказалось места, а так как Вадим Константинович одним из условий своего перехода в МГУ поставил мою учебу там, то мне было предложено зачислиться на второй курс химического факультета, перевестись с факультета на факультет уже легче пареной репы, как тогда заверили меня. Почему-то я предчувствовал, что все будет не так просто, но выбора не было, и мы согласились.

В результате на химическом факультете МГУ мне пришлось проучиться около полутора лет. Как вы помните, я любил химию, но не настолько, чтобы изо дня в день ею заниматься. Запоминать всевозможные реакции, зубрить формулы, проводить лабораторные работы, пытаясь получить то или иное вещество… Жуть берет, как вспомню!

На что только я не шел, чтобы заполучить у лаборанток результаты контрольных лабораторных работ: кокетничал, расточал комплименты, дарил забавные сувенирчики, даже водил в кино и на танцы. Как бы то ни было, но мне удалось, хотя и не без труда, не только проскочить три семестра, но усиленно заниматься десятиборьем. Вскоре я уже ходил в лидерах МГУ, попеременно занимая то первое, то второе места и деля их с Андреем Полосиным.

Андрей был старше меня на несколько лет, гораздо выше ростом, в некоторых видах намного сильнее, но у меня были более ровные и стабильные результаты во всех видах, а потому борьба шла на равных, и не только в спорте. У нас в команде была удивительно симпатичная бегунья по имени Надежда. Почему-то, наблюдая за ее тренировками, я никак не мог признаться ей в своих чувствах. Не знаю, возможно, это была просто откровенная страсть, но когда мы, случайно или нарочно, прикасались к ней, меня охватывало сильное волнение и кровь приливала к лицу. Пока я примерялся, чтобы поближе познакомиться, Андрей «охмурил» ее, и они поженились…

Кто не успел – тот опоздал!

* * * Несколько лет назад я с увлечением смотрел по телевизору легкоатлетические соревнования, и мне показался знакомым голос спортивного комментатора. Я воскликнул:

– Да это же Андрей Полосин!

Минуло лет тридцать, когда мы впервые встретились с Андреем Полосиным. Я пригласил его к себе в гости. Мы стали вспоминать былое. Он до сих пор женат на Надежде. Договорились обязательно повидаться семьями. Андрей кое-что читал из моих романов и отозвался о них с большой симпатией. И, конечно же, я им подписал свои новые романы, чем порадовал Андрея.

– Не думал никогда, что мне встретится человек из моей юности, ставший одним из самых популярных писателей страны… – с восхищением произнес он.

Помню, как волновался перед встречей с Надеждой. Боялся увидеть бесформенную, состарившуюся под гнетом времени и забот женщину? Все-таки они с Андреем вырастили двух прекрасных сыновей! Мои опасения были напрасны: передо мною предстала симпатичная, с подтянутой фигурой женщина. В ее глазах не угасли те веселые чертики, которые играли в них в те далекие студенческие годы. Все так же она стеснялась своего выдающегося бюста, который несколько увеличился, но не стал менее сексуальным и привлекательным…

Что осталось в памяти из студенческих лет?

Во-первых, история с моей первой стипендией. Иногородние студенты младших курсов проживали в корпусах, выстроенных на Ломоносовском проспекте, в районе кинотеатра «Литва». Рядом со зданиями студенческого общежития отдельно стояла студенческая столовая, цены в которой были несколько ниже, чем в обычном общепите.

Я получил первую стипендию на химфаке МГУ и истратил около пятидесяти копеек, заплатив за обед, после чего часа полтора прозанимался в библиотеке, сходил на тренировку, потом вернулся в комнату общежития, где жил вместе с тремя соседями, позанимался немного еще и пошел в столовую поужинать.

Когда я подошел к кассе расплатиться за сардельку с винегретом и чай с булочкой, неожиданно обнаружилось, что моей «стипухи» в кармане нет. Объяснив, что забыл деньги в комнате, я извинился и с волнением побежал домой, мысленно пытаясь восстановить цепь событий с момента получения денег в кассе до того момента, когда видел их в послед-ний раз.

Мой анализ привел к твердому убеждению, что «стипуха» обязана быть в кармане и нигде больше. Тем не менее я самым тщательным образом перерыл все свои вещи, лежащие не только в сумке, но и в тумбочке, хотя туда в тот день и не лазил. Денег нигде не было. Понимая, что вновь попал в серьезную переделку, я, забыв всякую щепетильность, прямо спросил у своих соседей по комнате, не брал ли кто моих денег ради шутки. Ребята обиделись, но заверили, что никто из них и в глаза не видел моих денег.

Да я и сам понимал, что эти простые парни из российской глубинки вряд ли способны на такую гнусность. За пару недель, что мы прожили вместе, каждый из них делился с остальными, хотя и делиться-то особенно было нечем: ребята попались примерно моего социального положения, и никому из троих не присылали из дому больше пятнадцати – двадцати рублей в месяц. Получив стипендию, большую ее часть приходилось раздавать за прошлые долги, потом опять занимать до «стипухи». Многие из нас попадали в этот замкнутый финансовый круг…

Так что утрата моей «стипухи» ощутимо ударила не только по мне, но и по ребятам, которые чуть-чуть подкармливали меня, надеясь, что и я отплачу тем же.

Этот месяц прошел для меня несколько легче, чем тот голодный, что я провел во ВГИКе, но его тоже навеки запомнил мой желудок. К счастью, в столовых МГУ был не только бесплатный чай, как во ВГИКе, но и хлеб, и капуста как добавка к гарниру. Наверное, это оплачивалось профкомом университета, чтобы подкормить малоимущих студентов. Во всяком случае, меня это здорово выручило в тот месяц и в буквальном смысле спасло от голода. Я набирал две неглубокие тарелки квашеной капусты, несколько кусков хлеба, два стакана сладкого чая и набивал этим свой желудок.

Понимая, что Вадим Константинович и так сделал для меня немало, да еще из гордости я скрыл от него свою потерю, но однажды на занятиях по физкультуре глядя на мое осунувшееся лицо, он стал допытываться, что случилось и не болен ли я. Стыдясь, я увиливал от точных ответов, но кто-то из ребят не выдержал и сказал, что у меня увели стипендию. Вадим Константинович очень рассердился и впервые накричал на меня, обозвав «неблагодарным мальчишкой».

На следующий день он принес мне путевку профкома в профилакторий, находящийся на втором этаже главного здания на Ленинских горах. Калорийное трехразовое питание, медицинское наблюдение и обследование, тренажеры, бассейн. Целый месяц я поправлял здоровье, до отвала набивая брюхо вкусной пищей.

А когда путевка закончилась, Вадим Константинович вручил мне талоны «на дополнительное питание». По этим талонам я мог питаться или отовариваться продуктами в любой студенческой столовой МГУ на два рубля в день!!! Представляете, целых шестьдесят рублей в месяц! Чуть ли не две дополнительные стипендии!

Эти талоны Вадим Константинович выбил для меня в профкоме МГУ как лучшему спортсмену университета из малоимущей семьи, нуждающемуся в улучшенном питании, и я их получал по пять-шесть месяцев в году. Учиться стало гораздо веселее…

Учеба на химическом факультете запомнилась еще одной интересной историей…

Как-то я познакомился со студенткой психологического факультета из Восточной Германии. Звали ее Хильтрауд Мертен. У нас очень быстро завязались близкие отношения, и мы встречались несколько месяцев. Она увлекалась фотографией, и у меня сохранилось множество ее снимков, на которых запечатлена почти вся история нашего романа. В том же шестьдесят пятом году она пригласила меня к себе в Германию на два летних месяца.

Оформляя поездку, я очень боялся, что Органы меня не выпустят из страны. К тому времени мои спортивные достижения уже привели меня в сборную команду студенческого спортивного общества «Буревестник». То ли сыграла роль хвалебная характеристика университетского «треугольника»: парткома, профкома и комитета ВЛКСМ, поддержанная ходатайством Ректората; то ли тот сотрудник в Органах, у которого находились нелестные сведения обо мне, был в отпуске; то ли там посчитали, что в Восточную Германию меня можно выпустить, но мне выдали заграничный паспорт и туристическую визу.

Семья Хильтрауд проживала в небольшом городке Нойштадт-Глеве, затерявшимся недалеко от Шверина и Ростока. Нойштадт-Глеве расположен у живописнейшего озера, на берегу которого находился и санаторий для больных туберкулезом. Но прежде, чем приехать туда, мне пришлось несколько дней дожидаться Хильтрауд в Восточном Берлине: вышло так не по моей вине.

Я впервые оказался за границей и был просто поражен. Я столкнулся с совершенно другой, очень богатой, по мнению простого советского парня, жизнью. Я видел переполненные дешевыми товарами магазины, со вкусом одетых людей. Мягкое и очень внимательное отношение ко мне абсолютно незнакомых людей.

Особенно поразила повышенная любезность продавцов в магазинах. Я с удивлением наблюдал, как неутомимо носится продавец, готовый терпеливо выкладывать и выкладывать передо мной товары, пока я не выбирал то, что мне понравилось. Если же я так и не выбирал ничего, перед мной вежливо извинялись за то, что не сумели удовлетворить мои потребности, и просили заходить еще. Честно говоря, было приятно.

Когда я приехал в Берлин, Хильтрауд меня не встретила потому, что мое письмо к ней с точной датой моего прибытия, где-то задержалось. Я дозвонился в Нойштадт-Глеве с вокзала, и Хильтрауд пообещала приехать за мной через несколько дней.

По ее совету я обратился в Красный Крест, куда позвонил ее отец, и в связи с малым количеством наличности меня определили в бесплатный пансионат Красного Креста. Этот пансионат представлял собой небольшой домик, похожий на Дом колхозника в СССР. Огромное помещение было сплошь заставлено кроватями. Из жизни в этом пансионате запомнилось только одна шокирующая деталь: ровно в шесть утра, когда, как говорится, самый хрупкий сон, раздавался мерзкий пронзительный женский голос, способный, наверное, разбудить и мертвеца:

– Штейт ауф!

Догадаться, что от нас хотят, было нетрудно: подъем!

Все вскакивали словно ошпаренные, быстро выпивали бесплатную чашку кофе с булочкой и уматывали оттуда до восьми вечера. Я выдержал эту «благотворительность» только два дня. Помог случай: бесцельно бродя по городу, я случайно познакомился с группой американских студентов, которые приехали в Германию как туристы. Вот когда я понял, что мои познания в английском языке настолько невелики, что было стыдно. Правда, нам все-таки удавалось понимать друг друга.

Мы легко сблизились, особенно с парнем по имени Мартин. Может, потому, что он тоже занимался спортом: играл за университетскую команду в бейсбол, тоже любил волочиться за слабым полом и тоже был далек от образа пай-мальчика. Когда они услышали от меня «душещипательную» историю, как я оказался в чужом, да еще заграничном городе, то единодушно приняли меня под свое покровительство. С момента нашей встречи и до самого расставания американцы кормили меня, поили, водили по всем достопримечательным местам и везде за меня платили.

Так продолжалось три дня, и вдруг Мартин оповещает меня о том, что они собираются на пару-тройку дней на экскурсию в Западную Германию. Увидев мое искреннее огорчение, он хлопнул меня по плечу и предложил поехать с ними. С большим трудом мне удалось объяснить, что для меня, советского студента, это совершенно невозможно.

– Кэй Джи Би? – догадливо предложил он.

Я молча кивнул в знак согласия. Тут он обещает мне реальный шанс оставить КГБ с носом.

Сейчас, вспоминая ту авантюру, понимаю, какой опасности подвергал не только свою судьбу, но, возможно, и жизнь. Я уж не говорю о какой-либо случайности, к примеру, если бы кто-то из них был связан со спецслужбами? Не хочу и думать, что бы меня ожидало…

Но тогда придуманный Мартином план выглядел настолько безупречным, что я раздумывал не очень долго.

План был прост до тошноты. Дело в том, что у американцев была коллективная виза: обыкновенный лист с водяными знаками и печатями, на котором были написаны их фамилии. Случилось так, что один из группы приболел и не мог поехать. Конечно, они могли обойтись и без него, но тогда пришлось бы идти в посольство, получать там дополнительный документ и прочее. Так что в каком-то смысле я тоже оказался им нужен. Мое беспокойство по поводу познаний в английском Мартин снял еще проще: на границе я должен изображать немого, а все остальное он брал на себя.

Не знаю, как только я выдержал и не выдал себя, когда мы подошли к контрольно-пропускному пункту. Казалось, все вокруг, особенно офицер-пограничник, слышат, как громко бьется мое сердце. Но все мои страхи оказались напрасными. Все произошло столь просто, что мне стало даже обидно. Выяснив, что перед ним американская группа, офицер заглянул в их общий документ, в буквальном смысле пересчитал нас по головам и безразлично кивнул: все в порядке.

Если я был удивлен Восточным Берлином, то, попав в Западный Берлин, а заодно побывав и в Ганновере, думаю, что как открыл рот, зайдя за берлинскую стену, так и не закрывал его до возвращения назад. Глупо сегодня перечислять, что я видел в магазинах, как там питался, какими сувенирами и подарками снабдили меня эти симпатичные и щедрые американцы: сейчас этим вряд ли кого-то удивишь. Но я-то пишу о 1965 годе…

Самым острым моим впечатлением было посещение ночного клуба, где я впервые увидел настоящий стриптиз. Почему-то и тогда и сейчас я уверен, что стриптизерша вряд ли была немкой: скорее всего француженка.

Еще проще было вернуться в Восточный Берлин: нас даже не считали. Скользнув по документу безразличным взглядом, офицер с восточной стороны устало махнул рукой: проходите.

Сердечно поблагодарив за все своих американских приятелей, я отправился в пансионат Красного Креста: по моим подсчетам, Хильтрауд должна была приехать на следующий день, но меня вновь ожидал сюрприз. Оказывается, она приехала накануне вечером и подняла на ноги всю полицию Восточного Берлина, испугавшись, что я пропал.

Придумав историю про то, как заблудился, я успокоил Хильтрауд, и мы решили отправиться в путь на следующий день: Хильтрауд желала показать мне город и купить какие-то подарки. Однако нам не удалось уехать и на следующий день.

В одном из кафетериев, куда мы зашли пообедать, нас обокрали. Хильтрауд пошла в туалет помыть руки, а я остался за столом. Свою сумочку она повесила на стул. А по возвращении сразу заметила, что ее сумочка раскрыта и кошелька нет, а в нем были все деньги – около трех тысяч марок. Она не стала плакать, а тут же вызвала полицию и принялась расспрашивать, помню ли я, кто подходил к столику или проходил мимо.

К счастью, я действительно запомнил пару, которая подходила к столику, и девушка что-то у меня спрашивала, а когда ответил, что не понимаю по-немецки – в то время это была единственная фраза, которую я выучил, они почему-то сразу направились к выходу. У меня отличная зрительная память, и я очень подробно описал обоих. Потом нас отвезли в участок, где мне пришлось просмотреть большое количество фотоальбомов.

Мой труд оказался не напрасным: я узнал мужчину, который неоднократно был судим за подобные преступления. Через два дня его задержали, и Хильтруде возвратили не только все деньги, которые были заявлены Хильтрауд, но и в знак поощрения за точное описание преступников меня наградил сам комиссар полиции одной тысячей марок. Потом Хильтрауд писала мне, что случайно наткнулась на газетную заметку, где сообщалось о той краже и о «феноменальной» памяти русского студента из Москвы, который помог обезвредить «группу преступников»…

Во время моих хождений по берлинским магазинам я познакомился с симпатичной продавщицей, которую звали Соней. Она довольно сносно говорила по-русски, и мы очень мило провели один вечер. Собственно, ничего особенного не было – танцы-шманцы-обжиманцы и страстные поцелуи. Мы так друг другу понравились, что обменялись координатами. Совершись что-то большее, мы вряд ли продолжили бы общение, но, к нашему обоюдному в то время сожалению, Соня уезжала на следующий день к родителям. В Берлине она училась в университете на филологическом факультете, и вторым языком у нее был русский. А в магазине она подрабатывала на карманные расходы.