Текст книги "Бывает и хуже? Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Итак, Шарфиков решил упасть в обморок. Я поймал его чисто инстинктивно и аккуратно положил на пол. Побил по щекам, он практически сразу пришёл в себя.

– Стас, что случилось? – спросил я.

Он выглядел напуганным, но здоровым. Я проверил его праной – физически он был в порядке. Но наблюдался сильный всплеск адреналина – он чего-то очень сильно испугался. Вот прям очень сильно. Максимально сильно.

– Мыыыышь, – простонал он. – Мышь!

Приехали!

– Какая мышь? – я тряхнул его за плечи. – Говори конкретно, пока снова пощёчину тебе не влепил!

– У нас в кабинете, – сглотнул он. – Живая мышь. Я боюсь мышей. Я же говорил, вообще с живностью не очень. А уж с мышами…

Ёлки-иголки, это такая истерика из-за мыши? Да он выглядел так, будто я не знаю – к нему смерть с косой пришла! Орал и бежал по всей поликлинике, пока на меня не наткнулся.

Очередное счастье привалило. И ведь это ещё додуматься надо было! Мог бы просто к завхозу сходить, чтоб тот разобрался. Но нет – это же слишком просто, и Стасу в очередной раз надо всё усложнять.

Нет, мышь в поликлинике – это нехорошо. Даже очень. Но уж не до такой степени паниковать!

– Пойдём посмотрим, – вздохнул я. – Что там у тебя за мышь.

– Т-ты один лучше, – помотал головой Шарфиков. – Я тебя и в коридоре подождать могу. Я-я их боюсь!

– Нет уж, – хмыкнул я. – У нас уже имеется неприятный опыт с кабинетом, когда твоя медсестра обвинила мою в воровстве. Или делаем как я говорю, или разбирайся с мышью сам.

Стас неохотно кивнул. Мы отправились на третий этаж, вошли в его кабинет. Я – спокойно, Стас – боком, еле-еле.

В кабинете сидела Кристина и держала в руках хомяка. Маленького пушистого зверька, который смешно шевелил лапами, пытаясь выбраться из её рук.

Отлично, Лена притащила собаку, а у Кристины вот хомяк! Скоро живой уголок здесь будет, а не поликлиника.

– Стас, это твоя мышь? – вздохнул я.

Тот неуверенно выглянул из-за моей спины.

– Да, только она бежала по столу! – воскликнул он. – Кристина, что за приколы⁈

Медсестра аккуратно посадила хомяка в банку с опилками, которую достала из-под стола.

– Сбежал как-то, – сказала она. – Я его в банке оставила, вышла. Прихожу – уже по столу бегает. Хорошо в другие кабинеты не перебрался!

– ОТКУДА ЗДЕСЬ ХОМЯК⁈ – гаркнул на неё Шарфиков.

Она вздрогнула.

– Пациентка одна подарила, а я хотела тебе передарить, – сказала она. – Чтобы веселее было.

– Да я их ненавижу! – отозвался тот. – Зашибись подарочек, убить меня хотела!

– Господа, если мы разобрались, я пошёл, – сказал я. – Разбирайтесь дальше сами с хомяками. Но чтобы сегодня же его здесь не было, поликлиника – не место для животных.

Кристина явно попыталась придумать какой-нибудь едкий ответ в своём стиле, но ничего не придумала. Шарфиков просто стоял в шоке. Нет, ну это же надо было настолько испугаться хомяка! Не зря он в деревню не поехал.

Я вернулся к себе, не удержался от удовольствия и рассказал Лене всю историю.

– Да это же новая сплетня, – хихикнула она в ответ. – Наша Кристина влюбилась в своего врача. Она осторожно выведала у Татьяны Александровны после планёрки, может ли всё-таки медсестра встречаться со своим доктором.

– А ты подслушивала? – нахмурился я.

– Нет! – покачала головой Лена. – Татьяна Александровна сама меня попросила задержаться. А тут Кристина со своими вопросами. Ну, а Татьяна Александровна на неё так рассердилась!

Я помню, потому что Татьяна Александровна хотела свести Кристину со своим то ли сыном, то ли внуком. Очень глупо с её стороны было спрашивать такое именно у старшей медсестры.

– А Кристина дала заднюю, мол, она не для себя, и убежала, – добавила Лена. – Ну я и сложила два плюс два.

В Шарфикова… М-да, совсем у девчонки вкуса нет.

– И она решила подарить ему хомяка, – задумчиво сказал я. – Да уж, это была максимально глупая идея. Чуть откачивать его не пришлось.

Мы сели за работу. Я рассказал Лене про Филинова, велел поставить его на учёт, следить за ним. Сам сел за инвалидности, их всегда хватало.

Примерно через час меня вызвала к себе Савчук. Зачастила она в последнее время. Помнится, к Власову я пореже бегал.

Однако куда деваться. Я сразу же направился в главный корпус. В этот раз Елизавета Михайловна уже и спрашивать не стала, а сразу заранее приготовила кофе. Приятно.

– Сегодня Савинов уволился с поста заведующего узкими специалистами, и на это место тут же написал заявление Григорьев, – сходу сказала Савчук. – И оба упоминали вашу фамилию.

– А что тут плохого? – спокойно спросил я. – Хорошее дело же сделал.

Савчук усмехнулась и отпила свой кофе.

– Ничего плохого нет, – отозвалась она. – Наоборот. Вы молодец, Александр Александрович. Савинов действительно справлялся со своими обязанностями ужасно. И я это знала, но никто другой не соглашался на эту должность. А вы так ловко всё разрулили.

– Просто поговорил с ними, – махнул я рукой. – Ничего такого.

– Не скромничай, – резко снова перейдя на «ты», улыбнулась та. – Ты молодец.

Я тоже улыбнулся и отпил кофе. В голове у меня возникла одна мысль. Надо решать главную свою проблему.

– Елизавета Михайловна, а могу ли я получить следующую зарплату авансом прямо сейчас? – спросил я. – Понимаю, что так никто не делает. Но у меня серьёзные обстоятельства.

Савчук внимательно на меня посмотрела.

– Так у нас действительно не делают, – медленно сказала она. – Но ты… Вы столько всего сделали и продолжаете делать. Поэтому я готова пойти вам навстречу. Распоряжусь в бухгалтерии, чтобы вам завтра же перевели зарплату авансом, а также оплату за работу заведующим отделением. Всего получится пятьдесят тысяч.

Пятьдесят тысяч. Немного, но это уже хоть сколько-то. Не хватает ещё сто сорок.

– Спасибо, – с благодарностью кивнул я. – Это меня очень выручит.

Мы ещё немного поговорили, и я отправился к себе. Где взять остальные деньги – вопрос всё ещё был актуален.

Но я найду. Сегодня вечером у меня целых две консультации в «СберЗдоровье», а оплата за них поступает сразу. Да и за дежурство тоже деньги сразу приходят. Прорвёмся.

Я вернулся в кабинет, вновь погрузился в работу. Вспомнил, что хотел узнать у Лены кое-что.

– Слушай, а у тебя медсестёр знакомых нет? – спросил я.

– Есть, конечно, – удивилась она. – Я со многими поддерживаю связь. А тебе мало меня?

– Даже не начинай, – усмехнулся я. – Профильные есть? Отоларинголог сегодня спрашивал.

Лена задумалась.

– Вообще Алина получала дополнительный сертификат, – задумчиво проговорила она. – Но я не уверена, что она сюда захочет ехать. В Саратове работу ищет.

– И как, нашла? – поинтересовался я.

– Уже полгода ищет, – призналась Лена. – Знаешь, я с ней поговорю. Объясню, что опыт работы важен, и поработает тут – может, новому научится. Девчонка она хорошая, так что, думаю, получится уболтать.

– Отлично, – кивнул я. – Было бы здорово.

К восьми вечера Лена пошла домой, а я закрыл поликлинику и отправился в стационар. В приёмном отделении сегодня работала Козлова, которая хихикала как школьница над шутками Виктора Сергеевича. Терапевт рассказывал какую-то историю со своей практики.

– Всем добрый вечер! – поздоровался я. – Виктор Сергеевич, много сегодня пациентов на контроль?

– Привет, Саш, парочку есть, ёперный театр, – кивнул тот. – Я, как обычно, там наверху список оставил. Как ты вообще? Давно не виделись!

– Да всё хорошо, – кивнул я. – У вас?

Мы перекинулись несколькими фразами о текущих делах. Виктор Сергеевич мне нравился, добродушный и опытный терапевт. С ним с самого начала не было проблем.

Наконец, он отправился домой, а я поднялся в ординаторскую. Так, надо бы ещё проведать Анну Фёдоровну, которую я присылал вчера из села. Но это можно чуть попозже.

Я расположился, включил компьютер, и мне почти тут же позвонила Козлова. Привезли пациента.

Что ж, дежурство началось! Я поспешил вниз. В приёмном отделении на кушетке лежала женщина лет тридцати пяти, бледная, с желтоватым оттенком кожи. И довольно-таки большим животом. Одетая в домашнее платье.

За столом сидела фельдшер, с которой мы уже миллион раз пересекались, и теперь мне было как-то неловко спрашивать её имя. А я его так и не узнал, не приходилось. Зато с этим фельдшером всегда всё быстро и по делу.

– Что случилось? – спросил я.

– Боли в животе, – не поднимая головы, ответила она. – Беременности нет, хотя очень на то похоже. Флуктуация при пальпации. Увеличение в объёме. Явно асцит.

Живот и я заметил, увеличен в объёме, округлый. Так, время осмотреть пациентку.

– Здравствуйте, – подошёл я к ней. – Меня зовут Александр Александрович, я врач-терапевт. Вас как зовут?

– Сараева Екатерина Евгеньевна, – ответила женщина. – Доктор, помогите, пожалуйста.

– Что вас беспокоит? – спросил я.

Она поморщилась от боли, показала рукой на живот.

– Он начал болеть неделю назад, – начала рассказывать Екатерина Евгеньевна. – Справа, под рёбрами. Сначала думала, что просто съела что-то не то. Но боль не проходила. А потом заметила, что живот стал расти. Буквально на глазах. За неделю вырос, как будто я беременная на шестом месяце. Но я не беременна, это точно. Плюс пожелтела. Вот, видите?

Желтушность тоже была заметна сразу. Не то чтобы сильная, но имеется.

– Ещё тошнит, – продолжила она. – Правда, как беременность! Аппетита нет, слабость страшная. Вот терпела-терпела, но тут муж насильно скорую вызвал. И вот приехала.

Я внимательно слушал, делая мысленные пометки. Вот вечно пациенты так! Терпят-терпят, а в итоге попадают в больницу ночью. Когда функционал, прямо сказать, ограничен.

– Какие-то хронические заболевания есть? – спросил я. – Печень, желудок?

– Нет, – покачала головой Екатерина Евгеньевна. – Всегда была здорова. Ну, простуды, конечно, бывали. Но серьёзного ничего.

– Лекарства какие-то принимаете? – уточнил я.

– Только противозачаточные, – ответила она. – Уже года три пью. Сейчас, как же их… Регулон.

Так, оральные контрацептивы, увеличение живота за неделю, боль справа и желтуха. Не самое лучшее сочетание.

– Давайте я вас осмотрю, – сказал я.

Фельдшер закончила заполнять бумаги и, как обычно, молча ушла. Я принялся за осмотр.

Сначала пропальпировал живот. Он был напряжён, увеличен в объёме. При перкуссии был тупой звук по флангам, тимпанит в центре. Классический признак асцита, свободной жидкости в брюшной полости.

Печень прощупывалась, она была увеличенная, плотная, болезненная. Край печени выступал из-под рёберной дуги на три-четыре сантиметра. Селезёнка тоже увеличена.

Главное, что на животе были видны расширенные вены, змеящиеся от пупка к рёбрам. «Голова медузы» – это классический признак портальной гипертензии.

Я измерил давление, сто десять на семьдесят, норма. Пульс восемьдесят, ритмичный. Температура тридцать шесть и восемь.

Посмотрел склеры – желтушные. Кожа тоже с желтоватым оттенком. Язык обложен белым налётом.

– Екатерина Евгеньевна, – сказал я. – У вас в животе скопилась жидкость. Это называется асцит. Печень увеличена, есть желтуха. Мне нужно понять, почему это произошло. Скажите, вы не употребляете алкоголь? Не болели гепатитом?

– Нет, – покачала головой она. – Я вообще не пью. Ну, бокал вина на праздник максимум. Гепатита никогда не было.

Да и не похоже это на цирроз печени, он развивается годами, а не за неделю. Плюс портальная гипертензия.

Похоже на синдром Бадда-Киари. Тромбоз печёночных вен. Особенно учитывая то, что женщина принимает оральные контрацептивы. При их приёме повышается риск развития тромбозов и рекомендуется чаще сдавать кровь на коагулограмму. Только вот не все гинекологи предупреждают об этом пациенток, когда назначают контрацептивы.

– У вас тромбоз печёночных вен, – сказал я. – Это называется синдром Бадда-Киари. Вены, по которым кровь уходит из печени, закупорились тромбами. Кровь застаивается в печени, та увеличивается, жидкость выходит в живот. Это серьёзное состояние, требует срочного лечения.

– Опасное? – испугалась та.

– Да, но вы попали к нам вовремя, – ответил я. – Я вас госпитализирую и начну терапию. Первое, что мы сделаем – это откачаем жидкость из брюшной полости. Лапароцентез. Вам станет легче дышать, боль уменьшится. Плюс назначим препараты, которые разжижают кровь, чтобы тромбы не росли дальше. Хорошо?

Екатерина Евгеньевна кивнула. Я развернулся к Козловой.

– Оформляйте её с асцитом и синдромом Бадда-Киари в терапию, но сначала она отправится в хирургию, – распорядился я. – Никифорову скажите, пусть малую операционную к лапароцентезу готовит.

– Вряд ли он рад будет, ёк-мокарёк, – хмыкнула та, но со мной не спорила. Позвонила в хирургию и засела за бумаги.

Я тоже сел за стол писать свою часть документации. Назначения, осмотр, анализы.

– П-с-с-с, – раздалось из коридора.

Я сначала подумал, что послышалось.

– П-С-С-С, – ещё громче.

Что происходит?

– Доктор, вас там в коридоре другой доктор зовёт, – смущённо сказала пациентка. – Мне его в щель видно.

А, вот оно что.

– Спасибо, – хмыкнул я.

Вышел в коридор и увидел Никифорова. Красный как рак.

– Ты чего творишь? – вздохнул я.

– Сань, я не хочу делать никакой лапароцентез! – заявил он. – Оставь это до утра, пусть утром Кротов делает! Это же прокол живота! Я не умею.

Радует, что он хотя бы знает, что это.

– Тох, там огромный живот, жидкости литров пять-шесть минимум, – ответил я. – Нужно откачивать. Это базовая манипуляция.

– Но я не умею, – повторил Никифоров почти крича. – Я же не делал это. В ординатуре только на манекене. А на живом человеке никогда! Давай оставим до утра, умоляю!

– До утра нельзя, – покачал я головой. – Видишь, какой у неё живот? Она еле дышит. Диафрагма поджата жидкостью. Если оставим до утра – может развиться дыхательная недостаточность. Нужно делать сейчас.

– Мне конец! – схватился он за голову. – Я проткну кишечник, заражу брюшную полость, я…

– Не ори так, – зашипел я на него. – Я буду рядом и со всем помогу.

И снова мне играть роль хирурга. Что ж, уже начинаю привыкать к некой своей универсальности.

Никифоров несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

– Ладно, – согласился он. – Только помогай!

– Договорились, – со вздохом кивнул я. – Пока что забирай её, зови анестезиолога, чтобы местную анестезию поставил. А то сам ты вряд ли справишься. И скажи медсестре, чтобы всё подготовила. Я скоро подойду. Кстати, кто сегодня в реанимации?

– Горшков, – отозвался Никифоров.

Снова он. Но деваться некуда, это рабочая ситуация, так что личные обиды ему придётся отложить.

Никифоров забрал пациентку, я же до конца заполнил документы, передал их в терапию, чтобы там уже готовили палату, и отправился в операционную.

Помылся, переоделся в хирургический костюм. Всё так же пользовался казённым, но надевать его стало куда проще.

В малой операционной Никифоров был один. Я решил проводить процедуру здесь для стерильности.

– А где Максим Игоревич? – удивился я.

– Местную анестезию сделал и ушёл, – отозвался Тоха. – Говорит, что дальше он тут не нужен.

Шикарно, просто великолепно.

– Ладно, – вздохнул я. – Приступим.

Медсестра уже приготовила всё необходимое для лапароцентеза: троакар с тупым стилетом, катетер, шприцы, стерильные перчатки, марлевые салфетки, ёмкость для сбора жидкости.

– Троакаром делается прокол брюшной стенки, – сказал я. – Стилет внутри тупой, чтобы не повредить органы. Прокалывать надо по средней линии живота, на три-четыре сантиметра ниже пупка. Или по белой линии, между пупком и лобком. Прокалывать будем медленно, аккуратно. Как только попали в брюшную полость – чувствуется провал, сопротивление исчезает. Вынимаем стилет, оставляем троакар. Через троакар выходит жидкость. Подключаем систему, собираем жидкость в ёмкость. За раз мы с тобой откачиваем не больше пяти-шести литров, чтобы не было резкого падения давления. Понял?

– Понял, – кивнул тот. – Тогда приступаем.

Он взял троакар.

– Точка прокола здесь, – показал я пальцем на кожу. – Три сантиметра ниже пупка, по средней линии. Прокалывай под углом сорок пять градусов, направляя вниз и назад, к малому тазу. Медленно, вращательными движениями. Не дави сильно. Чувствуй сопротивление. Как только провалится, остановись.

Никифоров приставил троакар к коже, начал медленно нажимать, вращая инструмент. Кожа прогнулась, потом троакар вошёл внутрь. Миллиметр за миллиметром. Наконец, резкий провал.

– Мы в полости, – сказал я. – Не двигайся.

Он вынул стилет из троакара. Оттуда хлынула желтоватая асцитическая жидкость. Она полилась на салфетку, которую я подставил.

– Теперь систему для сбора жидкости, – сказал я.

Никифоров взял трубку, подсоединил её к троакару, другой конец в пластиковую ёмкость. Жидкость потекла по трубке.

– Становится легче, – подала голос до этого молчавшая Екатерина Евгеньевна.

Представляю, как ей было страшно сейчас. Ещё и наркоз не общий, а местный.

– Отлично, – кивнул я.

Мы простояли так минут двадцать. Жидкости набралось четыре с половиной литра. Живот заметно уменьшился, стал мягче.

– Достаточно на сегодня, – наконец сказал я. – Остальное откачаем завтра или послезавтра. Нельзя сразу всё убирать, может быть коллапс.

Я пережал трубку, отсоединил систему, аккуратно вынул троакар. На место прокола наложил стерильную повязку, закрепил пластырем.

– Всё, закончили, – объявил я пациентке. – Как вы?

– Намного лучше, – отозвалась она. – Спасибо вам!

Вообще её можно и в хирургию было положить, но я всё-таки решил забрать её в терапию. Мы с Никифоровым лично перевезли пациентку на другой этаж, затем я вымыл руки и вернулся в свою ординаторскую.

Так, по назначениям: Гепарин 5000 ЕД подкожно 2 раза в день. Верошпирон 100 мг утром. Фуросемид 40 мг по необходимости. Диета № 5. Контроль диуреза, веса, окружности живота.

Редкий случай оказался. Вот что бывает, если бесконтрольно принимать оральные контрацептивы.

Я сделал обход своих пациентов в отделении и решил подняться в хирургию, чтобы узнать, как там Воронова. Уточнил у медсестры, в какой она палате, и сразу пошёл к ней. Женщина ещё не спала.

– Анна Фёдоровна, как вы? – обратился я к ней.

– Ой, доктор! – обрадовалась она. – Хорошо, правда! Гораздо лучше. Сегодня Галя мне звонила, трубку Стёпушке передавала. Ждёт меня! Спасибо вам большое, коль не вы бы – ох…

– Не за что, – улыбнулся я. – Поправляйтесь скорее и возвращайтесь к Стёпушке.

Она серьёзно кивнула. Я вышел из палаты и пошёл было к себе, но меня привлёк шум из ординаторской.

– А я тебе говорю, задолбал! – услышал я громкий голос Никифорова. – Сколько ещё это продолжится?

– Сколько надо, – так, а это, похоже, Горшков. – И ты ничего с этим не сделаешь!

– Я всё могу рассказать Агапову! – выпалил Тоха. – Он вообще-то нормальным оказался, и мы с ним хорошо общаемся.

– Только попробуй, – прорычал Максим Игоревич.

Интересные дела. И что это снова от меня скрывают?

Глава 13

Я мог бы уйти, сделать вид, что ничего не слышал. Промолчать, не подслушивать. Хотя я и не подслушивал.

Кого пытаюсь обмануть, себя? В жизни не уйду, здесь обсуждается что-то интересное.

– Так, так, так, – я распахнул дверь в ординаторскую хирургов. – Я тоже считаю, что надо всё рассказать Агапову. Тем более Агапов, на ваше счастье, сам к вам пришёл.

– На говно и мухи слетаются, – процедил Горшков.

– Ну что же вы так о себе, «говно», – хмыкнул я. – Давайте хотя бы вареньем назовитесь.

Максим Игоревич тут же сжал кулаки. Как же просто его вывести, хе-хе.

– Итак, что ты можешь рассказать Агапову? – с нажимом спросил я у Никифорова.

Он потупил взгляд, явно не спешил отвечать.

– Это не ваше дело, – тут же заявил Горшков. – Вообще на каком основании вы вваливаетесь в ординаторскую хирургов? Это не ваша ординаторская!

– И не ваша, – парировал я. – Насколько мне известно, у реаниматологов своя комната отдыха. Так что вы тоже здесь на птичьих правах. А я очень не люблю повторять один вопрос много раз. О чём вы говорили?

– Максим Игоревич просто… – начал было Тоха.

– Заткнись! – гаркнул на него реаниматолог. – Подумай десять раз, прежде чем что-то ему сказать. Сильно пожалеешь.

Во взгляде у Никифорова мелькнула растерянность, которая тут же сменилась решимостью. Он выпрямился, твёрдо посмотрел на меня.

– А знаете что, мне плевать, – заявил он. – Я ворую лекарства из больницы. Да, Саня, я и тебе предлагал эту схему. С тобой это было бы законнее.

Помню, он предлагал списывать наркотические обезболивающие в качестве паллиативной помощи и перепродавать их. Тогда я пригрозил ему, что всё расскажу начальству. И он тут же заявил, что просто пошутил.

– Как ты это проворачиваешь и при чём тут я? – спросил я.

– Это… Там нужен терапевт. И мы пишем тебя, – выпалил Тоха. – То есть я уже перестал. Как бы Максим Игоревич теперь. Но он продолжает вписывать тебя. И заставляет меня это и дальше делать!

– Какой же ты урод! – процедил Максим Игоревич.

Итак, они воруют из больницы препараты и, видимо, перепродают их. И всё это дело как-то подписывают моей фамилией без моего ведома. Горшков явно просто потом хотел ещё и меня подставить дополнительно. Вишенка на торте – увольнение Агапова. Вот гад!

Повезло, что хоть у одного из этой парочки всё-таки нашлась совесть и он рассказал. А ведь не проходи я мимо ординаторской, так бы и жил в неведении.

– Значит, вы организовали эту схему? – серьёзно спросил я у реаниматолога.

Тот скрестил руки перед грудью.

– Я ничего не организовывал, – отчеканил он. – Этот недоразвитый всё выдумал. Сам решил наворовать, сам решил продавать.

– Ты врёшь! – воскликнул Никифоров и повернулся ко мне. – Саня, честное слово, это он! Я правда хотел уже перестать, ты оказался… нормальным. Но он сказал, что тогда всё станет известно начальству.

– Ведь ты редкостный идиот, – хмыкнул Горшков. – Всю грязную работу выполнял ты. Воровал ты. В журналах писал ты. Подписи везде твои. А я чистенький, моё имя нигде не мелькает.

Никифоров побледнел. Я же стоял и думал, сколько же, интересно, ещё в нашей больнице разных коррупционных схем. И это маленькая больница Аткарска! А что же творится в больницах крупных городов этого мира!

– Ты же говорил мне… – начал было Тоха.

– Ничего я не говорил, – отрезал Горшков. – Ты вляпался в дерьмо по самые уши, хирург.

Я смотрел на них, обдумывая ситуацию. Верил я Никифорову. Сам он бы до таких схем не додумался, значит, его втянул Горшков. Который мечтал о безбедной жизни, работая в клинике моего дяди, а в итоге оказался в Аткарске.

Но Горшков ошибается, думая, что он всё продумал.

– Максим Игоревич, – протянул я. – И вы правда думаете, что нет доказательств вашей причастности?

Горшков самоуверенно усмехнулся.

– Абсолютно, – заявил он. – Я чист, все следы ведут к этому полудурку.

– Но ведь сбываете препараты уже вы, – заметил я. – Насколько я понял, Антон отвечает только за их кражу. Потом они полностью в вашем распоряжении.

Реаниматолог напрягся.

– И что? – спросил он.

– Город у нас маленький, – заметил я. – И в ваших контактах наверняка найдутся покупатели. Переписки. Звонки. Да и сами они легко сдадут поставщика, если полиция прижмёт. А в полиции у меня есть пара хороших знакомых.

Вообще-то один, но не будем сейчас об этом.

– Полиции нет до этого дела! – воскликнул Горшков.

– Вообще-то есть, – ответил я. – У них имеются планы на раскрытие преступлений такого типа. И тут я преподношу им раскрытое дело на блюдечке. Так что они с радостью меня послушают и запросят список звонков у вашего оператора. Да, вы можете сесть оба. Только вы будете сидеть куда дольше Никифорова.

Максим Игоревич сжал кулаки и замолчал.

– В общем, или вы завтра же обо всём рассказываете Савчук и она решает, что с вами делать, – сказал я. – Или я всё расскажу полиции. Решайте сами.

Жаль Елизавету Михайловну, на неё сваливается слишком многое. Однако надо решать подобные проблемы. Из-за этого реаниматолога по-настоящему нуждающимся могло не хватать препаратов!

Горшков смотрел на меня с ненавистью.

– Вы… – начал он.

– Я что? – спокойно спросил я. – Предлагаю вам спасти свою шкуру. Или вы хотите, чтобы полиция всё раскопала сама? Тогда вам светит реальный срок. Лет пять-семь. Выбирайте.

Он сжал кулаки сильнее, до побелевших костяшек. Сделал шаг ко мне.

– Как же ты меня достал! – прорычал он. – Просто точная копия своего дяди.

– Да я к вам тоже любви не питаю, – парировал я. – Ещё раз повторяю, выбирайте. Или вы сами идёте к Савчук, или я сам иду в полицию.

Этого варианта я хотел избежать, потому что закончится он плохо. Однако если Максим Игоревич будет упрямиться, тогда придётся.

– Вам понятно? – с нажимом спросил я.

– Понятно, – процедил тот. – Понятно.

Он развернулся и вышел из ординаторской. Что ж, посмотрим, сдержит ли он своё слово. Если нет – придётся действовать жёстко. Я эту подставу просто так не оставлю.

Развернулся к Никифорову. Тот стоял весь бледный от страха.

– Как давно вы этим промышляете? – спросил я.

– Пару месяцев. Я сначала тебе напрямую предложил. А потом он предложил по-другому, – ответил Тоха. – Сань, я…

– Почему я? – спросил я.

Никифоров опустил взгляд вниз.

– Максим Игоревич предложил, – ответил он. – Я изначально на тебя очень злился. Ты резко изменился тогда, стал правильным, принципиальным, уверенным в себе. Казалось, что всё у тебя получается. На твоём фоне я был жалким. И он предложил это сделать, я согласился, не думая. А потом ты стал всё больше мне помогать. Мне каждый раз было стыдно, но Горшков говорил, что если что – я пойду ко дну один.

Он по-прежнему избегал смотреть мне в глаза. Ещё бы, представляю, как ему стыдно.

– Горшков почти наверняка завтра же всё расскажет Савчук, – сказал я. – Но тебе нужно сделать то же самое. Иначе он всё равно заляпает тебя грязью сильнее, чем было на самом деле.

– Я и так собирался, – кивнул Тоха. – Не хотел этого больше, правда. И сам желал всё рассказать, не по-людски мы поступали…

Мы немного помолчали. Ну, хотя бы радует, что Никифоров смог сделать выводы из произошедшего.

– А что меня ждёт? – спросил он.

Хороший вопрос. Я и сам не знал, как решит эту ситуацию Савчук. По-хорошему – уголовное дело, увольнение, разбирательство. Но учитывая вечный дефицит кадров – даже не знаю.

– Не могу сказать, – ответил я. – В любом случае надо было думать головой.

Я собрался уходить, но Никифоров меня остановил.

– Сань, прости меня! – воскликнул он. – За всё! Я знаю, что вёл себя отвратительно. Использовал тебя в поездках в Саратов. Предлагал тебе эту схему. Был плохим человеком. Плохим врачом. Плохим другом.

Я посмотрел на него. Он стоял, опустив голову, руки сжаты в кулаки. Искренне раскаивался.

Он не плохой, а просто слабый человек. Но сейчас хотя бы признаёт это.

– Тоха, слова – это просто слова, – ответил я. – Извинения – это хорошо. Но важнее поступки. Пока я не могу тебе доверять. После произошедшего я не могу назвать тебя другом. Покажи мне, что тебе жаль. Измени свою жизнь. Стань лучше. Лучшим человеком. Лучшим врачом. Тогда я поверю, что твои извинения искренние.

– Я постараюсь, – твёрдо ответил он. – Правда.

– Посмотрим, – кивнул я. – Отдыхай, завтра будет тяжёлый день.

Я вернулся к себе в ординаторскую, вновь засел за документацию. В голове крутился этот случай. Очередное воровство в больнице, сколько ж можно!

И Горшков, который хотел таким образом подставить меня. Всё-то я ему покоя не даю.

Минут через пятнадцать одну за другой я провёл две консультации в «СберЗдоровье». Случаи там были простые, справился довольно быстро.

Затем успел даже включить чайник, и меня снова позвали в приёмное отделение. На кушетке снова сидела женщина тридцати пяти лет, бледная, с румянцем на щеках. Держалась она за поясницу и ёжилась от холода. Явно температура.

– Частое мочеиспускание, боли в пояснице, температура тридцать восемь и три, – отчиталась всё та же фельдшер. – Думаю, пиелонефрит. Привезли сюда, потому что это терапевтическое.

– Понял, – кивнул я. – Спасибо.

Она, как обычно, молча закончила заполнять бумаги и ушла. Потрясающая женщина, ни одного лишнего слова. Я же подошёл к пациентке.

– Меня зовут Александр Александрович, – представился я. – А вы?

– Комарова Евгения Львовна, – ответила та. – Доктор, мне ужасно плохо.

– Расскажите, что вас беспокоит, – кивнул я.

Евгения Львовна поморщилась и кивнула.

– Три дня назад началось, – начала она. – Сначала просто часто бегала в туалет. Каждые десять минут. И жжение было, когда, ну, в туалет ходила. Думала, цистит, стала пить клюквенный морс, брусничный лист. Но не помогло. Вчера поднялась температура. Тридцать восемь с чем-то была. Появились боли в пояснице. Справа. Ныло сильно. Ну, я мазью натирала, вроде ничего. А вот ночью совсем невмоготу стало. Температура под сорок, знобит, тошнит. И боли такие, что не могу нормально стоять.

И снова пациент, который терпел дома до последнего, чтобы ночью приехать на скорой.

– Моча обычная? – спросил я. – Цвет, примеси?

– Запах был странноватый, – призналась пациентка. – Гнилостный словно.

– Хронические заболевания есть? – продолжил я. – Почки не беспокоили раньше?

– Нет, – покачала она головой. – Никогда такого не было.

– А переохлаждения?

– Это было, – призналась она. – Март, хочется весны уже… Надела пальто позавчера, и ветер как раз был.

Всё понятно. Вероятно, изначально начинался цистит, который вскоре перешёл в пиелонефрит. Я начал осмотр.

Температура уже была тридцать восемь и восемь. Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс сто, учащённый.

Пропальпировал живот: мягкий, безболезненный. Печень и селезёнка не увеличены. Хорошо.

Потом проверил симптом Пастернацкого – поколачивание по пояснице. Пациентка отреагировала резким вскриком справа.

– Больно? – спросил я.

– Очень, – поморщилась она.

Значит, поражена правая почка. Не двусторонний.

– Евгения Львовна, у вас острый пиелонефрит, – объявил я. – Воспаление почки. Нужна госпитализация в терапевтическое отделение и лечение. Хорошо?

– Конечно, – кивнула она. – Только в туалет снова очень хочется. Можно?

– До палаты не дотерпите? – пробурчала Козлова.

Я бросил на неё строгий взгляд, она прикусила язык.

– В конце коридора направо, – сказал я пациентке, – сходите.

Сам принялся заполнять направление. А через минуту из туалета раздался истошный женский крик.

Я подорвался и побежал туда. Козлова – за мной.

– Доктор, у меня, у меня… – пациентка была испугана. – Вот!

Она указала пальцем на унитаз. В котором была синяя моча.

Ярко-синяя. Насыщенного голубого цвета. Как будто кто-то налил туда краску или чернила.

– Это что, ёк-мокарёк⁈ – испугалась Козлова.

– Я умираю, – паниковала Евгения Львовна. – Я точно умираю!

Ярко-синий цвет. Что может его дать? Метиленовый синий – но пациентка вряд ли его принимала. Амитриптилин – антидепрессант. Индикан при кишечной непроходимости. Но таких симптомов у неё не было.