Текст книги "Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма (СИ)"

Автор книги: Виктор Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

А она понятия не имела, где живёт Варвара Соколова, есть ли у неё семья и что именно случилось с ней до того момента, когда Марина открыла глаза за этим столом. На миг стало по-настоящему страшно – без театральности, как от простого понимания: здесь не существовало ни одного человека, которому можно было сказать правду. Даже если кто-нибудь поверил бы, неизвестно, стало бы от этого лучше. Она посмотрела на дверь. Арсеньев велел ничего не переносить. Осматривать не запрещал. Марина придвинула к себе рабочие бумаги.

Если ей предстояло жить жизнью Варвары хотя бы ближайшие несколько часов, придётся узнать об этой женщине всё, что можно. Она начала с очевидного. В верхнем ящике лежали чистые бланки, несколько заточенных карандашей, моток тонкой бечёвки, коробочка с перьями и небольшой складной нож для бумаги. Всё было разложено аккуратно, почти педантично. Это соответствовало словам Жарова. Варвара любила порядок. Во втором ящике Марина обнаружила несколько квитанций, старые телеграфные формы и конверт без адреса. Внутри оказался лист с перечнем хозяйственных расходов: свечи, бумага, починка башмаков, плата за комнату. Полезно. Варвара, вероятно, снимала жильё.

Но адреса не было. Марина положила всё точно так, как нашла. Третий ящик выдвинулся тяжелее остальных. Она потянула сильнее и заметила на боковой стороне светлую полосу. Дерево там было истёрто заметнее, чем вокруг. Ящик открывали часто. Или не просто открывали. Марина выдвинула его до конца. Внутри лежали старые журнальные листы, два конверта, катушка ниток и маленькое зеркало. Она взяла зеркало. Из него смотрела незнакомая женщина. Марина уже знала, что увидит чужое лицо, но знание не помогло.

Женщине было действительно около тридцати. Тёмные волосы собраны строго и без украшений. Лицо скорее выразительное, чем красивое, с прямыми бровями и слишком серьёзным взглядом. Марина коснулась щеки. Отражение повторило движение. Она сразу убрала зеркало. Позже. Когда-нибудь позже она позволит себе понять, что потеряла собственное лицо. Сейчас нельзя. Марина снова осмотрела ящик. Конверты оказались пустыми. На одном был плохо стёртый карандашный след, но разобрать слова не получилось. Она провела пальцами по внутреннему краю. Ничего. По дну. Тоже. Потом попробовала вынуть ящик полностью.

Он сопротивлялся, зацепившись задней стенкой, но после второго движения вышел. На полу под столом было пыльно. Марина поставила ящик на колени и осмотрела его снаружи. Сначала не увидела ничего. Потом свет из окна упал под другим углом. На внутренней стороне передней стенки проступили царапины. Она наклонилась ближе. Это были не случайные следы. Буквы. Кто-то царапал дерево острым предметом медленно и с усилием, причём так, чтобы надпись невозможно было увидеть, пока ящик находится на месте. Марина повернула его к окну. Прочла.

И почувствовала, как недавний разговор с Дмитрием Арсеньевым мгновенно изменился в памяти. Его спокойное появление. Точная последовательность вопросов. То, как он заметил каждую её оговорку. Отказ сообщать, что именно собирается проверять. Его фраза о том, что сегодня не стоит слишком уверенно что-либо предполагать. До этой минуты Арсеньев был опасным человеком по вполне понятной причине: он расследовал дело, в котором все дороги пока вели к Варваре. Теперь возникла другая причина. Марина ещё раз прочла надпись.

Она не имела права считать её доказательством. Не знала, когда она появилась, в каком состоянии находилась настоящая Варвара, кого именно опасалась и что произошло между ней и жандармом до сегодняшнего утра. Предупреждение могло оказаться ошибкой, недоразумением или даже намеренной попыткой направить будущего читателя этих слов по ложному следу. Но одно Марина понимала совершенно точно. Настоящая Варвара Александровна Соколова не случайно спрятала предупреждение там, где его мог увидеть только человек, тщательно обыскавший собственный рабочий стол. И написала она всего три слова:

НЕ ВЕРЬ АРСЕНЬЕВУ.

Марина медленно вернула ящик на место, стараясь не оставить ни одного нового следа, и впервые с момента их знакомства подумала не о том, как убедить Дмитрия Сергеевича в своей невиновности, а о том, что прежде ей придётся выяснить, почему женщина, чью жизнь она теперь занимала, боялась именно того человека, который должен был докопаться до правды.

Глава 2
Господин жандарм, вы мне не нравитесь

Марина не стала рассказывать Арсеньеву о надписи. Решение пришло без внутреннего спора и оказалось, пожалуй, первым по-настоящему простым решением за это невозможное утро. Три слова, выцарапанные на внутренней стенке ящика, ничего не доказывали. Она не знала, когда Варвара оставила их, что именно произошло между ней и Дмитрием Сергеевичем и означало ли предупреждение то, что первым приходило в голову. Но существовало одно обстоятельство, которое Марина не собиралась игнорировать: настоящая хозяйка этого тела спрятала фразу так, чтобы случайный человек её не увидел.

Если Варвара хотела предупредить саму себя, значит, боялась забыть. Если оставляла сообщение кому-то другому – предполагала, что с ней может что-то произойти. Оба варианта Марине не нравились. Она вернула ящик на место, проверила, не изменилось ли его положение, и лишь затем отодвинулась от стола. За дверью кипела станционная жизнь. Кто-то громко требовал носильщика, где-то звякнул металл, затем послышался протяжный свист. Мир продолжал жить так, словно ничего невозможного не случилось. Для остальных людей было обычное сентябрьское утро 1899 года. Поезда приходили и уходили, бумаги требовали подписей, начальство сердилось на подчинённых.

Только Марина Воронцова внезапно перестала существовать для всех, кроме самой себя. Эта мысль оказалась хуже, чем первая паника. Она поднялась и подошла к окну. За мутноватым стеклом тянулась платформа. Мужчины в фуражках переносили ящики, две женщины в длинных платьях стояли возле багажа, придерживая юбки от ветра, мальчишка с кипой газет пробирался между пассажирами. Чуть дальше темнел локомотив, выпуская клубы пара. Никаких автомобилей на стоянке. Никаких проводов современных линий. Никаких знакомых вывесок. Марина машинально поискала глазами хоть одну деталь, которая позволила бы сказать себе: декорация. Не нашла.

– Варя!

Она обернулась слишком резко. В дверном проёме стояла молодая женщина в тёмно-синем платье и небольшой шляпке, которую она, кажется, даже не успела как следует закрепить. Несколько светлых прядей выбились из причёски; щёки раскраснелись, словно она бежала по платформе. Марина едва успела отметить всё это, когда незнакомка пересекла комнату и обняла её без всякой осторожности и формальности – крепко, обеими руками. Марина застыла.

– Господи, Варя…

Женщина отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, потом снова притянула к себе и прошептала возле самого уха:

– Я думала, ты уже мертва.

Внутри всё похолодело. Она не ответила сразу. Женщина тоже поняла, что сказала слишком много. Отпустила её и быстро посмотрела на открытую дверь.

– Здесь можно говорить?

– Зависит от того, о чём.

– Варя, не начинай.

Тон был настолько знакомым, почти домашним, что Марина поняла: это не просто сослуживица. Она подошла к двери и прикрыла её, но не стала запирать.

– Теперь можно осторожнее.

Незнакомка уставилась на неё.

– Ты странная.

– Сегодня мне это уже говорили.

– Павел Елисеевич носится по станции как человек, которому сообщили о конце света. Жандармы приехали. Жаров сказал, что тебя допрашивают. А ты стоишь здесь и шутишь.

– Я не шучу.

Это заставило женщину присмотреться внимательнее.

– Варя, что случилось?

Вот теперь Марине понадобилась каждая секунда опыта, который когда-то помогал разговаривать с сотрудниками, скрывающими собственные ошибки. Самое опасное в подобных беседах – задавать вопрос слишком прямо. Люди замечают неестественный интерес гораздо быстрее, чем кажется.

– Лучше расскажи, что слышала ты.

– О вагоне?

– Для начала.

Женщина нервно провела ладонью по юбке.

– Только слухи. Ночью пришло какое-то распоряжение, потом состав отправили не туда, утром поднялся переполох. Говорят, вагон был особый.

– Это я уже знаю.

– Тогда чего ты спрашиваешь?

– Хочу понять, сколько известно остальным.

– Жандармы велели всем молчать.

– И потому вся станция уже всё обсуждает?

Женщина невольно улыбнулась.

– Вот теперь узнаю тебя.

Марина запомнила. Варвара, видимо, тоже любила замечать очевидные противоречия.

– Ты сказала, что думала, будто я уже мертва. Почему?

Улыбка исчезла.

– Ты серьёзно, Варя? После вчерашнего?

– Более чем. Рассказывай.

Марина выдержала её взгляд. И снова это проклятое вчера. Ей хотелось вытянуть из собеседницы всё одним вопросом, но слишком прямое незнание собственной жизни могло оказаться опаснее жандармского допроса.

– После вчерашнего многое изменилось.

– Вижу.

– Поэтому расскажи, что именно заставило тебя так подумать.

Женщина отступила к столу.

– Ты обещала прийти ко мне утром.

– И не пришла.

– Не только это.

Она замолчала. Марина ждала: иногда лучший вопрос – отсутствие вопроса. Незнакомка теребила край перчатки, затем резко спросила:

– Они что-нибудь нашли?

– Кто?

– Жандармы.

– Смотря что должны были найти.

– Варя!

– Я не знаю, что именно тебе известно. А сейчас мне очень не хочется произнести вслух лишнее.

Это сработало. Женщина сразу понизила голос.

– Хорошо. Тогда я ничего не знаю.

– Прекрасное начало.

– Не издевайся. Ты сама велела мне именно так отвечать, если кто-нибудь спросит.

Внутри всё подобралось. Настоящая Варвара готовилась к чему-то заранее.

– Когда я это сказала?

– Позавчера.

– Где?

– У меня.

Собеседница нахмурилась.

– Ты действительно ничего не помнишь?

Тот же вопрос, который уже задавал Павел Елисеевич. Марина медленно села.

– Ночь была тяжёлая. Голова сейчас занята совсем другим. Помоги мне восстановить последовательность.

Женщина тревожно смотрела на неё, но кивнула.

– Ты пришла поздно. Примерно в половине десятого. Даже шляпу не сняла. Сказала, что ненадолго.

– О чём мы говорили?

– Сначала ни о чём. Ты ходила по комнате и всё спрашивала, не замечала ли я возле почты одного мужчину.

– Какого?

– Ты не сказала.

Плохо. И одновременно очень хорошо: меньше риск выдать незнание.

– А потом?

– Потом достала свои бумажки.

– Какие именно?

– Господи, Варя, твои бесконечные номера.

Марина подняла взгляд.

– Какие номера?

Женщина раздражённо выдохнула.

– Телеграмм. Ты уже недели две с ними возишься.

Вот оно.

– Я записывала номера телеграмм?

– Переписывала. На отдельные листки. Иногда целыми вечерами.

– Каких именно?

– Откуда мне знать? Ты не показывала.

На секунду разговор прервался: за стеной отозвался телеграф, и металлический стук заставил обоих сбавить темп.

– Но что-то говорила.

– Говорила, что они повторяются.

– Что повторяется?

– Не знаю.

Собеседница развела руками.

– Я спрашивала. Ты отвечала: «Пока не уверена». Потом снова считала свои цифры. Однажды вообще пришла ко мне за старой газетой, потому что тебе понадобилась дата какого-то объявления.

Марина чувствовала, как отдельные кусочки начинали выстраиваться в неясный, но уже тревожный рисунок.

– Сколько это продолжалось?

– Недели две. Может, чуть дольше.

– А вчера?

– Вчера ты была напугана.

– Чем?

– Если бы я знала, не спрашивала бы сейчас тебя.

Женщина подошла ближе.

– Ты несколько раз выглядывала в окно. Потом спросила, можно ли переночевать у меня, но почти сразу передумала. Сказала, что должна выйти на смену, иначе кто-то поймёт, что ты догадалась.

Марина не пошевелилась.

– Именно так и сказала?

– Почти.

– Постарайся вспомнить точно.

– Варя, я не протокол составляла.

– Мне сейчас важны слова.

Незнакомка нахмурилась, задумалась.

– Ты сказала… «Если я не приду, он поймёт, что я увидела». Кажется, так.

Марина запомнила одну деталь: Софья сказала «он», не «они».

– Ты не спросила, кто?

– Спросила. Ты сказала, что пока не можешь назвать имя.

– Почему?

– Потому что можешь ошибаться.

Это звучало так знакомо, что Марина на мгновение ощутила странное родство с женщиной, чьё лицо теперь видела в зеркале. Не обвинять без доказательств. Наблюдать. Проверять. Похоже, настоящая Варвара была гораздо интереснее, чем можно было предположить по аккуратным ящикам рабочего стола.

– Как тебя зовут? – едва не спросила Марина и вовремя остановилась.

Нужно было получить имя иначе. Она посмотрела на собеседницу с лёгким упрёком.

– И ты после всего этого решила просто прийти сюда?

– А что мне было делать?

– Например, выполнить то, о чём я просила.

– Я выполнила.

– Уверена?

– Софья Лебедева никому ничего не сказала.

Марина едва удержалась от облегчения. Софья.

– Совсем никому, Софья?

– Даже Алексею.

– Жарову?

– А какому ещё Алексею?

Слишком быстро. Марина заметила, как Софья отвела глаза. Интересно.

– Понятно.

– Что именно?

– Что Алексею ты не сказала. А теперь объяснишь, что происходит?

– Пока нет. И теперь у меня для этого гораздо больше причин.

Софья молча смотрела на неё, словно пыталась решить, верит ли услышанному.

– Они подозревают тебя? В исчезновении вагона?

– Похоже на то. В журнале есть запись.

– Какая?

– Такая, которую считают моей.

Софья побледнела.

– А она твоя?

Марина подумала о почерке. О странном порядке строк. О выцарапанном предупреждении.

– Не знаю.

– Как можно не знать, писала ты или нет?

– Иногда правильный вопрос не в том, кто держал перо.

– А в чём?

Она перевела взгляд на неё.

– Зачем его заставили держать.

Софья медленно села на свободный стул.

– Варя, мне это совсем не нравится.

– Мне тоже.

– Ты ведь не сделала ничего дурного?

Вопрос прозвучал не как обвинение. Скорее как просьба. Марина неожиданно почувствовала к этой незнакомой девушке благодарность. Софья боялась, но всё-таки пришла.

– Я не знаю всего, что делала Вар… – Она вовремя остановилась. – Что делала последние недели. Но вагон я не крала.

Софья нахмурилась. Марина внутренне прокляла собственную оговорку.

– Ты сейчас хотела сказать о себе в третьем лице?

– Хотела сказать «Варвара Александровна», потому что слишком много слышала сегодня это имя от мужчин в форме.

– Ты и правда странная.

– Придётся потерпеть.

Софья подалась ближе.

– Может, тебе уйти?

– Куда?

– Ко мне.

– Арсеньев запретил покидать станцию.

При имени жандарма Софья заметно напряглась. Марина это увидела.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– Тогда почему так посмотрела?

– Как?

Пауза вышла длиннее прежних, словно оба одновременно проверяли, не сказано ли уже лишнего.

– Софья.

– Никак.

– Ты ужасно врёшь.

– А ты сегодня ужасно всё замечаешь.

Впервые раздражение стало сильнее осторожности.

– Мне сказали не доверять Арсеньеву.

Слова почти сорвались с языка, но Марина остановила себя. Слишком рано: надпись пока останется при ней.

– Что ты о нём слышала? – спросила она вместо этого.

– Только то, что приехал утром.

– От кого?

– От Алексея.

Опять Жаров.

– Алексей много знает.

– Он работает здесь.

– Я тоже.

Софья посмотрела на неё странно.

– Раньше тебя это не беспокоило.

Она подошла слишком близко к опасной границе.

– Раньше у меня не пропадал государственный вагон.

Этого объяснения оказалось достаточно. В коридоре послышались мужские голоса. Софья резко поднялась.

– Мне лучше уйти.

– Подожди.

Марина взяла её за руку.

– Если вспомнишь что-нибудь о тех номерах, особенно конкретные цифры, никому не говори.

– Даже тебе?

– Мне скажешь лично.

– А Арсеньеву?

Марина отпустила её.

– Особенно не ему.

Софья широко раскрыла глаза.

– Варя…

Дверь открылась. На пороге стоял Дмитрий Сергеевич. Он перевёл взгляд с Марины на Софью, потом на их руки, которые только что разомкнулись.

– Надеюсь, я не помешал.

– Безусловно помешали, – ответила Марина.

Софья кашлянула, пряча улыбку. Арсеньев снял перчатки.

– Тогда рад, что не опоздал.

– Господин штабс-ротмистр…

Софья торопливо присела в приветствии.

– Софья Андреевна Лебедева, – сказал он.

Неприятно кольнуло под рёбрами. Он уже знал, кто она.

– Вы знакомы? – спросила она.

– Пока нет.

– Но имя знаете.

– Я стараюсь знать имена людей, которые могут оказаться полезны расследованию.

Софья заметно побледнела.

– Мне нужно идти.

Арсеньев отступил в сторону.

– Не задерживаю.

Когда девушка проходила мимо, он добавил:

– Пока.

Софья чуть не сбилась с шага. Дверь закрылась. Она взглянула на Дмитрия.

– Вы специально это сделали.

– Что именно?

– Напугали её.

– Она испугалась раньше, чем я успел что-нибудь сделать.

– Значит, вы довольны.

– Наоборот. Испуганные люди обычно вспоминают хуже.

Он положил на стол тонкую папку. Марина невольно посмотрела на неё. Арсеньев заметил. Разумеется, заметил.

– Вы быстро нашли себе собеседницу.

– Она сама пришла.

– И что рассказала?

– Вы ведь знаете её имя. Наверняка скоро узнаете и всё остальное.

– Я предпочитаю услышать от вас.

Марина откинулась на спинку стула.

– Второй допрос?

– Беседа.

– Первый тоже назывался беседой?

– Первый вы устроили мне сами.

– Тогда я рада, что вы оценили инициативу.

Он сел напротив.

– Софья Андреевна ваша близкая подруга.

Это прозвучало утверждением.

– Похоже на то.

– Похоже?

Марина мысленно выругалась. Опять. Арсеньев чуть сузил глаза.

– Интересное слово для человека, который дружит с ней почти семь лет.

Вот ловушка и захлопнулась. Семь лет. Марина заставила себя не отводить взгляд.

– Я имела в виду, что по её сегодняшнему поведению это особенно заметно.

– Вы часто оцениваете семилетнюю дружбу по одному утру?

– Только когда это утро начинается с пропавшего вагона и жандармов.

– Удобное утро. Им можно объяснить почти всё.

– Хотите попробовать?

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие от поединка.

– Возможно.

Он открыл папку.

– Три дня назад вы поссорились с Софьей Андреевной.

Марина ничего не сказала.

– Не спросите почему?

– Вы всё равно расскажете.

– Уверены?

– Иначе вы не стали бы упоминать ссору.

Он положил перед собой лист.

– По словам хозяйки дома, где живёт госпожа Лебедева, вы ушли от неё около одиннадцати вечера в крайне дурном расположении духа.

Марина вспомнила рассказ Софьи. Позавчера она приходила поздно. Значит, речь о другом вечере.

– И?

– О чём вы спорили?

Марина выбрала самый безопасный путь.

– Спросите Софью.

– Спрашиваю вас.

– А я предлагаю сравнить ответы независимо друг от друга. Разве для расследования это не полезнее?

Арсеньев выдержал её взгляд.

– Полезнее. Но мне хотелось посмотреть, что вы ответите.

– Посмотрели. И как?

Арсеньев чуть помедлил, будто ответ действительно требовал оценки.

– Пока не решил.

Марина сложила руки на столе.

– Господин жандарм, вы мне не нравитесь.

Дмитрий слегка приподнял бровь.

– Это должно меня огорчить?

– Нет. Я решила предупредить, чтобы вы не тратили силы на обаяние.

– Благодарю. Я как раз собирался начать.

Она неожиданно рассмеялась. Совсем коротко, но искренне. И тут же пожалела: слишком легко для женщины, которую подозревают в серьёзном преступлении. Однако Арсеньев не воспользовался этим. Он просто перевернул страницу.

– Софья Андреевна рассказывала вам что-нибудь о человеке по фамилии Гущин?

Марина понятия не имела, кто это.

– А должна была?

– Вот именно это я и хочу выяснить.

– Тогда задавайте вопросы точнее.

– Вы знакомы с Петром Николаевичем Гущиным?

Тянуть нельзя.

– Имя мне знакомо.

Это был почти честный ответ: теперь действительно знакомо.

– Откуда?

– Сейчас не вспомню.

– Любопытно.

– Сегодня вам всё любопытно.

– Такой день.

Она поняла, что он вернул ей её собственную фразу. Арсеньев продолжил:

– Гущин служил на соседней станции. Две недели назад его перевели.

– И какое это имеет отношение ко мне?

– Он утверждает, что вы трижды запрашивали номера коммерческих телеграмм, проходивших через его участок.

Внутри всё замерло, хотя внешне она не пошевелилась. Вот подтверждение слов Софьи.

– Что в этом незаконного?

– Я не сказал, что незаконного.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Потому что эти запросы не относились к вашим служебным обязанностям.

– Может быть, я заметила ошибку.

– Какую?

– Если бы знала, не сказала бы «может быть».

Он медленно закрыл папку.

– Вы очень старательно не отвечаете на вопросы.

– А вы очень старательно задаёте те, на которые у меня пока нет безопасного ответа.

– Безопасного?

Снова лишнее.

– Точного.

– Вы сказали «безопасного».

– Значит, оговорилась.

– Сегодня у вас много оговорок.

– А у вас много свободного времени, если вы каждую храните в памяти.

– Не так много, как хотелось бы.

Он открыл папку снова. При движении из неё чуть выдвинулся другой лист, и Марина успела увидеть лишь часть: столбцы, короткие строки, цифры – много цифр – и двенадцать пронумерованных записей. Она не собиралась разглядывать, но профессиональная привычка сработала раньше приличий: глаз автоматически выхватил повторяющуюся структуру.

317 – 19 – 325.

204 – 6 – 212.

491 – 3 – 499.

Арсеньев заметил направление её взгляда и спокойно задвинул лист обратно. Слишком поздно.

– Что это?

– Не относится к вашему допросу.

– Тогда зачем принесли?

– Я много чего ношу с собой.

– Двенадцать телеграмм?

Его короткая пауза подтвердила догадку.

– Вы считали строки?

– Они пронумерованы.

– Вы успели увидеть номер двенадцать?

– Успела увидеть достаточно.

– Весьма впечатляюще.

Она ещё раз посмотрела на лист, прежде чем вернуть разговор к главному.

– Покажите.

– Нет. Я ещё не решил, имеют ли они отношение к вашему делу.

– Судя по тому, как быстро вы спрятали лист, решили.

– Судя по тому, как быстро вы заинтересовались, возможно, вы знаете больше, чем говорите.

Раздражение поднялось мгновенно.

– Может быть, потому, что последние две недели я сама собирала номера коммерческих телеграмм?

Теперь настала очередь Арсеньева замолчать.

– Откуда вы это знаете?

– Софья.

– Только что вы не хотели пересказывать её слова.

– Передумала.

Дмитрий перелистнул записи, и несколько мгновений в комнате слышался только шум станции.

– Очень вовремя.

– Вы хотите узнать, что она сказала, или продолжить спор о моей непоследовательности?

– И то и другое.

– Тогда сначала покажите список.

Марина не спешила отвечать; короткая пауза дала ей время отделить факт от очередного предположения.

– Нет.

– Господин жандарм, сотрудничество в вашем исполнении выглядит удивительно односторонним.

– Вы подозреваетесь в причастности к исчезновению государственного имущества.

– А возможно, именно поэтому мне было бы полезно понять, почему ещё до сегодняшней ночи я собирала те же сведения, которые теперь собираете вы.

Арсеньев смотрел на неё молча. На этот раз пауза затянулась. Марина почти физически чувствовала, как он оценивает риски. Наконец он спросил:

– Что именно сказала Лебедева?

– Что последние две недели я переписывала номера каких-то телеграмм. Говорила, что в них нечто повторяется. Вчера была напугана и сказала, что если не выйду на смену, кто-то поймёт, что я что-то увидела.

Его лицо почти не изменилось. Почти.

– Почему вы сразу не сообщили это мне?

– Потому что она рассказала мне десять минут назад.

– А до моего прихода вы собирались сообщить?

Марина подумала о надписи в ящике.

– Ещё не решила.

– Почему?

– Потому что не знаю, кому можно доверять.

Он чуть откинулся.

– Мне?

– В особенности вам.

Теперь слова прозвучали опаснее, чем она хотела. Арсеньев не улыбнулся.

– Причина?

Марина выдержала его взгляд.

– Вы ведёте дело, в котором я главный подозреваемый. Было бы глупо полностью доверять вам только потому, что у вас спокойный голос и хороший мундир.

– Вы успели оценить мундир?

– Не льстите себе.

На этот раз он всё-таки усмехнулся.

– Я постараюсь.

Он вынул тот самый лист. Но не протянул. Положил перед собой.

– Двенадцать коммерческих сообщений. Все проходили через разные станции за последние три недели. На первый взгляд между ними нет ничего общего.

Марина подалась чуть вперёд.

– Откуда они у вас?

– Пока неважно.

– Для вас всё «пока неважно».

– Это экономит время.

– Не моё.

– Вашего у нас, возможно, больше, чем у меня.

Она не стала спрашивать, что он имеет в виду. Лист находился слишком далеко, чтобы прочитать всё, но первые строки она уже видела.

317 – 19 – 325.

204 – 6 – 212.

491 – 3 – 499.

Марина на секунду закрыла глаза. Три группы, в каждой по три числа. Первое и третье разделяла одна и та же разница – восемь. Совпадение ещё можно было допустить три раза подряд, но если так устроены все двенадцать строк… Она открыла глаза.

– Покажите лист.

– Я уже ответил.

– Тогда хотя бы скажите: в каждой записи три числа?

Дмитрий ничего не сказал. Этого оказалось достаточно.

– И третье отличается от первого на восемь.

Тишина. Теперь Арсеньев смотрел на неё совсем иначе.

– Вы видели три строки меньше двух секунд.

– Наверное.

– Назовите числа.

– Триста семнадцать, девятнадцать, триста двадцать пять. Двести четыре, шесть, двести двенадцать. Четыреста девяносто один, три, четыреста девяносто девять.

Он не отрывал от неё взгляда.

– Вы утверждали, что не можете точно вспомнить события прошлой ночи.

– Память работает странно.

– Очень избирательно.

– Цифры мне запоминать проще, чем собственные перемещения по комнате.

– Почему?

Опасный вопрос. Нельзя рассказывать ему о цифровой криминалистике, системных журналах и годах работы с последовательностями.

– Привычка.

– Откуда?

– От телеграфа, вероятно.

Он явно не поверил полностью. Но спорить не стал. Марина взяла чистый лист.

– Можно?

– Что?

– Перо.

– Если вы не собираетесь переписывать признание.

– Вы будете первым, кому я его покажу.

Она записала три строки по памяти.

317 19 325

204 6 212

491 3 499

– Разница между первым и третьим числом в каждой группе одинаковая.

– Восемь.

– Вы уже заметили?

– Да.

– Тогда почему лист прячете?

На секунду разговор прервался: за стеной отозвался телеграф, и металлический стук заставил обоих сбавить темп.

– Потому что одинаковая разница ещё ничего не означает.

– Три раза подряд?

– Может быть особенностью торгового расчёта.

– В трёх разных телеграммах?

– Может.

– С разных станций?

Он не ответил, и молчание оказалось достаточно красноречивым.

– Значит, разных.

– Вы слишком быстро делаете выводы.

– А вы слишком медленно признаёте очевидное.

– Очевидное часто оказывается ловушкой.

Эта фраза заставила её вспомнить царапины на дереве.

НЕ ВЕРЬ АРСЕНЬЕВУ.

Она отвела глаза к листу.

– Хорошо. Тогда проверим.

– Что?

– Остальные строки.

– Нет. Сначала хочу понять, откуда у вас такой интерес к этим цифрам.

– А я хочу понять, почему настоящая Варвара…

Марина оборвала себя: ещё шаг – и оговорка станет слишком явной. Арсеньев медленно произнёс:

– Что вы хотели сказать?

– Почему я интересовалась ими раньше.

– Вы сказали «настоящая».

– Я сказала «настоящая причина».

– Нет.

Под рёбрами неприятно похолодело. Он слышал точно.

– Вам послышалось.

– Возможно.

Он не стал давить. Это было хуже. Арсеньев просто сделал мысленную отметку и продолжил:

– Допустим, я покажу остальные строки. Что вы будете искать?

Марина снова посмотрела на записанные числа.

– Не знаю.

– Очень убедительно.

– Если бы знала, что ищу, это было бы не расследование, а проверка ответа.

– И вы всегда так рассуждаете?

– Когда мне не мешают.

– Тогда считайте, что сегодня вам исключительно повезло.

Он развернул лист, и Марина придвинулась. Перед ней были двенадцать строк из разных телеграмм с датами, станциями и короткими пояснениями: количество ящиков, стоимость партии, сроки доставки, масса груза. Обычная коммерческая переписка – по крайней мере, так она должна была выглядеть. Марина быстро пробежала цифры глазами. Почти в каждой группе третье число было на восемь больше первого, но не во всех: в двух строках разница составляла семь, в одной – девять.

– Интересно.

– Что именно?

– Ошибки.

– Какие?

Она показала.

– Здесь семь. Здесь тоже. А здесь девять.

– Поэтому ваша теория рушится.

– Наоборот.

– Объясните.

Марина взяла карандаш.

– Если это естественные числа из торговых сообщений, нет причины ожидать одинаковую разницу вообще. Но если кто-то специально строит последовательность, абсолютная правильность выглядит слишком заметно.

– Вы полагаете, ошибки сделаны намеренно?

– Пока предполагаю.

– Удобно. Всё, что подтверждает вашу мысль, является правилом, всё, что не подтверждает, – намеренной ошибкой.

Марина подняла глаза.

– Справедливое замечание.

Он явно не ожидал согласия.

– Поэтому нужна вторая закономерность.

Она снова посмотрела на цифры. Средние числа.

Дальше – 27, 12, 19… Марина нахмурилась. Средние значения будто складывались в знакомый рисунок, но подгонять их под привычный ей алфавит было опасно: в 1899 году буквенный ряд отличался. Сначала требовалось убедиться, что сама числовая структура не случайна.

– У вас есть оригиналы первых трёх телеграмм?

– Зачем?

– Нужно проверить, не ошиблись ли вы при переписывании.

– Я не ошибся.

– Все люди ошибаются.

– Даже вы?

– Особенно я. Поэтому и проверяю.

Он встал.

– Подождите здесь.

– Куда я денусь? Вы запретили покидать станцию.

– Рад, что хоть одно моё распоряжение вы приняли близко к сердцу.

– Не привыкайте.

Дмитрий ушёл. Марина осталась одна с листом, который он неожиданно не забрал. Она перечитала числа.

19 – 6 – 3 – 6 – 18.

Последовательность выглядела слишком осмысленной, чтобы отмахнуться от неё как от случайности.

Но что делать с шестым средним числом в первых трёх телеграммах? Ноль мог быть условным разделителем. Если так, система была не детской, а практичной: сложный шифр вызывает подозрения, требует ключа и повышает риск ошибки при передаче. Торговые числа проходят через десятки рук, и никто не станет задумываться, почему в сообщении о поставке древесины указаны триста семнадцать единиц, девятнадцать ящиков и триста двадцать пять рублей общей стоимости, пока цифры выглядят правдоподобно. Особенно если каждый получатель видит лишь одну телеграмму. Смысл возникал только при сопоставлении нескольких сообщений – распределённая система.

Проснулся знакомый азарт. И тут же напомнила себе, где находится. Она не расследовала чужую атаку за безопасным монитором. Кто-то, вероятно, заметил интерес Варвары к этим сообщениям. А затем появился исчезнувший вагон и запись её рукой. Дверь открылась. Арсеньев вернулся с тремя бланками.

– Проверяйте.

Он разложил документы. Марина начала с первого. Коммерческая телеграмма о партии леса. В тексте действительно встречались числа 317, 19 и 325. Во второй – мука, 204, 6, 212. В третьей – какие-то металлические изделия, 491, 3, 499. Но на каждом бланке было ещё по одной тройке. Она выписала средние значения.

19 – 6 – 3 – 6 – 18 – 0.

Пять значимых чисел и разделитель.

19 6 3 6 18.

– Если принять номер буквы в алфавите…

Арсеньев нахмурился.

– Каком именно?

Хороший вопрос. Марина остановилась. Дореформенный алфавит отличался от того, к которому привыкла Марина, поэтому простой пересчёт букв сам по себе ничего не доказывал.