Текст книги "Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма (СИ)"

Автор книги: Виктор Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма

Глава 1
Телеграмма, которую я не отправляла

Телеграфный аппарат стучал так настойчиво, словно человек на другом конце провода знал, что Марина его не понимает, и оттого повторял одно и то же всё громче. Она открыла глаза не сразу. Сначала услышала металлическую дробь, торопливый шелест бумаги и мужские голоса за стеной, потом почувствовала под ладонью холодное дерево стола. Кто-то быстро прошёл по коридору. За дверью повысили голос, послышался тяжёлый удар, будто на пол поставили ящик, и почти одновременно с этим дверь распахнулась.

– Соколова, что вы наделали?

Мужчина на пороге был красен от волнения. Расстёгнутый форменный сюртук расходился на животе, седые бакенбарды топорщились, а в руке он сжимал лист бумаги так, словно намеревался предъявить его не человеку, а самому Господу Богу в доказательство чужой вины. Марина смотрела на него молча. Первой мыслью было не «где я?», а гораздо более практичное: он обращается ко мне. Второй – что имя названо чужое. Третьей – что всё вокруг тоже чужое. Она медленно опустила взгляд.

На ней было тёмное платье с узкими манжетами. Не костюм, в котором она вчера сидела перед двумя мониторами, разбирая журнал событий одного крайне неудачливого заказчика, а платье из плотной ткани, застёгнутое высоко под горло. Руки тоже были не её. Марина знала собственные руки слишком хорошо: длинные пальцы, тонкий белый шрам у основания большого пальца, серебряное кольцо, которое она почти никогда не снимала. Теперь пальцы были короче, кожа светлее, ногти аккуратно подстрижены, а знакомого шрама не было.

– Варвара Александровна!

Мужчина подошёл к столу. Его голос выдернул её из оцепенения. Марина заставила себя поднять глаза. Паника могла подождать. Она вообще редко приносила пользу, особенно когда сведений меньше, чем вопросов.

– Я вас слышу, – сказала она.

Собственный голос заставил её почти вздрогнуть. Он был ниже, чем она ожидала, но моложе её настоящего. Мужчина уставился на неё с такой смесью гнева и облегчения, словно до этой секунды опасался, что Соколова не только натворила нечто ужасное, но ещё и откажется это обсуждать.

– Слышите? Прекрасно. Тогда, быть может, объясните, каким образом специальный вагон, который должен был отправиться через Дубровскую, оказался направлен на северную ветвь?

Марина не ответила. Северная ветвь, специальный вагон, Соколова – пока ни одно из этих слов не складывалось во что-то полезное. Она огляделась, стараясь делать это без резких движений. Комната была небольшой. Стол, высокий деревянный стул, шкаф с папками, часы на стене, два аппарата на отдельной подставке и толстые провода, уходившие куда-то вверх. На столе стояла чернильница. Рядом лежали металлическое перо, песочница, стопка бланков и тяжёлый журнал в потёртом переплёте. Телеграф – настоящий, не музейный экспонат за стеклом и не декорация на съёмочной площадке.

У аппарата пахло нагретым металлом, бумагой и чем-то ещё – сухим, техническим, незнакомым и одновременно удивительно уместным. За мутноватым оконным стеклом двигались люди. Кто-то катил тележку. Пронзительно свистнул паровоз, и через мгновение здание едва заметно дрогнуло от прошедшего поезда. Она перевела взгляд на мужчину.

– Какой сейчас день?

Его лицо вытянулось.

– Что?

– День. Число.

– Варвара Александровна, вы изволите надо мной издеваться?

– Было бы странное время для шуток.

Он изучал её лицо дольше, чем было приятно, потом раздражённо ткнул пальцем в край стола.

– Семнадцатое сентября.

Марина проследила за его жестом. Под стеклянным пресс-папье лежал лист с напечатанной шапкой. В верхнем углу стояла дата. 17 сентября 1899 года. Она прочла её один раз. Потом второй. Цифры не изменились. Где-то внутри будто провалилась опора, на которой держалось всё привычное устройство мира. Марина почувствовала, как пальцы сами собой сильнее прижались к краю стола, и поспешно ослабила хватку. Паниковать было нельзя – по крайней мере не сейчас.

Что бы ни произошло, мужчина перед ней ожидает реакции Варвары Александровны Соколовой, а не женщины, которая ещё несколько минут назад – или вчера, или неизвестно когда – жила в двадцать первом веке.

– Вам дурно? – спросил он уже другим тоном.

– Нет.

Это была неправда. Но объяснение правды выглядело ещё хуже. Мужчина шумно выдохнул.

– Тогда объясните, ради всего святого, что произошло ночью.

Она взглянула на лист в его руке.

– Сначала объясните вы.

– Я?

– Вы пришли и обвинили меня в том, о чём я ничего не знаю. Если хотите получить внятный ответ, мне нужно понимать, в чём именно меня обвиняют.

Она говорила спокойно, хотя внутри всё ещё существовало две реальности одновременно. В одной её звали Марина Воронцова, ей было сорок два, и она знала, как выглядит экран системы мониторинга после восьми часов непрерывной работы. В другой на дворе стоял 1899 год, её называли Варварой и требовали объяснить исчезновение какого-то вагона. Мужчина моргнул.

– Ничего не знаете?

В его голосе мелькнуло то, что Марина слишком хорошо узнавала на допросах сотрудников после серьёзных инцидентов: не сочувствие, а первая отметка противоречия. Она чуть не выругала себя. Осторожнее.

– Я хочу услышать всё по порядку, – поправилась она. – Без ваших выводов.

– Моих выводов?

– Факты.

Он замолчал. Несколько секунд между ними слышался только нетерпеливый стук аппарата. Наконец мужчина подошёл к двери и прикрыл её.

– Хорошо. Факты так факты. Ночью вы дежурили здесь одна с половины первого до пяти утра. В два часа сорок минут поступило распоряжение относительно специального вагона номер восемьсот двенадцать. Вагон следовал в составе почтово-пассажирского поезда и должен был быть передан на Дубровскую ветвь. В два пятьдесят семь с нашей станции передали исправление. Согласно исправлению, вагон надлежало отцепить на следующем узле и направить северным путём.

– Кто подписал распоряжение?

– Вот этого мы пока и не знаем. Телеграмма была принята как служебная.

– А кто передал исправление?

Мужчина посмотрел на неё в упор.

– Вы.

За окном снова свистнул паровоз. Теперь звук показался Марине куда более далёким.

– На каком основании вы это утверждаете?

– Запись в журнале сделана вашей рукой. Подпись ваша. Отметка о передаче ваша. Дежурный следующей станции подтверждает получение.

– А вагон?

– Не прибыл туда, куда его направили.

– Куда он исчез?

– Если бы мы знали, Варвара Александровна, я бы сейчас разговаривал с вами гораздо спокойнее.

Он положил бумагу на стол. Марина не спешила её брать.

– Что было в вагоне?

Мужчина отвёл взгляд. Совсем немного, но достаточно.

– Я не уполномочен обсуждать содержимое.

– Значит, дело серьёзнее потерянного багажа.

– Вы и сами прекрасно знаете, что это не багаж.

Марина выдержала паузу. Настоящая Варвара, судя по всему, действительно должна была знать.

– Кто вы? – спросила она.

На этот раз мужчина отступил на полшага.

– Варвара Александровна…

– Я спрашиваю вашу должность.

Раздражение вернулось на его лицо, но в нём появилась тревога.

– Павел Елисеевич Романов. Начальник станции, если вы вдруг за сегодняшнее утро успели забыть ещё и это.

Марина кивнула. Так было лучше, чем спрашивать имя прямо.

– Павел Елисеевич, кто ещё имел доступ сюда ночью?

– Никто.

– Совсем никто?

– Дежурный помощник находился на платформе и в конторе. Стрелочники на своих местах. Вы были здесь.

– Дверь запиралась?

– Разумеется.

– Изнутри?

– В ночное время – да.

– Ключ?

Он указал на доску возле шкафа. Марина увидела несколько крючков. На одном висел небольшой ключ с деревянной биркой.

– Этот?

– Этот.

Она не стала спрашивать, почему он сейчас находится там. Слишком много вопросов подряд превращали интерес в подозрение. Павел Елисеевич вдруг нахмурился.

– Вы действительно ничего не помните?

Опасный вопрос. Марина провела ладонью по виску, больше выигрывая время, чем изображая недомогание.

– Я помню достаточно, чтобы понимать: если бы всё было так просто, вы не тратили бы время на разговор со мной.

– Это ещё почему?

– Потому что тогда меня уже забрали бы.

Мужчина открыл рот и закрыл его. Попала. Она сама пока не знала, насколько правильно понимает устройство этого мира, но люди во все времена действовали удивительно похоже. Когда доказательства кажутся абсолютно очевидными, начальники не устраивают длинные препирательства с подозреваемой у неё на рабочем месте. Они зовут тех, чья работа – задавать вопросы иначе. Павел Елисеевич отвернулся к окну.

– За ними послали.

– За кем?

Он не ответил сразу.

– За жандармами.

Внутри снова поднялся холод. Теперь времени стало меньше.

– Когда?

– Ещё на рассвете.

– И скоро они будут здесь?

Павел Елисеевич повернулся.

– Они уже приехали.

За дверью раздались шаги. Не торопливые, как прежде. Ровные. Павел Елисеевич заметно подобрался, расправил сюртук и вдруг стал выглядеть не разгневанным начальником, а подчинённым, который очень хочет заранее убедиться, что никто не заподозрит его в причастности. Она перевела взгляд на лежащую перед ней бумагу.

– Покажите журнал.

– Сейчас?

– Если запись сделана моей рукой, я хочу её увидеть.

– Варвара Александровна, я не думаю, что…

Дверь открылась.

– А я думаю, что это разумное желание.

Голос был спокойным. Марина повернулась. Первое, что она заметила в вошедшем мужчине, было не лицо и даже не форма. Она заметила, что он остановился сразу за порогом и прежде, чем обратиться к кому-либо, осмотрел комнату. Не оглядел из любопытства. Проверил. Стол. Окно. Аппараты. Павел Елисеевич. Она сама. Дверь за собственной спиной. Только после этого снял перчатки.

– Штабс-ротмистр Арсеньев, – представился он. – Дмитрий Сергеевич.

Павел Елисеевич поспешил навстречу.

– Дмитрий Сергеевич, я как раз пытался выяснить…

– Не сомневаюсь.

Арсеньев произнёс это без насмешки, но начальник станции почему-то умолк. Марина невольно отметила. Человек был не столько приятным или неприятным, сколько опасным. Такие не давят голосом, потому что привыкли получать ответы без этого. Арсеньев подошёл к столу, положил перчатки рядом с краем, но садиться не стал.

– Варвара Александровна Соколова?

– Да.

Он посмотрел на неё несколько дольше, чем требовала формальность.

– Павел Елисеевич сообщил, что вы плохо себя чувствуете.

Марина бросила короткий взгляд на начальника станции. Тот сразу начал оправдываться:

– Я только сказал, что она ведёт себя необычно. Спрашивала, какое сегодня число, потом мою должность…

– Очень предусмотрительно, – произнёс Арсеньев.

Невозможно было понять, к кому именно относилась эта реплика.

– Я хочу увидеть журнал, – сказала Марина.

Арсеньев посмотрел на тяжёлую книгу.

– Почему?

– Потому что меня обвиняют на основании записи в нём.

– Пока вас никто не обвиняет.

– Тогда почему у двери стоит жандарм?

Павел Елисеевич быстро обернулся. Марина заметила через приоткрытую дверь край мундира. Арсеньев проследил за её взглядом.

– Вы наблюдательны.

– Мне сегодня приходится.

– Почему именно сегодня?

Вот так. Без нажима. Почти лениво. Но вопрос уже проверял предыдущие слова. Марина позволила себе едва заметную улыбку.

– Потому что сегодня утром мне сообщили об исчезнувшем вагоне и записи, которую приписывают мне. В такой день невнимательность кажется роскошью.

Арсеньев помолчал.

– Справедливо.

Он повернул к себе журнал. Книга была уже открыта на нужной странице. Дмитрий Сергеевич провёл пальцем по строке и развернул её к Марине.

– Смотрите.

Она наклонилась. Записи шли одна под другой, аккуратные, с указанием времени, направления и содержания служебных сообщений. Почерк менялся от страницы к странице и, вероятно, от смены к смене, но на нескольких последних строках был один и тот же: ровный, чуть наклонённый вправо, с характерной длинной перекладиной у буквы «т». Арсеньев указал на одну строку.

– Здесь ваш почерк.

Марина смотрела на запись. У неё не было образца собственного нового почерка, однако рядом находились более ранние записи той же смены. Они выглядели одинаково. Спорить бессмысленно.

– Значит, писала я.

– Благодарю за признание.

Павел Елисеевич шумно вдохнул. Марина подняла глаза на Арсеньева.

– Я сказала, что писала. Я не сказала, что отправляла.

В комнате стало тихо настолько, что стук телеграфного аппарата за спиной показался громче. Павел Елисеевич перевёл растерянный взгляд с неё на жандарма. Арсеньев не изменился в лице, но Марина увидела другое: до этой секунды он беседовал с ней как с человеком, показания которого необходимо получить. Теперь начал слушать.

– Объясните, – сказал он.

– Пока нечего объяснять. Вы показали мне запись. Она похожа на соседние. Я признаю очевидное, но очевидное не всегда означает то, что удобно.

– Удобно кому?

– Это я и хотела бы выяснить.

– Каким образом запись могла появиться в журнале вашей рукой, если вы не передавали телеграмму?

– Не знаю.

– Однако допускаете такую возможность.

– Я допускаю только то, что подтверждается фактами.

Арсеньев чуть наклонил голову.

– И какие факты вам уже известны?

– Что запись существует. Что вагон исчез. Что на основании этой строки вы считаете меня причастной. Всё остальное пока пересказано со слов Павла Елисеевича.

Начальник станции возмутился:

– Да что же вы…

Арсеньев поднял ладонь, и тот снова замолчал.

– Хорошо, – произнёс Дмитрий Сергеевич. – Тогда начнём с фактов. Где вы находились в два часа пятьдесят семь минут минувшей ночью?

Она взглянула на него. Вот он, вопрос, которого она ожидала.

– Здесь.

– Уверены?

– Если верить журналу дежурств, должна была находиться здесь.

– Я спросил не журнал.

Пауза стала неприятной. Сказать, что она не помнит, означало укрепить подозрение. Выдумать – рискнуть столкнуться с фактом, известным ему и неизвестным ей. Марина выбрала узкую тропу между двумя ошибками.

– Я не могу сейчас восстановить каждую минуту ночи настолько точно, насколько вам хотелось бы.

– Необычно для телеграфистки.

– Почему?

– Потому что работа как раз требует точности во времени.

– Работа требует точно записывать сообщения. Она не требует помнить по часам каждое собственное движение после окончания смены.

Арсеньев перевёл взгляд на журнал.

– А смена закончилась в пять.

– Именно поэтому я и хочу увидеть всё, что записано до пяти.

Он не ответил сразу. Павел Елисеевич переступил с ноги на ногу.

– Дмитрий Сергеевич, может быть, не стоит позволять…

– Почему не стоит?

– Она ведь может…

Начальник станции осёкся.

– Что именно я могу? – спросила Марина.

Тот покраснел ещё сильнее. Арсеньев наконец сел напротив.

– Павел Елисеевич опасается, что вы попытаетесь изменить запись.

– При вас?

– Люди совершают удивительные поступки, когда напуганы.

– Тогда вам полезно будет увидеть, что я сделаю.

На этот раз угол его рта едва заметно сдвинулся. Это не была улыбка. Скорее признание того, что ход принят.

– Смотрите.

Марина развернула журнал к себе. Она начала не с роковой строки, а выше. Так проще видеть систему. Два часа двенадцать минут – принято служебное сообщение о задержке состава. Два двадцать четыре – передано подтверждение. Два сорок – принято распоряжение о вагоне восемьсот двенадцать. Два сорок три – запись об исполнении. Два пятьдесят семь – исправление маршрута. Три ноль две – подтверждение следующей станции. Она прочла записи ещё раз. Что-то беспокоило. Не содержание. Ритм.

Марина знала это ощущение. Когда смотришь на массив данных и ещё не понимаешь, где ошибка, но глаз уже зацепился за нарушение структуры.

– Можно предыдущую страницу?

Арсеньев перевернул лист. Павел Елисеевич недовольно произнёс:

– Что вы там ищете?

– Пока не знаю.

– Очень обнадёживает.

– Если бы я знала, мне не пришлось бы искать.

Арсеньев бросил на начальника станции короткий взгляд, и Павел Елисеевич снова замолчал. Марина сравнивала строки. Время. Сообщение. Отметка. Подпись. Вдруг она заметила.

– Что означает эта черта?

Палец остановился возле нескольких записей. Павел Елисеевич нахмурился.

– Какая?

– После времени.

Он подошёл ближе.

– Отметка о проверке часов.

– Каждый раз?

– Когда сверяются станции.

– Как часто?

– По установленному порядку.

Ответ был уклончивым. Она перевела взгляд на Арсеньева.

– Можно конкретнее?

– Обычно несколько раз за смену, – ответил он вместо начальника станции. – Точное время сверяется по контрольному сигналу.

Значит, он уже разобрался в работе телеграфа достаточно хорошо. Марина вернулась к странице. Контрольные отметки действительно повторялись. Не возле каждой строки, а в определённые моменты. Одна стояла в два часа сорок шесть минут. Следующая – в три часа ровно. Между ними находилась та самая запись: два пятьдесят семь. Марина перечитала соседние строки. Потом посмотрела на часы на стене.

– Павел Елисеевич, как записывается время сообщения?

– В каком смысле?

– По часам станции в момент передачи?

– Разумеется.

– Тот, кто передаёт, смотрит на эти часы?

– На дежурные.

– Где они находились ночью?

– Там же, где сейчас.

Марина снова взглянула на журнал. Внутреннее напряжение сменилось знакомым рабочим сосредоточением. На миг исчезли невозможный 1899 год, чужое тело и опасность разоблачения. Осталась задача.

– А если часы идут неточно?

– Для того и существуют сверки, – сухо ответил Арсеньев.

– Именно.

Он сразу понял, что она нашла что-то.

– Продолжайте.

Марина указала на контрольную строку.

– В два сорок шесть обнаружено отставание часов на четыре минуты.

Павел Елисеевич наклонился.

– Да.

– После сверки их перевели?

– Конечно.

– Значит, начиная с двух сорока шести станционные часы показывали правильное время.

– Да.

– А до двух сорока шести отставали на четыре минуты.

– Совершенно верно.

Марина перевела палец на запись об исходном распоряжении.

– Тогда сообщение, отмеченное как принятое в два сорок, на самом деле пришло примерно в два сорок четыре по контрольному времени.

– Приблизительно, – уточнил Арсеньев.

– Пусть так.

Она передвинула палец ниже.

– Но это исправление записано как переданное в два пятьдесят семь уже после сверки часов. Следовательно, здесь должно стоять реальное время станции.

– Стоит.

– А подтверждение следующей станции пришло через пять минут, в три ноль две.

– Что вас смущает?

– Вот это.

Она показала на маленькую помету на полях. Павел Елисеевич подался вперёд.

– Ничего особенного. Ответный номер.

– Когда он ставится?

– После получения подтверждения.

– Сразу?

– По возможности сразу.

– Кто его вписывает?

– Дежурный телеграфист.

– То есть я.

Павел Елисеевич раздражённо развёл руками.

– Разумеется, вы.

Марина перевела взгляд на Арсеньева.

– Тогда почему отметка сделана другим пером?

Начальник станции замер. Арсеньев ничего не сказал. Марина взяла со стола перо и положила рядом с журналом, не касаясь страницы. Чернила на роковой записи были тёмными, почти чёрными. Помета справа имела более бурый оттенок. Это само по себе ничего не доказывало: могли долить чернила, заменить перо, сделать запись позже. Но дальше было интереснее.

– Посмотрите на строку ниже. Сообщение в три десять. Те же чернила, что у основной записи. А ответный номер к исправлению маршрута – другие.

– И что из этого следует? – спросил Павел Елисеевич. – Мало ли когда она его приписала.

– Именно это я и хочу понять. Когда.

Арсеньев подался чуть ближе.

– Вы видите ещё что-то?

Удовлетворение мелькнуло и тут же исчезло: рано. Нельзя забывать, что сидит она не в безопасном офисе перед копией журнала. Сейчас она сама была объектом расследования.

– Пока вопрос.

– Какой?

– Если в три ноль две пришло подтверждение, почему запись о нём стоит после строки, которая по времени относится к трём десяти?

Павел Елисеевич нахмурился. Он перечитал страницу. Марина дала ему время. Такие вещи лучше не объяснять слишком быстро. Наконец он произнёс:

– Могла записать позднее.

– Могла. А могла запись появиться ещё позднее. Именно поэтому порядок важен.

Арсеньев смотрел на журнал.

– Вы полагаете, что строку внесли задним числом?

– Я пока ничего не полагаю. Я говорю только, что журнал не доказывает точную последовательность так безусловно, как вам казалось пять минут назад.

Он поднял глаза.

– Нам?

Ошибка стала очевидна.

– Вам обоим.

– А вам?

– Мне с самого начала казалось разумным сомневаться в доказательстве, которое обвиняет меня.

– Даже если оно написано вашей рукой.

– Особенно если оно написано моей рукой, а я не могу объяснить, почему оно здесь.

Арсеньев некоторое время молчал.

– Интересная формулировка.

– Какая именно?

– Вы снова не сказали, что не писали её. Только что не можете объяснить.

Неприятно кольнуло между лопатками. Он слушал всё. Каждое слово.

– А вы снова пытаетесь заставить меня утверждать больше, чем я знаю.

– Так вы не знаете, писали ли это?

Павел Елисеевич смотрел на неё уже почти испуганно. Марина медленно закрыла журнал.

– Я знаю, что не имею основания признавать передачу сообщения только потому, что почерк похож на мой.

– Но вы признали почерк.

– Я признала сходство.

– Вы сказали: «Значит, писала я».

Вот теперь ей действительно захотелось выругаться. Арсеньев не просто слушал. Запоминал дословно.

– Тогда исправлюсь, – сказала она. – Запись выглядит так, будто её сделала я.

– Лучше.

– Благодарю.

– Не за что.

На миг между ними возникло почти нелепое ощущение обычного разговора. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служащий.

– Павел Елисеевич, Алексей Михайлович пришёл.

Начальник станции заметно оживился.

– Зовите. Немедленно.

Через минуту появился мужчина лет тридцати с небольшим, в тёмном рабочем сюртуке. Он держал фуражку в руке и выглядел так, будто его выдернули из дела, которое он считал куда важнее всех здешних разговоров. Увидев Марину, он остановился.

– Варя?

Вот и началось. Первый человек, который, судя по обращению, знал настоящую Варвару достаточно близко. Марина позволила лицу остаться спокойным.

– Алексей Михайлович.

Она выбрала наиболее безопасное обращение из услышанного. Мужчина нахмурился.

– Ты чего такая официальная?

– День располагает.

Он коротко усмехнулся, но взгляд остался тревожным.

– Это верно.

Арсеньев поднялся.

– Алексей Михайлович Жаров?

– Да.

– Телеграфный техник?

– Он самый.

– Вы обслуживаете аппараты на этой станции?

– И здесь, и ещё на двух соседних.

– Когда последний раз проверяли этот?

Жаров подошёл к столу. Марина заметила, что он не стал спрашивать разрешения у Павла Елисеевича. Значит, чувствовал себя здесь привычно.

– Позавчера вечером.

– Неисправности?

– Не было.

– Возможна ли передача с этого аппарата без присутствия дежурного телеграфиста?

Жаров посмотрел на Марину.

– Теоретически возможно всё, Дмитрий Сергеевич. Практически человеку надо войти сюда, сесть за ключ и знать, что делает.

– Ночью дверь была заперта?

– Варя всегда запирала.

Марина внутренне отметила первое полезное слово. Всегда. Привычка Варвары.

– Откуда вы знаете? – спросил Арсеньев.

Жаров пожал плечами.

– Потому что не первый год здесь работаю. Она и днём терпеть не может, когда кто-нибудь без дела к аппарату лезет, а ночью тем более.

– Почему?

– Потому что потом отвечать ей.

– Мне, – автоматически уточнила Марина.

Жаров взглянул на неё внимательнее.

– Тебе.

Она поняла, что сказала лишнее. Настоящая Варвара, конечно, не стала бы поправлять человека, который говорит о ней в третьем лице в её присутствии. Это был рефлекс Марины, привыкшей к точности формулировок. Арсеньев тоже это заметил.

– Значит, посторонний человек незаметно воспользоваться аппаратом не мог? – спросил он.

– Если только Варя сама его не впустила.

– А запасной ключ?

Жаров посмотрел на Павла Елисеевича. Тот ответил:

– Один у меня.

– Где он был ночью?

Начальник станции сразу напрягся.

– В моём кабинете.

– Кабинет заперт?

– Разумеется.

– Кто имеет доступ?

– Я.

Арсеньев выдержал паузу.

– Только вы?

Павел Елисеевич кашлянул.

– У помощника есть ключ.

– Ещё кто-нибудь?

– Не думаю.

Марина едва удержалась от реакции. «Не думаю» в вопросе доступа было ответом хуже, чем честное «не знаю». Арсеньев, судя по выражению лица, считал так же. Жаров подошёл к аппарату и провёл пальцами по креплению.

– А что произошло-то? Мне сказали только, что с ночной передачей неприятность.

– Вагон пропал, – резко бросил Павел Елисеевич.

Жаров перестал улыбаться.

– Какой вагон?

– Специальный.

– Тот самый?

Слишком быстрый вопрос. Марина запомнила его. Арсеньев спросил:

– Какой «тот самый»?

Жаров посмотрел на начальника станции, словно понял, что сказал больше нужного.

– Про который вчера говорили. Я видел, как его прицепляли. Охрана возле него стояла такая, что вся станция заметила.

Объяснение выглядело правдоподобно. Арсеньев не стал давить.

– Вы можете определить, передавалось ли сообщение именно с этого аппарата?

– Если его приняли на соседней станции, значит, отсюда.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет. Аппарат не хранит память человеческую.

Марина едва не улыбнулась. Последняя фраза была почти ироничной, хотя Жаров явно не подозревал, насколько она сейчас неуместна. У неё самой с памятью человеческой было всё слишком сложно.

– А лента? – спросила она.

Три мужчины посмотрели на неё. Жаров первым понял вопрос.

– Какая именно?

– Если сообщение принималось или передавалось, не остаётся ли бумажной записи?

– На приёмном аппарате остаётся лента, если использовался самописец. Здесь ночью работали ключом на линию, а ответ принимали на слух.

Марина разочарование не показала.

– То есть единственная местная запись – журнал?

– По этому сообщению, видимо, да.

Арсеньев спросил:

– Видимо?

Жаров развёл руками.

– Я не дежурил. Пусть Варя скажет.

И снова все взгляды оказались на ней. Марина уже начинала понимать, насколько опасной стала любая мелочь.

– Я хочу сначала проверить бумаги, – сказала она. – Если что-то сохранилось, проще найти, чем спорить о памяти.

– Вы необычно много сегодня спорите о памяти, – заметил Арсеньев.

– А вы необычно внимательно считаете мои слова.

– Это моя работа.

– У нас, похоже, есть что-то общее.

Жаров коротко рассмеялся. Павел Елисеевич посмотрел на него так, что смех сразу прекратился. Арсеньев лишь чуть прищурился.

– Возможно, Варвара Александровна. Именно это мы и выясняем.

Марина отвернулась к столу, чтобы никто не увидел, насколько сильно её задела эта фраза. У них не было ничего общего. Она вообще не должна была здесь находиться. Но сейчас эти мысли были бесполезны. Арсеньев ещё несколько минут расспрашивал Жарова об аппарате, ключах и ночном доступе. Марина слушала и собирала сведения. Настоящая Варвара работала здесь не первый год. Была аккуратна. Не любила посторонних возле рабочего места. Закрывала дверь по ночам. Знала Жарова достаточно близко, чтобы он называл её Варей. Павел Елисеевич относился к ней раздражённо, но до сегодняшнего происшествия явно доверял.

Это уже было чем-то. Наконец Арсеньев отпустил техника. Жаров задержался у двери.

– Варя.

Она взглянула на него.

– Что?

Он собирался что-то сказать, но заметил жандарма и передумал.

– Потом.

– Ладно.

Он ушёл. Марина запомнила и это. Арсеньев закрыл журнал.

– На сегодня достаточно.

– Для кого?

– Для вас.

– А для вас?

– Для меня только начинается.

Павел Елисеевич оживился:

– Что делать с Варварой Александровной?

Вопрос прозвучал так, будто Марина была спорным багажом. Арсеньев взял перчатки.

– Станцию не покидать.

– Я и не собиралась.

– До особого распоряжения.

– Это уже звучит иначе.

– Так и задумано.

Марина посмотрела ему в лицо.

– Вы считаете меня виновной?

– Я считаю, что служебная телеграмма, изменившая маршрут важного вагона, была записана вашей рукой в вашем журнале во время вашего дежурства.

– Это не ответ.

– Другого у меня пока нет.

Он повторил слова Жарова почти тем же тоном. Марина не знала, сделал ли он это специально. Скорее всего, да.

– А несоответствие в порядке записей?

– Интересно.

– Только?

– Пока только интересно.

– Вы не думаете проверить, когда именно появилась строка?

– Уже думаю.

– Каким образом?

Арсеньев надел одну перчатку, затем вторую.

– Варвара Александровна, если я стану заранее рассказывать каждому человеку, которого проверяю, каким образом собираюсь это делать, моя служба станет значительно сложнее.

– А моя жизнь, напротив, сейчас могла бы стать проще.

– Не обещаю вам простоты.

Он направился к двери. Марина услышала собственный вопрос прежде, чем решила, стоит ли его задавать:

– Дмитрий Сергеевич.

Он остановился.

– Да?

– Если вы выясните, что запись внесена позже, это изменит ваше мнение?

– Я ещё не сообщил вам своего мнения.

– Вы прекрасно понимаете, о чём я.

Арсеньев повернулся полностью. Павел Елисеевич стоял между ними и явно чувствовал себя лишним.

– Хорошо, – сказал жандарм. – Если выяснится, что журнал изменяли после вашей смены, это существенно изменит направление расследования.

– А если во время?

– Тогда вам придётся объяснить гораздо больше.

Честно. Марина предпочитала неприятную честность утешительной неопределённости.

– Понятно.

Арсеньев взялся за ручку двери, но снова задержался.

– И ещё одно.

– Слушаю.

– До моего возвращения ничего здесь не выбрасывайте, не уничтожайте и не переносите.

– Даже собственные вещи?

– Особенно собственные.

– Вы предполагаете, что среди них может оказаться доказательство?

– Я предполагаю, что сегодня лучше ничего не предполагать слишком уверенно.

Эта фраза ей понравилась больше, чем следовало.

– В этом у нас точно есть что-то общее, – сказала Марина.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

– Посмотрим.

Дверь закрылась. Павел Елисеевич дождался, пока шаги жандарма стихнут в коридоре, и повернулся к Марине.

– Я двадцать семь лет на железной дороге.

Она молчала.

– Двадцать семь, Варвара Александровна. И за всё это время у меня не было подобного безобразия.

– Полагаю, у меня тоже.

– Не дерзите.

– Я не дерзю. Я действительно надеюсь, что подобное со мной впервые.

Он сжал губы.

– До выяснения обстоятельств к аппарату не подходить.

– Тогда кто будет работать?

– Я вызвал Семёнова.

Ещё одно имя. Марина запомнила.

– Мои вещи я могу посмотреть?

Павел Елисеевич хотел возразить, но вспомнил слова Арсеньева.

– Ничего не уносить.

– Не буду.

– И из помещения не выходить без надобности.

– Вы тоже считаете меня виновной?

Он устало провёл ладонью по лицу. Впервые за всё утро в нём стало меньше начальника и больше человека.

– Я считаю, что этот вагон нельзя было потерять.

– Это не одно и то же.

– Для меня сейчас почти одно.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. Марина сидела неподвижно, пока его шаги не растворились в общем шуме станции. Только теперь она позволила себе медленно выдохнуть. Один час назад – если вообще существовал смысл измерять произошедшее привычным временем – её самой большой проблемой был отчёт, который требовалось закончить к утру. Теперь был сентябрь 1899 года. Она находилась в теле неизвестной женщины. Исчез специальный вагон с государственными документами. Запись, изменившая его маршрут, сделана рукой этой женщины. Жандарм, который вёл расследование, запоминал каждую её оговорку.