Текст книги "Глядя в будущее. Автобиография"

Автор книги: Виктор Голд

Соавторы: Джордж Буш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

А через несколько дней вы берете утреннюю газету и читаете едкое сообщение, в котором ЦРУ приписывается недостойный обман и содержатся требования критиков из конгресса, чтобы управление разъяснило свои действия. Вам хочется позвонить корреспонденту и критикам, чтобы рассказать им хотя бы о каком-то одном успехе ЦРУ, но это исключено; там, где речь идет о разведывательной работе, разговоры о прошлых успехах мешают будущим. Как сказал президент Кеннеди на открытии новой штаб-квартиры ЦРУ в 1961 году: "О ваших успехах не говорят, а о ваших неудачах трубят".

Одно из первых открытий, которое я сделал, приобретая навыки, необходимые директору ЦРУ, состояло в том, что освещение прессой деятельности управления практически является целиком негативным. После нескольких пресс-конференций, на которых я оборонялся от вопросов, заимствованных из слушаний комиссий Чёрча и Пайка, я попросил своего помощника по связям с общественностью Ангеса Тюрмера, чтобы он составил список успехов ЦРУ, о которых можно было бы объявить.

Ангес разразился длинным докладом, начинавшимся с описания роли ЦРУ в том, что можно считать самым важным достижением администрации Кеннеди.

Спросите большинство людей, что они знают о вмешательстве ЦРУ на Кубе в годы правления Кеннеди, и обычным ответом будет: "Они оказались в дураках в заливе Свиней". Однако сколько людей знает о том, что именно воздушное наблюдение ЦРУ за Кубой позволило 18 месяцев спустя выявить там советские ракетные базы? Когда президент Кеннеди сказал американскому народу и миру, что Советы лгали, будто у них нет баз на Кубе, он имел на руках доказательства, полученные благодаря возросшим возможностям США в отношении разведки. А через восемь лет после этого, когда русские предприняли еще одну попытку построить на Кубе тайную базу (создать инфраструктуру для базирования подводных лодок с ракетами) в Сьенфуэгосе, именно анализ воздушной аэрофотосъемки, произведенной ЦРУ, позволил президенту Никсону нажать на Кремль, чтобы остановить реализацию этого проекта.

Провал в заливе Свиней стал провалом ЦРУ, однако преодоление ракетного кризиса в 1962 году, которое было бы невозможно без разведывательных усилий ЦРУ, стало успехом Кеннеди.

Я начал понимать, зачем Хэнк Ноче и его коллеги в Лэнгли приняли стоическую философию по поводу общественного имиджа ЦРУ. И почему некоторые мои друзья на Капитолийском холме были против того, чтобы я стал директором ЦРУ; они считали невыигрышной работу в агентстве с подмоченной репутацией.

* * *

Мой рабочий день на посту директора ЦРУ начинался, когда ровно в 7 часов 30 минут утра серый «шевроле» подъезжал к нашему дому на северо-западе Вашингтона. Кроме водителя, в машине находился офицер безопасности, чья главная задача была охранять не столько меня, сколько секретные документы, которые мы везли на протяжении нашей пятнадцатиминутной поездки через Потомак к штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли.

Когда погода была плохая, водитель выпускал меня около личного лифта, который доставлял меня прямо в кабинет директора на седьмой этаж. Однако чаще всего я входил через главный вход, показывая свою пластиковую карточку охраннику, проходил через главную приемную, мимо мраморных стен с рядами звезд на них – по числу служащих ЦРУ, погибших при выполнении служебного долга.

Кабинет директора был длинный, узкий, со смешанной мебелью – темный деревянный стол на одном конце, четырехугольный стол заседаний в другом. Из окна открывался панорамный вид на Северную Виргинию, которая особенно красива осенью.

Обычно в 7 часов 50 минут я уже сидел за своим столом и следующие полчаса – или около этого – посвящал просмотру обзора ночных телеграмм из центров ЦРУ со всего мира. Хэнк Ноче, кабинет которого соприкасался с моим, присоединялся ко мне вместе с другими моими помощниками для короткого совещания, прежде чем главы различных директоратов и отделов начинали съезжаться на нашу обычную встречу в 9 часов утра.

На этих встречах, неформальных и коротких, обычно обсуждались неотложные дела управления. В дни, когда я должен был выступать перед комиссиями конгресса (меньше чем за год я появлялся на Капитолийском холме 51 раз), мы обговаривали некоторые детали моих показаний законодателям.

Раз в неделю (в четверг или в пятницу) я должен был являться в Белый дом на утренние совещания с президентом Фордом. На этих заседаниях присутствовал руководитель СНБ Брент Скаукрофт. Когда в повестке дня значились специальные технические вопросы, а президент хотел получить дополнительную информацию, я брал с собой одного-двух специалистов из ЦРУ.

Приблизительно в это время (мне тогда было 50 лет) я втянулся в бег трусцой. Иногда в обеденные часы ко мне присоединялись один-два сотрудника, и мы совершали трехмильную пробежку по близлежащим тропинкам. В плохую погоду мы использовали внутреннюю беговую дорожку в подвальном коридоре здания.

Мой рабочий день заканчивался, как правило, в 7 часов вечера после неформальных бесед с сотрудниками и подписания бумаг. Работу на дом я брал только тогда, когда на следующий день предстоял доклад у президента или какие-то важные слушания в конгрессе.

Во время моей службы на посту директора ЦРУ наше пребывание в Вашингтоне отличали от предыдущих две особенности. Первая состояла в том, что не надо было посещать столько политических мероприятий, ибо я рассматривал все, что имело политический подтекст как выходящее за рамки моей компетенции. Вторая заключалась в том, что Барбара и я проводили существенно больше времени дома, обсуждая наши общие семейные дела и наши личные проблемы; впервые с момента нашей женитьбы мы не могли свободно говорить о том, как у меня обстоят дела на работе.

* * *

Как и большинство непосвященных, несмотря на то что я был на правительственной службе и должен был бы знать это лучше других, когда в беседах возникало буквосочетание ЦРУ, я автоматически думал о шпионаже, контрразведке и тайных операциях. Однако я вскоре узнал, что личный состав оперативного директората, который занимается разведкой, контрразведкой и тайными операциями за рубежом, весьма невелик.

Большинство служащих ЦРУ работает в одном из трех других директоратов – административном, научно-техническом или разведывательном.

Административный директорат ведает нашими внутренними делами. Он оплачивает чеки, ведет личные дела служащих и, помимо всего прочего, подбирает кадры.

Научно-технический директорат, как говорил Джеймс Бонд, "выполняет невыполнимое". В его функции входит развитие электронной техники и других технических средств для совершенствования методов разведки. Это подразделение, деятельность которого захватывает воображение непосвященных, убеждая их, что в недалеком будущем техника сможет заменить людей в разведывательной работе за рубежом.

Недостаток этой теории в том, что еще никто не предложил какое-либо устройство, способное определять человеческие намерения за тысячи миль. Наука и техника дали нам возможность точно оценивать количество военных кораблей и их расположение, однако выяснить, как, когда и для чего руководство данной страны собирается использовать эти корабли, может только человек.

На этом этапе и вступает в дело разведывательное управление. В ЦРУ офицер разведки не является "шпионом" в общепринятой символике "плаща и кинжала". Это аналитик, занимающийся определенной областью знаний или сферой жизни – внешней политикой, экономикой, военным делом, сельским хозяйством и т. д. В период моего директорства в ЦРУ работало свыше 1400 человек со степенями магистров и докторов наук. Когда специалисты такого уровня собирались на совещания в моем кабинете, это больше походило на университетские семинары, чем на главы из произведений Иэна Флеминга.[52] 52
  Иэн Флеминг – английский писатель, автор приключенческих романов о «супершпионе» Джеймсе Бонде. – Прим. ред.


[Закрыть]

Однажды утром, приблизительно через три месяца после того, как я был назначен директором ЦРУ, в моем кабинете шло обсуждение предстоящих в 1976 году выборов в Италии. Не могу сказать, что я ожидал услышать по этому поводу, когда мы решили включить этот пункт в повестку дня, но я не мог себе представить, в какую академическую дискуссию это выльется. Различные сотрудники защищали в ходе нее четыре различные точки зрения.

Эта конкретная проблема была в тот раз исчерпывающе решена, но, когда мои офицеры не могли прийти к единой точке зрения по какому-нибудь вопросу, принимать решение о том, что докладывать президенту и СНБ, предстояло мне как директору ЦРУ.

Наиболее важная разведывательная оценка, о которой я когда-либо докладывал президенту и СНБ, касалась ситуации в Бейруте летом 1976 года. Тогда, 16 июня 1976 года, по пути на встречу с только что избранным президентом Ливана Ильясом Саркисом, был убит американский посол в Ливане Фрэнсис Е. Мелой. Вместе с ним были убиты два других американца – экономический советник посольства и шофер машины.

Президент Форд созвал экстренное заседание СНБ в Ситуационной комнате Белого дома, расположенной на первом этаже западного крыла. Вопрос заключался в том, был ли кризис достаточно серьезным, чтобы эвакуировать американцев, находившихся в Ливане.

На первый взгляд вопрос казался несложным. По-видимому, убийство посла свидетельствовало о том, что события начинают выходить из-под контроля.

Не обязательно. Убийство посла могло быть изолированным актом. Была также вероятность того, что цель убийства состояла в том, чтобы дезавуировать новое ливанское правительство. А если это так, то не сыграет ли эвакуация только на руку террористам?

Мои функции как директора ЦРУ состояли в том, чтобы дать самую свежую разведывательную оценку тому, что должно произойти и что вероятнее всего произойдет в Бейруте. Никаких фантазий – только факты, собранные сотрудниками ЦРУ[53] 53
  Вопреки широко распространенному мнению ЦРУ и американское разведывательное сообщество – это не одно и то же. Сообщество состоит из многочисленных разведывательных служб, входящих в систему правительственных учреждений США. К нему, в частности, относятся разведывательные управления министерства обороны, министерств видов вооруженных сил, разведотделы государственного департамента, министерства финансов и др. Следуя рекомендациям 1975 года, сделанным комиссией по расследованию во главе с вице-президентом Рокфеллером, президент Форд предоставил ЦРУ полномочия бюджетного контроля над всеми учреждениями, входящими в разведывательное сообщество, сводя тем самым к минимуму риск бюрократических споров между различными разведывательными ведомствами США. – Дж. Б.


[Закрыть] и других элементов разведывательного сообщества США.

В небольшой комнате вокруг прямоугольного стола сидели президент, госсекретарь Киссинджер, заместитель министра обороны Билл Клементс, помощник президента по вопросам национальной безопасности Брент Скаукрофт. Был также стул и для директора ЦРУ, однако я провел большую часть совещания на ногах, переходя от графика к графику, которые включали данные воздушной разведки. На них были изображены пути эвакуации. Кроме того, я отвечал на вопросы.

В функции директора ЦРУ не входило участие в формировании политики, однако все данные свидетельствовали, что убийство Мелоя – это новая, более опасная фаза террористической активности в Бейруте и что необходимо отдать приказ нашему посольству посоветовать всем американцам в Ливане покинуть страну. Президент также приказал послать соединение ВМС для обеспечения эвакуации. Сотни американцев и граждан других стран погрузились на корабли, в то время как остальные покидали Бейрут тремя колоннами в направлении Дамаска (Сирия).

Некоторые американцы, руководствуясь своими соображениями, предпочли остаться в Бейруте, сознательно рискуя тем, что насилие и терроризм, которые они видели вокруг себя, непосредственно затронут их жизнь. Однако они надеялись, что война между христианами и мусульманами вскоре закончится и Бейрут снова станет одним из наиболее красивых и цивилизованных городов мира.

Так было, и сейчас, спустя более 10 лет, это все еще остается опасной игрой не только для них, но и для этой страны.

Во время ливанского кризиса у меня была возможность близко наблюдать за тем, как Брент Скаукрофт осуществлял свои функции помощника президента по вопросам национальной безопасности. Человек высокого роста и с задатками ученого, генерал-лейтенант ВВС Скаукрофт обладал не только опытом, но и тем темпераментом, которого требовала эта работа. Спустя почти 10 лет миллионы телезрителей узнали его как одного из трех членов комиссии Тауэра, занимавшейся расследованием дела "Иран – контрас".

Как глава СНБ при Форде Скаукрофт действовал в рамках того же самого закона, по которому в 1947 году было создано и ЦРУ. Эта работа по утвержденному конгрессом уставу заключалась в том, чтобы "консультировать президента с учетом всех вопросов внутренней, внешней и военной политики, касающихся национальной безопасности".

Как и ЦРУ, СНБ никогда не рассматривался как орган, занимающийся формированием политики вообще и еще в меньшей степени – американской внешней политики. Скаукрофт это понимал и как член комиссии Тауэра отразил это, выдвинув тезис о том, что в ходе сделки "Иран – контрас" под удар была поставлена не вся деятельность СНБ, а лишь те методы, используя которые, отдельные сотрудники СНБ дезавуировали ее.

Я согласен со Скаукрофтом. На протяжении ряда лет СНБ постепенно уходил от своих первоначальных уставных функций давать советы и сводить воедино разные аспекты политики.

При президентах Трумэне и Эйзенхауэре первоначальный устав выполнялся скрупулезно. При таких сильных личностях, как Дин Ачесон и Джон Фостер Даллес, возглавлявших государственный департамент и тесно связанных со своими президентами, было маловероятно, что глава СНБ превысит полномочия своего мандата в области внешней политики.

Однако при президентах Кеннеди и Джонсоне ситуация изменилась. По данным Артура Шлезингера, Кеннеди еще до приведения к присяге заявил, что предполагает использовать СНБ "более гибко, чем раньше". Когда помощник Кеннеди по национальной безопасности Макджордж Банди, а затем помощник Джонсона Уолт Ростоу начали обретать собственную власть в результате легкого доступа в Овальный кабинет, не потребовалось много времени, чтобы СНБ стал оказывать влияние на внешнюю политику, а не просто давать советы.

Фактически, делая СНБ "более гибким", Кеннеди создал условия для обострения политических разногласий между своим государственным секретарем Дином Раском и своим помощником по вопросам национальной безопасности Банди. Это ведомственное соперничество продолжалось и между Раском и Ростоу. Затем, во время президентства Никсона, появился Генри Киссинджер, который соревновался с Уильямом Роджерсом (до тех пор пока не заменил его на посту государственного секретаря). Борьба за контроль над внешней политикой шла и в годы президентства Картера – изменились только имена: Збигнев Бжезинский против Сайруса Вэнса.

При Рейгане борьба продолжалась в другой форме. У президента было пять сменявших друг друга глав СНБ – от Ричарда Аллена до Фрэнка Карлуччи. Никто из них не обладал ни влиянием, ни властью Киссинджера или Бжезинского. Однако аппарат сотрудников СНБ был все тот же и действовал, выходя далеко за пределы первоначального статуса совета. В 1985–1986 годах этот аппарат предпринял самостоятельный шаг не только в формировании, но и в осуществлении независимой тайной деятельности во внешней политике.

Этого не было и не могло случиться при Бренте Скаукрофте. Его поведение в качестве главы СНБ было моделью, которую каждый будущий американский президент должен брать за образец в выборе и правильном использовании своего советника по вопросам национальной безопасности. Скаукрофт скрупулезно придерживался устава СНБ, следил за тем, чтобы взгляды членов СНБ аккуратно и объективно докладывались президенту, но не пытался превратить СНБ в агентство по формированию политики. Он понимал, что США не нуждаются в двух государственных секретарях и двух министрах обороны.

* * *

Когда я занял место директора ЦРУ, я каждое утро находил на своем столе доклады из центров ЦРУ, из которых следовало, что мы теряем ценные источники информации в результате той «рекламы», которую создают на весь мир безответственные следователи с Капитолийского холма, допускающие утечку секретных данных. Вот несколько примеров.

♦ Разведки четырех латиноамериканских стран значительно сократили свои контакты с ЦРУ, ссылаясь на утечку информации в прессу.

♦ Высокопоставленное официальное лицо из Восточной Европы, являвшееся агентом ЦРУ, перестало с 1972 года сотрудничать с нами, боясь разоблачения.

♦ Дипломат из одной коммунистической страны, который согласился передавать информацию о своем правительстве, порвал все контакты, заявив, что не может рисковать, сотрудничая с разведкой, чьи внутренние дела каждый день освещаются в разделе новостей.

Будучи еще новичком на своем посту, я читал эти бумаги со все большим раздражением, а с Капитолийского холма и от прессы поступали требования сделать операции ЦРУ еще более открытыми. Я всегда считал, что без сотрудничества с конгрессом и прессой, при условии, что будут надежно защищены наши источники, агентство не сможет выполнить свое предназначение по обеспечению национальной безопасности. И в последние дни правления администрации Форда я все-таки дал решительный бой в защиту источников информации ЦРУ, но не задевая при этом ни конгресс, ни прессу. Речь шла о министерстве юстиции и касалась странного дела Эдвина Гиббонса Мура.

Мур в прошлом был сотрудником ЦРУ, но в 1973 году ушел из управления. Три года спустя, 21 декабря 1976 года в 11 часов вечера, он подбросил на территорию комплекса советского посольства, расположенного на северо-западе Вашингтона, пакет. Советские охранники решили, что там бомба, и позвонили в секретную службу США. Американские официальные лица обнаружили в пакете копии документов ЦРУ, датированных временем работы там Мура, и записку, обещавшую другие материалы за 200 тысяч долларов. Сделка должна была состояться вечером следующего дня.

В этот момент в дело ввязалось ФБР. Мур, подобно добровольному шпиону-инспектору Клузо, назначил местом обмена район собственного дома. Сотрудник ФБР проехал мимо назначенного места и обронил пакет. Добавляя абсурдности к этой ситуации, какой-то ребенок подбежал к пакету и поднял его. Однако Мур, который граблями расчищал палисадник перед домом, бросился через улицу, оттолкнул ребенка и схватил пакет. Он ожидал найти в нем 200 тысяч долларов, но обнаружил обвинение в шпионаже.

В этот момент в действие вступило министерство юстиции. Чтобы доказать его вину, следователи потребовали важные документы, которые он перекинул через ограду советского посольства. ЦРУ оказало содействие и предоставило некоторые из них, но не все. Другие материалы содержали имена тайных агентов и других граждан, помогающих агентам ЦРУ за границей.

Лэнгли ссылалось при этом на то, что, если министерство юстиции использует эти документы в качестве вещественных доказательств на открытом судебном процессе, это даст СССР возможность бесплатно получить то, за что Мур хотел получить 200 тысяч долларов. Мы хотели, чтобы Мур был осужден, но не могли рисковать обнародованием имен, содержащихся в секрете. Более того, мы заявили представителям министерства юстиции, что и без того достаточно улик, чтобы выиграть дело.

Министерство юстиции не согласилось. Генеральный прокурор Эдвард Н. Леви настаивал на выдаче не части, а всех бумаг. Мы отказали. ЦРУ и министерство юстиции зашли в тупик в своих переговорах. Когда администрация Форда вступила в последний месяц своего пребывания у власти, проблема все еще не была решена. Дело дошло до конфронтации генерального прокурора и директора ЦРУ в Овальном кабинете в присутствии президента, который должен был принять окончательное решение.

Леви и я находились в кабинете Брента Скаукрофта, ожидая встречи с президентом. Мы начали обсуждать вопрос, сначала хладнокровно и спокойно, пока генеральный прокурор не начал кипятиться, заявив, что отказ ЦРУ предоставить все документы "пахнет чем-то вроде прикрытия Уотергейта".

То ли потому, что оба мы уже подводили итог своей работе и собирались покинуть свои посты, но отсиживали сверхурочные часы, то ли из-за того, что Леви не был в Вашингтоне в годы "Уотергейта" и не знал, насколько сильно затронули меня эти слова, но когда я услышал слова насчет "прикрытия Уотергейта", которые трепали целый год все, от журналистов до самых младших клерков на Капитолийском холме, мое терпение лопнуло. "Через несколько минут мы будем говорить с президентом, – сказал я, повышая голос. – Почему бы вам не сказать это ему и в тех же выражениях?"

В этот момент вмешался Скаукрофт, чтобы немного остудить наш пыл перед тем, как мы войдем в Овальный кабинет. Леви и я всегда относились друг к другу с чувством симпатии, но он, вероятно, только теперь понял, что задел больное место. "Тогда, может быть, – сказал он, – нет никакой необходимости тревожить президента в эти последние часы его правления. Должен же найтись какой-то способ, с помощью которого мы уладим наши разногласия".

Способ нашелся. Леви успокоился, я тоже успокоился, и наши юристы решили проблему. 8 декабря 1977 года Эдвин Гиббонс Мур был осужден и приговорен к 25 годам лишения свободы. И суд не рассматривал тех документов, которые ЦРУ не хотело предавать огласке.

* * *

Вот уж за второй президентской избирательной кампанией я следил как ревнивый, но сторонний наблюдатель. Во время соревнования между Никсоном и Макговерном я работал послом в ООН. Сейчас из своего кабинета на седьмом этаже в Лэнгли я наблюдал борьбу Форда и Картера как строго нейтральный (хотя и не беспристрастный) государственный служащий.

Однако в этой избирательной кампании я должен был сыграть две роли: одну не очень важную, другую – чисто функциональную. Незначительная роль заключалась в том, чтобы стать однодневной мишенью для речи Джимми Картера, которую он произнес перед членами Ассоциации американских юристов летом 1976 года. Картер сказал им, что оба президента – Никсон и Форд – использовали важные государственные посты как "стартовые площадки для неудачных кандидатов, верных политических сторонников, потерявших благосклонность помощников и выразителей особых интересов". В числе других он назвал и меня, имея в виду мое назначение в ООН в 1971 году.

Это, конечно, не облегчило мою вторую, функциональную роль. Как директор ЦРУ я должен был предоставлять разведывательные сведения кандидатам. Это означало, что надо было несколько раз летать в Плейнз, штат Джорджия, в сопровождении сотрудников ЦРУ, которые инструктировали кандидата от демократов по специальным вопросам.

Мы встречались с Картером в гостиной его дома в Плейнз; он был обходительным, но сдержанным хозяином, мы были вежливыми гостями, но нам было несколько не по себе. После окончания предвыборной кампании Картер назвал эти совещания "профессиональными, компетентными и очень полезными". Это было приятно слышать, поскольку во время моего общения с ним у меня не было возможности достаточно хорошо почувствовать его реакцию. Меня вывела из себя не эта речь перед юристами. Ведь, по сути дела, это была, по выражению Уэндела Уилки, "не более чем предвыборная риторика". Некий одиночный выстрел.

В то же время нападки Картера на Центральное разведывательное управление были частыми и неприятными. Он называл ЦРУ одним из двух "скандалов" Никсона, вторым был "Уотергейт". Какими бы ни были причины этого – а Картер действительно не понимал ни роли ЦРУ, ни его возможностей, ни преданности его сотрудников делу, – я чувствовал, что за его внешней невозмутимостью скрывалась глубокая неприязнь к управлению.

Однако на совещаниях он всегда был сосредоточен, буквально впитывал в себя все данные. Сидя на стуле с прямой спинкой, он слушал длинные речи, не задавая никаких вопросов и лишь формально произнося "о'кей" или "понятно", когда ему казалось, что он выслушал достаточно. Вероятно, Картер держал в голове картотеку, в которую заносилось все, что могло понадобиться ему в будущем.

Однако потом выяснилось, что Картер был замкнутым, одиноким человеком, подозрительно относившимся к незнакомым людям и их намерениям. На сказанное кем-то он мог отреагировать взглядом, который означал бы: "Я слушаю тебя, но думаю, что ты что-то недоговариваешь".

Короче говоря, он был человеком, который, казалось, всегда был настороже. Джимми Картер вполне мог бы быть тем европейским министром иностранных дел, который, узнав о том, что князь Меттерних только что умер, спросил: "Интересно, что он хотел этим сказать?"

Мой последний визит в Плейнз состоялся в середине ноября 1976 года, вскоре после выборов. На этот раз я информировал не кандидата Картера, а только что избранного президента Картера и его напарника Мондейла, избранного вице-президентом. Это был один из моих последних официальных актов на посту директора ЦРУ. Перед тем как улететь ранним утренним рейсом, я посетил президента Форда и вице-президента Рокфеллера, чтобы сказать им, что направляюсь в Плейнз. По дороге я сказал Хэнку Ноче, что перед началом совещания я собираюсь сообщить новоизбранному президенту, что ухожу в отставку и что он может назначить на этот пост своего человека.

Совещание длилось полных пять часов. В середине встречи один из моих заместителей, Эдвард Мэрфи, начал излагать долгосрочные проблемы национальной безопасности, стоящие перед страной. Он упомянул об одной из проблем, которая должна выйти на первый план где-то к 1985 году. В этот момент новоизбранный президент, молча слушавший его, поднял руку. "Мне не нужно беспокоиться по этому поводу, – сказал он, чуть улыбнувшись. – К этому времени президентом будет Джордж. Он и займется этой проблемой". Затем, кивнув в сторону новоизбранного вице-президента, сидевшего в другом конце комнаты, Картер добавил: "Или Джордж, или вон Фриц Мондейл?"

Джордж будет президентом? Это было странное заявление, исходящее от Джимми Картера. Интересно, что он хотел этим сказать?