Текст книги "Собрание сочинений. Том 3. Песни. Поэмы. Над рекой Истермой (Записки поэта)."

Автор книги: Виктор Боков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Вот как!

Свет

Темной осенней ночью, когда наши, ильинские, после кино из читальни вышли, останавливало всех большое зарево света над зарослями Истермы.

– Сюда идет! – восторженно воскликнул Костя Жуткин.

– Вы-то дождетесь, сынок, а мне как родилась при керосине, так и умирать при нем.

– Неправда твоя, мать! Вчера на правленье столбы занарядили возить. Скоро засветим!

Лошади

Они все сошлись в этот мартовский вечер у полыньи. Пили, смотрели на заходящее солнце, угадывая всем своим существом, что недалеко до тепла. Некоторые подставляли свои спины заходящим лучам и грелись. Первой напилась жеребая кобыла Звездочка и стала подыматься на гору. Она шла единственной в долине дорогой.

Поравнявшись со мной, Звездочка встала, мы глядели друг на друга в упор.

Кто свернет?

Она не хочет, и я не хочу.

Сошел в снег и дал ей пройти. Но она по-прежнему не трогалась с места – ей было стыдно!

Поземка

Снег падал нехотя, густо, неслышно. Глохли овраги, все погружалось в пуховую постель. Потом среди снега возникло маленькое беспокойство, стали закручиваться вихорьки. Ветер подул устойчиво в одном направлении, началась поземка. Словно кто выпихивал снег из-за бугра, словно кто толкал его взашей.

Снежные свеи ползли через бетонное шоссе грациозно, величественно, без тени суеты, и все, кто ждал автобуса на холодном, обнаженно-продутом бетоне, ежились, и каждый думал, как страшно замерзнуть в этих снегах.

Перед сном

Что-то пискнуло в кустах берегового тальника. Я затаился и стал наблюдать. На сучке сидела птичка. Головка у нее была истемна-малиновая, грудка белая, как бы присыпанная пылью, у глаз – черные очки.

Опять что-то пискнуло. Тут я заметил, что чуть пониже сидела еще одна птичка. Ближняя, первая, глядела на меня, а та, что попискивала, глядела на реку.

Я устал стоять полусогнувшись и, чтобы продолжать свое наблюдение, уселся на топорище. Сколько времени прошло, не знаю, но только птички не меняли своих поз. Первая, ближняя, сидела на сучке, точь-в-точь как куры сидят на насесте.

– Свись! – начала дальняя.

Ближняя молчала.

– Спишь? – повторила дальняя.

Ближняя не отвечала.

Уж не присутствовал ли я при семейной ссоре?

Сколько я ни смотрел за двумя птичками, все в их поведении было так, как сначала.

– Чего я, собственно, жду? – вдруг сказал я себе. – И вообще, прилично ли так дотошно следить за чужой спальней?

Встал и ушел.

В ночь на второе

В ночь на второе ноября мороз схватил основательно, и утром на тын огорода прилетели синицы. Одна из них была такая большая, что я окрестил ее сразу «клушей». Она смотрела на меня в упор и не думала улетать. Если бы меня сделали портным по шитью костюмов синицам, то я всем бы шил такой, какой был на клуше: две желтые полы, меж ними проходил черный бархатный галстук, шея в черном кашне, а поверх него два удивительно чистых накрахмаленных воротничка.

За тыном стояли подсолнухи с неоткрученными, выклеванными еще в начале осени головами. Этот участок был обработан. Синички смелели на подлетах к человеку.

Клуша смотрела на меня, а потом спросила;

– Подсолнухи склеваны, а теперь что?

Вечерняя заря

Цвета́ вечерней зари так быстро бежали и менялись, что художник не успел бы за ней в подборе красок!

Небо было то как свежая овсяная солома, то кто-то прибавлял в него малинового сиропа, то оно совсем было как костер. По далекому горизонтальному пространству заката плыли золотистые, сизые, сиреневые облака.

Когда солнце село, лес в этом месте стал черным, и каждую веточку можно было писать тушью. С полевой дороги различались по легким несходствам тонов – лес, луг, поле.

На черном притуманенном фоне леса угадывались очертания стогов сена, и только круглое зеркальце замерзшей лужицы проводило границу между лугом и полем.

В миг, когда гасли слабо обозначающиеся сполохи лучей заходящего солнца, ярко пылали стволы сосен и в густой кроне их торжествующе-призывно свистел снегирь.

Это была песня ожидания первого снега.

Утопленница

На песчаную отмель с утра повадились пчелы. Садятся на влажный песок и чего-то старательно собирают.

Я обратил на это внимание пчеловода, Ивана Петровича.

– Лена! – крикнул он в окошко своей жене. – Поставь пчелам пить!

Мы подошли к месту пчелиного водопоя. Острый запах пчелы и сырости шибанул нам в нос, когда мы склонились к облепившим песок пчелам.

У самого края воды лежала бездыханная жертва неосторожности. Петрович взял утопленницу-пчелу на ладонь и долго отогревал своим дыханием.

Сначала зашевелились ножки, потом задвигались крылышки.

– Отойдет! – заключил Петрович и посадил спасенную на осоку.

Пчела сладко нежилась на солнце.

По всему было видно, что теперь она может лететь, но после холодной майской ванны кто не соблазнится погреть спинку?

У пчелы отдых короток – взмахнула крыльями и взяла прямой курс на пасеку.

Петрович провожал пострадавшую влюбленным глазом скупого хозяина:

– Вот как у нас: и напилась и накупалась!

Пеструхин

Мальчишки похвалились у крыльца:

– А у нас Пеструхин есть!

Пеструхиным оказался молодой нарядный дятел, которого накрыли кепкой, когда он доверчиво выглянул из дупла.

– А ну, отдайте мне! – строго приказал я детям.

Без колебания отдали дети Пеструхина и облегченно вздохнули, словно с них снималась вина за недозволенный поступок.

К вечеру Пеструхин клевал мятый картофель и творог о моей ладони. На следующий день я дал ему земляных червей.

Куда делись вегетариански ленивые поклоны мятой картошке! Пеструхин энергично тормошил клювом и алчно клевал червяков.

После завтрака он стал летать по комнате и весело покрикивать.

Невероятно быстро теперь он привыкал ко мне. Когда я сидел за письменным столом, Пеструхин цеплялся коготками за мои брюки и повисал, как на дереве. Так он мог висеть часами. Когда Пеструхин начинал летать, его крылья рябели, как присыпанная снежком осенняя пашня.

Как-то Пеструхин разбудил меня на рассвете. Он сидел на голове и теребил меня за волосы. Я понял: мой гость просил червей. Я встал и пошел за червями – гостям надо всегда делать приятное.

Такие побудки стали повторяться ежеутренне. Если я крепко спал, Пеструхин разрешал себе вольничать – он давал мне щелчка своим клювом.

Расставание с Пеструхиным было печальное и неожиданное. Он наклевался мореных мух на подоконнике и околел.

Хоронили Пеструхина те же мальчики, что принесли его из лесу.

Они положили Пеструхина на молодое сено, засыпали землей, заложили могилку дерном и, помолчав, пошли.

Пеструхина не стало.

Петух

Сколько раз я видел петухов, разнимал их в драках, случалось, и голову топором рубил, а только лишь вчера заметил, как они поют.

Прежде чем издать свое зычное «кука-реку», петух всеми своими коготками лап во главе со шпорой твердо встает на землю и чуть откидывается назад.

Очевидно, всем певцам нужна земная опора!

Кузнечик

Я принес с лугов большого зеленого кузнечика. Он вылез из спичечной коробки, подобрался к оконному стеклу, подтянулся на больших журавлиных ногах и так до рассвета смотрел во тьму.

– Как дела, донкихот? – спросил я его утром.

Ответа не было.

Кузнечик был мертв.

Прекрасная пленница

Истерма была перегорожена на узком месте, и в единственный проран ставилась верша. Каждый, кто шел по реке вниз, неминуемо попадал в засаду. На этот раз я поймал утиное яйцо, вьюна и огромную лягушку.

Яйцо я выпил, вьюна отпустил, лягушку посадил в карман. Она без суеты, но довольно ощутительно толкалась наружу, но я придерживал карман рукою.

– Отгадайте, что у меня? – спросил я знакомых девушек, встретившихся мне на поле.

– Ножик, – сказала Настя Степочкина.

– Птичка, – перебила Катя Семенова.

– Нет.

Когда я отогнул край кармана, девушки отскочили.

– Молынья́ сверкает!

Это были большие, мудрые, обведенные золотистым ободком глаза лягушки.

Я посадил лягушку в глубокое ведро, накидал крапивного листу.

Царевну приходили смотреть. Она сидела на дне ведра и осуждающе смело глядела на людей.

– Сто лет! – определил дед Трошкин.

Лягушка молчала.

Она не пробовала спасаться, понимая, что это бесполезно.

Наутро я выехал по делам в Москву и задержался. Тепло мая сменилось холодами, и, глядя утром на побелевшую от морозца московскую крышу, я беспокоился: «Как там моя царевна?»

Первое, что я сделал по возвращении в деревню, пошел смотреть пленницу. Она сидела все в той же позе, в глазах ее читалась грусть и непоправимая беда.

Я вынес ведро на улицу и высадил лягушку на траву» Она не двигалась и не верила своему избавлению.

Я стою, а она сидит и смотрит, как будто я ей хозяин.

Я зашел за угол дома и побыл там один. Когда я возвратился, лягушки не было. Мне стало так печально: ведь мы больше с ней никогда не встретимся!

Марфута

В разгар веселья, когда девушки оттопывали по кругу, пришедшие в избу-читальню трактористы бросили в круг ежа.

Круг с визгом рассыпался, а еж свернулся в комок. Я накатил колючий клубок в кепи и унес домой.

Через час еж стал лазить по всем углам и, найдя поставленное ему блюдце с молоком, начал лакать.

Он пил поставленное ему молоко всегда в одно и то же время, когда смеркалось. Если я забывал поставить ему молока, еж сердился, ронял пустые бутылки под кроватью и катал их по полу.

Потом он перестал выходить на кормежку. На третий день я принялся его разыскивать. В ящике, где хранилась вата, я нашел гнездо и трех ежат.

– Как мы назовем мамку? – спросил я ребят, постоянных моих посетителей.

– Марфута, – сказали они одновременно.

Никто не возразил против такого имени.

Теперь Марфута стала ходить с тремя ежатами, и порцию молока пришлось удвоить.

Неволя начала тяготить ежиху, она все больше озорничала по ночам. Обои были снизу все попорчены, зубы Марфуты всю ночь грызли угол. Мать явно хотела на улицу.

Однажды она особо яро рвала газеты в старом ящике, и я решил выпустить Марфуту. Она уходила сама и уводила трех ежат.

Марфута шла по настилу двора, а за ней спешили ежата. Когда они нырнули в заросли репья, широкие лопуха начали подрагивать, а одна цветущая головка так качнулась, что с нее упал дремавший на цветке шмель.

Кошка

Кошка, как рысь, кралась в пожухлой осенней осоке – она затаивалась, прыгала, опять садилась подстерегать добычу.

Потом она повернула на деревню, и вся ее дикость ушла, и шаг появился какой-то домашний. А потом я видел ее уже в сумерках, около двора. В темноте светились две зеленые изумрудины на лбу кошки.

Ее глаза сами освещали себе путь.

Кот Котофеевич

Когда в избе все уснули, кот понял, что теперь его время. Расправив лапами усы, держа хвост саблей, пошел он по лавке, как командир горшков и крынок. Очи его яхонтовые сердито горели, ибо ни в одной из посудин не нашел он чем поживиться.

Ничего не оставили, даже пшенную съели.

Вот черти!

Жук

Большой жук пешком шел по кротовьей норе и все ругался.

Крот услышал и спросил:

– Ты что сквернословишь? На кого брань?

– На тебя! – в сердцах отвечал жук. – Неужели ни одного окошка не мог прорубить, хотя бы в сенях?

– Зачем мне? – ответил крот, – Я нелюдим!

Старая мышь

Когда разобрали скирду ржи, молотильщики начали бить убегающих грызунов. Молодые мыши ушли. Только старая, дряхлая мышь дрожала и ждала, что ее раздавят сапогом или пристукнут. Но вид ее вызвал брезгливую жалость, никто не тронул старуху. Она медленно уползала в нору умирать сама.

Сом

Старый мудрый сом, у которого уже нет силы и разворотливости, пускается на хитрости – прячется за камень и, выпустив свои усы, начинает поигрывать ими. Малые глупые рыбы принимают усы за червя и хотят поживиться. Тут-то и затягивает их сом в свою пасть, как пылесос пылинку!

Выходит, что самый хитрый рыболов в яме – сом!

Красная смородина

У реки, вокруг большого пня, разросся куст красной смородины.

Вот бы в сад!

Пугает одно – что не выкопаешь, а если выкопаешь, не донесешь.

На всякий случай потрогал за один отросток – подается, взялся за другой – и этот уступчив, собрал весь куст в охапку и хотел было со всей силой потащить, а он сам охотно идет за мной, словно только и ждал меня!

Кто б мог подумать, что вся корневая система смородинового семейства стлалась вокруг пня, поверху, как кружевной воротничок.

Куст жил на умершем пне.

Ему всего тут хватало: и влаги, и пищи, и свету. Чернозем легко осыпался с корней кустарника. Это были не столько корни, сколько сплошные густые, курчавые, рыжие бороды!

Принес я свою находку в сад, выкопал яму, посадил, хорошо полил и вместо старого крестьянского благословения – «с богом» – сказала:

– Жила ты, смородина, за счет старого пня, а теперь поживи сама!

Смородина бутоны набивает, лист развертывает, живет!

Сморчки

Километров пять отмахал по лесу в надежде набрать сморчков. Тщетно!

Хоть я и натренирован на неудачах охоты, но и мое терпение иссякло, в голову полезло что-то вроде: «Лучше бы спать, лучше бы не ходить!»

В минуту такого отчаяния из-под березового листа смело выглянул молодой, румяный, как молочная пенка, сморчок. Потянулся к нему, а по пути еще нашел, и еще, и еще!

После первой удачи пошел по лесу тише, стал смотреть тщательнее, старался выбирать именно такое место, на котором уже нашел сморчки.

Особенно облюбовал точно такую же березку с кустарничком вокруг. Но больше в таких местах сморчков не было. Постепенно с грибов отвлекся на другое. Стал смотреть, как одевается лес. Береза опережает всех, осины отстают. Забрался я в осиновую чащу, вижу – цветы на них висят серой бахромой, кора серая, листья распускаются как-то хмуро, нерадостно, и так с макушек добрался до земли, до сплошного серого ковра прошлогодней листвы. И вот на этом-то сером ковре то тут, то там сидели крупные, красивые, аппетитные сморчки.

Я не сорвал ни одного сморчка, пока не насмотрелся на картину замечательного грибного сборища. Больше не пришлось мне лазить по чащам и побираться по одному грибу!

Дорогой думалось: не приобрел ли человек впервые свои сокровенные качества – настойчивость и терпение – на охоте?

Майский жук

Вместе с огородной землей с лопаты упал в полной неподвижности майский жук. Или он спал, или еще не отродился из личинки в жука, или я его ушиб лопатой – трудно сказать.

Нагнувшись, я стал его рассматривать.

Лежа на спине, жук был похож на опрокинутую колесами вверх телегу. Лежа на животе, по цвету, и по форме, и по полировке поверхности напоминал зрелый, повалявшийся на земле желудь.

Под жуком была плотная, примятая, успевшая потрескаться от жары почва. Я попал на спинку жука каплей слюны. Жук ожил и довольно быстро пополз. Он долго силился забраться в трещину – это ему не удавалось. Тогда он нашел треугольник крепкой почвы, что образовался от скрещивания трещин, и стал приподнимать его головой.

Сколько трудов стоило ему спрятать поначалу хотя бы голову под панцирь земной коры! Мучительно медленно уходило под землю туловище жука. Чтобы работать и рыть, он должен был держать на себе целый комок земли. Это было для жука не меньшим героизмом, чем для нас соединить Волгу с Доном!

Я ушел обедать и вышел к жуку через час. Под панцирем треугольника его уже не было. Мелкая, как бы просеянная, мягкая землица, какую мы видим в местах обитания кротов, чуть колебалась. Где-то, может быть, на довольно значительной глубине, продолжал работать жук-землекоп.

Он спасал себя всерьез и надолго!

Селезень

Когда садится солнце, все как-то смолкает в природе. Даже пассажирские самолеты гудят мягче и спокойнее уходят за горизонт.

Иду над рекой с прутьями. Где-то за спиной знакомое нежное покрякивание селезня. А вот он и сам бережно ведет за собой по речке флотилию уток. Флагман осмотрительно минует каждую корягу, каждый камень, утки следуют за ним в малейшей подробности его маршрута.

Вот поравнялись с первой баней на берегу – это начало деревни, – селезень спокойно подвел уток к мыску, где удобно выйти. Вмиг величественная картина возвращения была испорчена беспорядочным, суетливым выходом уток на сушу.

Алчно крича и переваливаясь более безобразно, чем всегда, утки, перегоняя друг друга, побежали к дому.

Селезень не имел ни малейшего желания разделить суету недавних спутниц. Всем своим видом он говорил:

– Вот бестолковые! Чего торопятся? Шли бы, как плыли!

А когда хозяйка вынесла уткам мятой картошки, селезень не подошел – сердился!

Колодезь

Метровый березовый пень в обхват толщиной истекает соком. Одна сторона, по которой сок течет на землю, покрылась чем-то вроде березовой каши. Ею кормятся маленькие лесные мушки, жучки, паучки.

Топор у меня острый, жиздринским пильщиком Кондратом Пустовойтовым подарен. За полчаса прилежной работы вырубил на срезе пня глубокий треугольный паз, выбрал из него мелкую щепу.

Загадал: не наберу сморчков, соку напьюсь, добро в землю упускать жаль!

Долго я ходил по лесу и все боялся, что не найду пня. Беспокоило и другое: сок нагреет солнце, а теплый – кто его пить будет?

Жгло чувствительно, жажда давала себя знать. Неподалеку от пня сидела бабушка с вязанкой дров. Мы поприветствовали друг друга.

– Пить хочу! – сразу пожаловалась старая. – Из ручья не осмелюсь, желудок у меня плохой.

– А вот вам и питье! – обратил я внимание бабушки на вырубку в пне.

Бабушка посмотрела в треугольную лунку, заключила:

– Колодезь!

Ей что-то еще хотелось сказать, но ее мучила одышка. Отдышавшись, бабка перекрестилась и напилась.

Напился и я.

– Шестьдесят лет я этого березового соку не отведывала! – сказала бабка.

Я помог ей поднять вязанку, взял сморчки и начал скрадывать путь напрямик по жнивью. Сейчас же вслед за нами на пне появилась трясогузка и опустила свой черный носик в колодезь.

Хватит напиться и ей!

На охоте

Мой спутник по охоте, формовщик завода «Электросталь» Анатолий, с первого шага начал читать и комментировать книгу охоты. Гончая Президент уже на озимых в поле припала ноздрями к земле и задергала чутьем.

– Кормежку распутывает! – объяснил Анатолий.

Эта задача оказалась Президенту не под силу. Косой залег крепко, напетлял на кормежке так мудро, что мы оставили поле и углубились в лес. Собака взяла стороной и вскоре подала голос.

– По лосю пошла, – объяснил Анатолий.

– Почему ты думаешь, что по лосю? – переспросил я.

– На месте долго лает, подымает с лежки.

Анатолий весь подобрался и стал точь-в-точь таким, каким он на штурме рейхстага был. Я едва успевал за ним. Мы вышли на мелколесье и увидели пять окошек травы на фоне неглубокого снежного покрова.

– Лоси! – уверился Анатолий. – А вот и пить искали.

В сторонке под елочкой озерочко, покрытое осевшим льдом. Лед по бокам пробит копытами, воды нет.

Пошли дальше. Я остановился около куста шиповника, чтобы отправить в рот хватившие первого морозца ярко-красные ягоды. Анатолий с кем-то заговорил. Я поспешил к нему. Большая серая сова улетала в лес с лесной поляны.

– Ее сторожем в лесу поставили, а она спит! – сказал Анатолий.

Оказывается, сова спала, прислонившись к пню. Анатолий не взял ее лишь потому, что патрон дал осечку.

Мы шли дальше и дальше. На болотах лежал надежный лед, и все они теперь были самым лучшим местом охоты. Мы искали енотов, но не нашли.

Разложили костер. В карманах был черный хлеб – съели. Анатолий весь свой пай отдал Президенту.

– Ты в медицину веришь? – испытующе спросил он меня у костра.

– А что?

– Да так. Я не верю. Вот они мне пишут, пишут диагнозы и заключения, почему у меня температура, а это все неправда. Я лучше их знаю, отчего. Я этим летом покосил и осколок в легком растревожил. Он у меня в легком наглухо был, а теперь шевелится, вот и температура.

Погрелись, пошли снова. Под одной древней елью мы увидели квадратную грядку, густо за росшую молодыми елочками в четверть вышиной.

– Это могилка, – объяснил Анатолий, – на могилках всегда хорошо лес всходит.

До сумерек мы ходили по лесу. Ни зайца, ни енота, ни барсуков. Перед выходом из лесу встретили спугнутый утром выводок лосей. Их было пятеро – бык, три коровы и телка.

Словно подчиняясь велению внутреннего закона, мы молча опустили ружья. Зверь шел беспрепятственно.

Синичка-ключница

Снег, как пчелы, роился к зеленому улью сосны. Каждая снежинка не садилась, а скорее прививалась к ветке. Все это стало особенно хорошо видно, когда я скатился в глубокий овраг и сосна словно взлетела вверх в всей шапкой вдалась в небо.

Как инвалид на костыли, навалился я на лыжные палки, да так и повис неподвижно и стал глазами делить, куда мне нужно.

В зарослях ивняка, что, как добрый провожатый, пожизненно закрепился на всем протяжении русла лесной речушки, сиротливо попискивала синичка.

Кафтан на ней был скроен по старой, известной каждому деревенскому мальчику моде: желтые полы сбоку, черный фартучек спереди, белая салфеточка под ушами, черная бархатная шапочка на голове.

Сиротка синичка жаловалась на какую-то потерю. Она была похожа сейчас на ключницу, которая заглядывала во все уголки зарослей, чтобы найти оброненные ключи.

Ключи эти были не простые, а волшебные. Стоило повернуть ими в дверях лесного зимнего терема, как растаял бы снег в лесу, вспыхнули огоньки медуниц по полянам, запела бы свою весеннюю песню вода.

Но где там синице ключик отыскать, когда зима целую речку под снегом и подо льдом спрятала и хоть ты ухом припади – нет ее!

Глубокий январский сон снегов.

Роса

Утром, когда земля в лесу еще не просохла, на ней и ленивая влажность теней, и светлые капли в звездчатых листьях манжетки, и мокрые стволы упавших деревьев, и невероятная яркость и свежесть шляпок сыроежек, и сочные выкрики кукушки, и след по траве, и муравей, ночевавший под небом и захолодевший настолько, что не может двинуть ножкой, и цветы, в которые еще не стучались первые пчелы, и утреннее пение самых малых птичек, и мокрый, необсохший стог сена с красной шапочкой лугового василька наверху, и этот выстрел пастушьего кнута, из хлопушки которого вместе с росой вылетает минутная радуга.

А подбери солнце росу, и уже не тот лес! И знойно в нем, и душновато, и голова кружится от крепкого спирта кипящих в трудовом рвении муравьиных куч и разогретых, оплывших вокруг стволов, тягучих смол.

«Божья роса»!

Мхи

Лист отжил свое. Унылое голое прутье сливается с сумрачным небом. Самое время воскреснуть мхам. На осинах темно-зеленые ядовитые мхи-лишайники, каждый ствол – живое волшебное панно. У самого корня постель из мха-ягеля. Она до того мягка и пышна, что можно усомниться, что ночью здесь не отдыхает кто-то.

На земляных кочках шапки мхов, наподобие только что проросших из семян сосенок. Так веселы, так жизнерадостны все эти, в сущности, паразиты леса. Трутовый гриб на осине отмяк, вошел в сок. Режу его, как репу, кусочками – замечательный гнилостно-грибной аромат.

Листья берез умчал ветер, листья осины далеко не летят, стелются массивным ковром под свой корень, и потому под этим деревом не пройдешь бесшумно, далеко передается по лесу: тут посторонний!

Торжественное молчание.

Не слышно ни птиц, ни окрика грибников. Так всегда бывает в лесу, когда в нем всходят на царство мхи и лишайники.

Пейзаж

Пашню присыпало легким хмельком снега. На поле наплывает стена остывшей, потускневшей бронзы. Это лес. Под ним спокойная зелень озими, а дальше пахота серо-шоколадного тона, а потом поле тимофеевки с черно-рыжими ометами, а потом деревня, где ни одно строение не крикнет новизной, и только три елки на огородах до того зелены, что зовут к себе и бодрят, как морское купанье.

Неодетые леса

Снег стаял, ветер просушил тропинки на взгорьях. Синеют умытые весенним дождем пространства. Всюду, куда ни посмотришь, неодетое, неуютное, голое прутье. То слабо-коричневое, то зеленоватое, то ярко-восковое.

Лишь настоящее тепло заставит развернуться листву. И если не прозевать этот теплый день, то в любом лесу можно отыскать того смельчака, который первый поверит весне и выкинет флажок нежнейшей прозрачной зелени.

Цветущая орешина

Синичка присела на орешину, и тончайшая пыльца на мгновение окутала ветку. Тут только я рассмотрел подробности. Сережки мужских соцветий были пушистые, как бахрома, а женские выглядывали из детных почек ярчайшими огненными хохолочками. Это все, что мог видеть простой глаз.

На орешине будут орехи. Учитель поведет летом в лес учеников и будет говорить о том, что орешину опылял весною ветер.

Может быть, до его учеников дойдет мое слово очевидца, и тогда восторжествует синичкина правда.

Грачи

Грачи просыпаются очень рано. В шестом часу работа у них идет полным ходом. Они таскают прутья, наращивают гнезда. Один грач, я заметил, берет строительный материал прямо у себя над гнездом.

Как это он ухитряется ломать довольно толстые ветки?

И вообще, кто он – ленивый, сообразительный или просто сильный грач?

Одинокий гусь

В апреле мороз в два градуса кажется не менее ядреным, чем двадцатиградусный в январе. Заводи покрылись льдом, болота незыблемо держат идущего человека. В лесу на стволах берез большие сосульки льда. Сок, по капле бежавший ночью из надрезов, сделанных накануне лакомками, оледенел. Берега речки так окрепли, что щуки спокойно спят в подмоинах, когда идешь над самой водой.

Природа съежилась, притихла.

Только лишь одна мастерская не думает бросать весенних работ. Все способные к звону металлы переливаются здесь на звонкий птичий щебет.

Дрозду явно не хватило серебра. По малой своей музыкальности он согласился и на олово. И вот послушайте: не поет, а дробь льет в стакан с холодной водой, – треск и шипенье, все вместе тут. И в птичье царство проник джаз!

Щука

Щука отметала икру и стала скатываться из временных водоемов весны в материковую воду. Ребятишки, навязав на палки обыкновенные кухоные вилки, ходят по оврагам и закалывают этим несложным инструментом грозу речной рыбной мелочи. Как ни хитра, как ни сообразительна рыба щука, а и среди нее есть разини, делающие все с запозданием. Одна из них до того догостила в омуточке, что, когда стала уходить в реку, застряла на вконец обмелевшем выводном протоке. Она ползла всю ночь на животе по дну, по осоке, ее нашли мертвой. Это был самец с молокой. Он не нашел себе пары.

Синички

Чтобы близко увидеть синичек, надо себе в лесу дело найти, а так не вытерпишь, не дождешься, пойдешь и распугаешь. Лично мне нашлось занятие у трутового гриба на стволе гнилой березы. Я открыл, что под верхним серым покровом залегала эластичная коричнево-шоколадная краска. Надо было очень точно владеть резцом, чтобы высвободить слой шоколада и не задеть соседний слой желтой мякоти.

Так в заботах о придании грибу желанной формы и окраски я прирос к одному месту, мало-помалу все привыкли в лесу к этому, а синички обступили меня со всех сторон.

Все они, как я заметил, занимались разными делами. Одна отчаянно тормошила еловую кору под стволом поваленной ветром сухостойной елки. Другая нежнейшим образом попискивала. Было похоже, что это синичка-связист и ей дано задание распутать тонкую стальную проволоку. Третья отколупывала оранжевую шелушицу от ствола сосны на высоте первых живых сучьев дерева и, сидя на одном из них, сбрасывала тонкую кожурку вниз, с любопытством провожая ее каждый раз до самой земли. Другие, что не могли открыться глазу с места наблюдения, еле слышно посвистывали, и этим коротким синичьим «свись» точнее, чем на часах, измерялась краткость зимних лесных сумерек!

Лось

Лось настолько поверил в хорошее отношение к нему человека, что в Подмосковье его встречают повсеместно. Какое это огромное приобретение в деле охраны природы!

В прошлом году весной он пришел на огороды и долго пасся вместе с колхозной телкой на молодой траве. Не в меру восторженный крик одной колхозницы поднапугал лесного гостя. Он уходил в лес спокойно на закате солнца. Кровельщики оставили работу на крыше зерносклада и, махая финстружкой в сторону уходящего, повторяли:

– Лось! Лось!

На этот раз он вышел к стогам колхозного сена, покормился и ушел в леса той самой тропой, по которой девки в соседнее село гулять ходят.

Я видел его следы. В одно копытце всклень налилась вода, а поверху вертко плавал березовый лист в бронзовую копейку.

Незабудка

Незабудка – родная сестра медуницы, и поголубела она потому, что вышла к реке и засмотрелась на́ воду.

Стрелолист

У стрелолиста тройная архитектура листьев: которые в воздухе – как стрелы, которые на воде – круглые, которые под водой – широкими лентами.

Цветы

У некоторых цветов сложнейший механизм соцветий, и пчелы и шмели отодвигают рычаги, чтобы добраться до сока.

Яблоня

Яблоня в белом плаще, как донжуан, ждет всех и никого.

Солдаты

Я бродил в молодом майском лесу. Листва только-только развертывалась, и через нее сквозили и небо, и вода, и обгорелые пни-нелюдимы.

Я остановился и замер от неожиданности. Под старой развесистой березой вповалку, в самых непринужденных и вольных позах, на земле спали солдаты-пехотинцы.

Зеленое материнство ветвей с трогательной заботой оберегало их покой. Видно, много ребята прошли, что их так сморило. Долго любовался я молодыми загорелыми лицами, простодушной детской откровенностью губ.

Таким богатырям после марша надо бы храпеть. Нет! Они спали тихо, намертво храня свою военную тайну.

Помню, когда сам был солдатом, мне пришлось спать на теплой пыльной дороге. Побудку нам сделала лошадь, что споткнулась копытом о первого солдата и стала. Эти нашли себе место куда укромней и безопасней.

«Не мешало бы все-таки им выставить охрану», – подумал я про себя.

Это было предусмотрено. Недалеко от спящих солдат, под бугром, в речке стирал носовые платочки младший сержант.

– Спят? – спросил он меня.

– Спят.

Мы знали, о чем говорим.

У меня было чувство: и сержант, и спящие солдаты, и я – одна семья, одно государство.

Шмель

В лесных оврагах пела вода, дрожала пышная белая пена половодья. С полей сошел снег, теперь он таял в лесу.

Склон оврага оголился, и трава пробовала зеленеть от корня.

Ива уже вовсю цвела, и пчелы работали на ней, как тысячу лет назад и в прошлый год.

Мое внимание привлек большой, рыжий, как клоун, шмель, что не летел, а шел по земле пешком.

Я нагнулся.

Все туловище шмеля было унизано мельчайшими рыжими вшами. Они зимовали на этом гиганте и вместе с ним встречали весну!

Сдерживая гнев, я принялся выковыривать палочкой рыжую нечисть.

Шмель упорно не давался. Вероятно, он думал, что пришел более сильный враг и будет хуже!

Придерживая одной палочкой шмеля, другой я вычесывал из его обветшавшего за зиму бархата паразитов. Когда наконец их не стало, шмель сделался худой-худой, как старик.

Он так привык к своим врагам, что, оставшись один, долго не знал, что ему делать.

Солнце грело все жарче и жарче.

Шмель забрался на былинку, обсох, проветрился и полетел над самой землей, старательно минуя те места, где еще лежал снег.

Теперь он был бодр и, не унимаясь, рассказывал всему лесу своим густым басом о том, что освободился!