Текст книги "Спящие карты"

Автор книги: Виктор Мурич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7.

– Привал.

Со свистом втягиваю в легкие холодный воздух и устало опускаюсь на землю.

Двухчасовой марафон по дремучему лесу со спринтерской скоростью и многочисленными препятствиями утомительная штука. Даже для меня.

Опираюсь спиной на шершавый ствол дерева. Сквозь порыжевшие листья проглядывает хмурое небо. Хоть бы дождь не пошел.

Пока челюсти пережевывают жесткое мясо, мысли водят дружный хоровод вокруг моего последнего поступка. Из всего многообразия вопросов мучивших меня последнее время актуален лишь один – что делать дальше? Скорее всего, этому миру принадлежащему Хозяевам суждено стать моим домом. Даже не знаю радоваться этому или нет.

С одной стороны – здесь я здоровый мужик с далеко не среднестатистическими способностями. Можно наняться солдатом и сделать блестящую карьеру. Или в разбойники податься. Сколотить небольшую банду, людей недовольных существующим режимом всегда хватает, и начать подчищать толстосумов, а там гляди и в политику выберусь. Выбираются же как-то наши криминальные авторитеты в высшие эшелоны. В период появления кооперативов в моем районе верховодил Сашка по кличке Прыщ.

Набрал себе команду из бывших спортсменов оказавшихся не у дел в связи с дурдомом царящим в стране и начал наводить порядки. Стандартный джентльменский набор: вымогательство, обложение непомерными налогами начинающих бизнесменов и прочий беспредел в том же духе. Сейчас он мэр города, уважаемый человек, куда-то там баллотируется. Все как будто забыли, что он обыкновенный бандит, поднявшийся на чужом поте и слезах. Чем я хуже?

С другой стороны – здесь я чужак. Человек вне закона. Не зная местных обычаев и устоев, я могу долго не прожить. Флора и фауна тоже под вопросом. Для того, чтобы выжить в природных условиях необходимо хотя бы малейшее представление о съедобности того или иного растения и степени опасности диких животных. Не смотря на устойчивые аналогии природного окружения с земным, все равно вопросов тьма. Вон, в метре от меня из кучи листьев торчит очень даже симпатичная шляпка гриба. Может он даже и съедобный, но я все равно рисковать не буду, так как совершенно не смыслю в грибах, ни местных, ни земных. Обязательно будет тоска по дому, ностальгия. Никуда от нее не денешься. Мне будет сниться родное море, тесная квартирка, папина могила на центральном кладбище, какие-то знакомые, жалость окружающих. Я буду просыпаться в слезах, тоскуя даже по тому, что в реальном мире ненавидел. А еще там есть Ди. Не скоро я забуду глаза, в которых живет осень. Но в любом случае выбора у меня нет. О доме придется забыть и чем быстрее, тем лучше. Мосты сожжены, и теперь нужно жить дальше.

Еще через час пути, на этот раз уже просто быстрым шагом, впереди в стене деревьев появляется просвет, и я выхожу на проселочную дорогу. А я уж было начал думать, что этот лес бесконечен.

Цокот копыт и громкая речь заставляет меня неподвижно застыть в кустах.

Из-за изгиба дороги показывается немногочисленный отряд всадников. Пробегаю взглядом по закованным в сталь фигурам, расслаблено качающимся в седлах. Десять солдат щедро украшенных металлоломом на различных частях тела. В руках неизменные трезубцы. И что у них за мания такая на это оружие, классическое копье ведь намного легче и удобнее, правда, трезубцем легче попасть в цель.

Солдаты громко обсуждают нападение полусотни переодетых стражей чужаков на замок лорда Авогинса и похищение его годовалого сына. Не сразу до меня доходит, что полусотня чужаков это наша троица, а замок лорда Авогинса тот самый каменный курятник, из которого мы стибрили малыша. Значит не царек, а лорд и не принц, а лорденыш. Интересно, сколько времени еще охрана замка воевала сама с собой? Судя по количеству жертв упоминаемых всадниками, часть работы они выполнили сами, сражаясь в сумрачном хаосе друг с другом. Все-таки идея нарядить нас в костюмы стражи заслуживает уважения.

За двумя последними лошадьми устало плетутся седой старик и мальчик лет десяти-двенадцати со связанными руками. От каждого из них тянется к седлу длинная веревка.

Пленники одеты в широкие холщовые брюки и длинные, до колен кожаные балахоны с прорезями для рук. Пышная грива седых волос старика перетянута черной лентой. У мальчика под глазом красуется шикарный кровоподтек. Судя по направлению движения и тому, как у пленников заплетаются от усталости ноги они идут на привязи от замка.

– Ну что колдун, – обернувшись с издевкой поинтересовался один из всадников у старика, – чего ж ты колдовство не используешь? Превратился бы в птичку и упорхнул. А?

Воины дружно заржали, оценив шутку товарища. Старик лишь сжал губы и потупил глаза.

– А может он со связанными руками колдовать не может? – предложил другой воин – парень с простодушным лицом и сразу же стал поводом для шуток.

– Всем известно, – назидательным тоном начал едущий впереди воин лет сорока со сломанным носом, скорее всего командир отряда, – что для колдовства не руки нужны, а каменья особые. А не колдует старик потому, что не умеет.

– Как это не умеет? – удивился парень с простодушным лицом. – А за что ж его жечь будут?

– Сразу жечь его никто не будет. Сперва каленым железом пытать будут, пока не сознается.

– А вдруг не сознается? – не унимается парень – Все сознаются, – философски заметил командир. – Попадет в подвальчик к горбатому Минпу и сознается. Сколько Минпа в замок ни приглашали все отказывался: мол, я родился в Ульоне тут и жить хочу. А он лучший допросник. Вот и приходится нам из-за его упертости таскать виноватцев аж в Ульон. Для старика, костер лучше, чем многодневное выжигание строк из Священного писания на теле. А не умеет – потому что – не умеет. Он знахарь. И мальчонку знахарем растит. Они по лесу ходят, травы-коренья да кору древесную собирают, потом болезни лечат. Мой сосед у него зелье брал для жены. Детей у них все никак не было. – Он звучно высморкался. – Проклятая сырость замка. Хуже чем в подземелье.

– И что помогло? – от любопытства парень даже рот приоткрыл, отчего его лицо стало откровенно тупым.

– Зелье то?

– Ну да.

– Не знаю, – пожал плечами командир. – А вот я помог, это точно.

Лес наполнился диким ржанием.

– Помогло твое семя? – прорычал сквозь смех всадник, к чьему седлу был привязан старик.

– А то как же, – криво ухмыльнулся командир, чем вызвал новую волну смеха. – Все честь по чести. У меня огрехов не бывает.

– А может их тут прирезать, – лениво предложил всадник с вислыми пессимистическими усами, широко зевнув. – Все равно их в Ульоне насмерть замордуют. А так не придется два дня в седле трястись. Слыш Фули чего говорю?

Скажем лорду, что старик с мальчонкой сбежать пытались, а мы их того… ну этого.

Поедем лучше в таверну Косого, выпьем горячего винца со специями. В самый раз для такой погоды.

– А Тиря дело говорит, – натянул поводья командир. Отряд остановился. – Прирежем их и с концом.

– Точно-точно, – нескладным хором выразили поддержку несколько воинов. – Прирезать и к Косому.

– Как так? – сделал большие глаза простодушный парень. – Вот так ни за что… зарезать?

– За что всегда найдется, – глубокомысленно изрек вислоусый и медленно потянул из ножен меч. – Им по любому не жить. Мы же их по доносу спеленали. А в доносе черным по белому писано, что они злые чары наложить хотели на лорда нашего, извести его. Авогнис как узнал, аж затрясся и приказал немедленно колдуна с учеником повязать, на допрос спровадить и не отпускать пока во всем не сознаются.

– Но… Фули сказал, что старик не колдун… – побледнел парень.

– Молод ты еще Пэка, – поучительно заметил Тиря, слезая с коня и направляясь к пленникам. – Видел бы ты, как мы в молодые годы с лордом Авогинсом бунтарские деревни вырезали. И не бунтарские тоже. Славное было время. В самый раз после смерти отца нашего лорда Сеймена Справедливого. Добрейшей души человек был. При нем все тихо и спокойно было. Колдунов не жгли, а воров не вешали, потому что их просто не было. Никаких тебе ни войн ни заговорщиков ни подосланных убийц. Мы тогда больше для красоты были. Эх, сколько уж годков пролетело с той поры. А вот лорд Авогинс все вмиг поставил на свои места. Теперь нам скучать не приходится.

Работы невпроворот.

Он мечтательно разгладил усы.

– А не бунтарские зачем? – захлопал глазами в конец ошалевший парень.

– Вот я и говорю, молод ты еще Пэка. Виноват, не виноват, бунтарская или покорная, дело не в этом, – остановился Тиря и насмешливо глянул на непонятливого парня.

– А в чем? – парень даже открыл рот от любопытства.

– Дело в лорде. Скажет на черное белое, значит так оно и есть, а если ты инакомыслящий значит враг и место твое в сырой земле, – пояснил Тиря, громко высморкался, вытер обратной стороной ладони усы и вразвалочку пошел к пленникам.

Старик и мальчик обречено ожидают своей участи, потупив глаза в землю. Они даже не пытаются вымолить пощаду. Странные они какие-то, вместо того, чтобы попытаться бежать или договориться с конвоирами стоят и ждут смерти. Фаталисты?

Ну, старик-то ладно, он уже вдоволь пожил, лет семьдесят не меньше. А мальчонка?

Ну не может он смерти не бояться. Не может. Не исключено, что у них есть припрятанный в рукаве козырь… Только вот времени на то, чтобы его достать у них уже нет.

– Не серчайте, – вислоусый занес меч для удара. – Очень уж винца у Косого попить хочется.

Мысленно проклиная себя последними словами за неуместную жалость, выхожу на дорогу.

– Эй, ты, который с усами. Зубочистку свою спрячь, пока ее тебе в одно место не засунули.

Громко сказанные слова сразу же превращают меня в эпицентр внимания. Ну не дурак ли я? Мало того, что решил спасти совершенно чужих для меня людей, это еще понять можно – жалость и все такое… Но какого лешего я вот так благородно выперся на дорогу, типа – "Иду на вы", вместо того, чтобы сделать их поодиночке и втихаря. Думать, Дима, нужно, чертовски полезное занятие, продляет жизнь лучше любого лекарства. Теперь есть нешуточная проблема в виде десяти закованных в сталь всадников. Да, конечно им по одиночке со мной не сравниться, но все же их десять, а я один. Фаталистов идущих как две коровы на привязи можно в расчет не брать, с них помощи никакой, хоть бы не мешали и за то спасибо.

– Назовись! – застывает в метре от моей груди трезубец командира. Тиря опустил меч и с любопытством смотрит, подергивая ус. – Что делаешь так далеко от замка и без лошади?

В голосе командира сквозит надменность.

Похоже, их ввел в заблуждение мой наряд стражника замка.

– Выполняю секретное поручение лорда Авогниса. – Делаю морду чайником и презрительно оттопыриваю нижнюю губу.

– Что еще за поручение? – настороженно глянул Фули.

– Секретное. Иду по следу похитителей лорденыша.

– Кого-кого? – напрягся Фули.

Тиря начал неторопливо обходить меня справа, поигрывая мечом.

Проклиная себя последними словами за глупость, поспешно исправляюсь:

– Ну сына лорда.

– Секретное говоришь? Ну-ну. А послал, говоришь тебя кто?

– Рыбы побольше ешь, в ней фосфора много, от склероза помогает, – презрительно сквозь зубы цежу в ответ.

– Чего? – вылупился Фули. – Ты тут наговоры не шепчи колдовскими словами. Не люблю я этого.

– Я уже говорил, что выполняю секретное поручение самого лорда. Думаю, что он будет не очень доволен вашим нездоровым любопытством. – Пытаюсь легонько надавить на собеседника весомым авторитетом его босса.

– Если узнает, – как бы между прочим заметил Тиря и нехорошо ухмыльнулся в усы.

– Как-то странно стражник ты говоришь, нескладно. Не мог лорд направить одного пешего стражника на поиски сына. Такие дела в одиночку да еще и стражей не решаются. И ведешь ты себя дерзко. Неужто не разглядел знаки? И я, и наш командир почтенный Фули старше тебя по званию. А ты вылез из лесу как дикий зверь и давай неуважительно разговаривать вместо того, что сперва почтение выразить старшим по званию.

– Не знаю я какой ты стражник… – нахмурившись начал Фули.

– Я-я-я з-з-знаю, – заикаясь бледнеет любопытный парень и лапает себя по боку пытаясь ухватиться за рукоять меча. – Э-это он!

Его глаза, неотрывно прикованные ко мне, наполняет страх. Похоже, мы уже где-то встречались. Всматриваюсь в безусое лицо типичной деревенщины…

– Кто? – с любопытством спросил Тиря.

Глаза командира превратились в хищные щелочки, а трезубец медленно поплыл назад, готовясь к удару.

– В замке! – проверещал парень дурным голосом, закончив заикаться, и наконец-то отыскав меч. – Это он ночью Лысому голову снес! Точно он!

Трезубец королевской коброй бросается вперед, метя мне стальными жалами в незащищенное шлемом лицо. Поздно, меня там уже нет.

– Бей его! – заорал Фули.

Два метательных ножа по самые гарды входят над беспечно опущенными стальными воротничками пары солдат. Они с хрипением валятся под ноги лошадям. С почином меня!

Начинается полноценная свалка, в которой время играет против меня наравне с противником. Чем больше я уложу до того, как они опомнятся тем больше шансов на будущее. Приятная штука будущее, особенно если оно есть.

Из-за того, что всадники стоят плотной кучкой, возможности маневра у них весьма ограничены. Кроме этого каждый из них рвется добраться ко мне первым, наверняка за головы похитителей лорденыша назначена немалая награда, тем самым создавая помехи остальным.

Как же они все-таки медленно двигаются. Словно у них в жилах течет не кровь а тормозная жидкость. На самом деле все наоборот – они работают с нормальной человеческой скоростью, а вот я, воткнув пятую передачу, выкладываюсь на пределе своих возможностей.

– Убью! – истошно вопит узнавший меня парень и залихватски тыкает трезубцем, куда-то в мою сторону.

Наверняка местным Айвенго себя вообразил. Да ему не то, что трезубец, вилку в руки давать нельзя. Целее окружающие будут. Или оптический прицел на трезубец ставить.

Потеряв равновесие, парень кулем валится с лошади на землю. Попросту уходит в затяжной штопор головой вниз. Вот уж шальная ошибка природы! Скрежетнув по прикрытой металлическим щитком голени Фули трезубец парня распарывает живот его лошади. Смертельно раненное животное встает на дыбы, сбрасывая седока наземь, одновременно доставая передними копытами ближайшего воина. Подкова оставляет глубокую вмятину в доспехах на груди, и орущее тело валится под отплясывающие безумный танец копыта.

– Прокомпостировали, – констатирую, узрев судьбу упавшего воина.

Лес наполняется криками людей и ржанием лошадей.

Часто падая на землю и проскальзывая между ногами гарцующих лошадей, я пользуюсь толчеей, чтобы достать еще двух противников. На этот раз никакого благородства.

Один получает удар мечом в спину, а второй в бок.

Откуда-то из-за лошади только что потерявшей седока на меня с ревом бросается вислоусый воин, свирепо вращая над головой меч. Одновременно с ним нападает поднявшийся с земли Фули. Становится жарко. Передо мной не дилетанты, а матерые солдафоны, привыкшие не только вино по кабакам жрать и баб тискать. Мечи мелькают как лопасти пропеллера, отбиваясь от наседающих на меня воинов. Тут еще вклинивается неугомонный парень со своим трезубцем. Он размахивает им как палкой, в стиле монаха Шаолинь, все норовя попасть мне по голове. Парень доставляет больше неудобства своим суматошным маханием коллегам, чем мне. Несколько раз чудом увернувшись от свистнувшего у носа трезубца Тиря зло скалится и пинком ноги отшвыривает парня в сторону. Нелепо размахивая оружием, тот кубарем откатывается в кусты. Возможно, что этот постыдный пинок на некоторое время продлит его жизнь.

Фули и Тиря работают слаженно, как будто всю жизнь рубятся в паре. А может так оно и есть. С трудом достаю кончиком меча вислоусого в правое плечо. Он кривится, перебрасывает меч в другую руку и продолжает в том же темпе. Приходится крутиться юлой, отражая атаки со всех сторон. Пока еще чудом цел, если не считать распоротой на спине кольчуги.

Сделав обманный рывок, выскальзываю из кольца, чтобы заметить большой отряд, человек в тридцать не меньше, галопом приближающийся к нам. Явно они не мне спешат на помощь. Какого черта их сюда принесло? Вот это называется вляпался.

Если бы не эта пара матерых ветеранов – Фули и Тиря, я бы уже давно разобрался с остальными и сделал ноги.

Стоит на мгновение отвлечься и снова наваливается неразлучный дуэт.

Убежать мне не дадут. Приближающийся отряд разделяется на два ряда, отрезая меня от леса. Интересно, сколько я так продержусь? Что-то тяжелое бьет меня сзади по голове. Мечи сами вываливаются из рук. Еще один удар. В глазах темнеет. Пытаюсь наклониться и поднять оружие, но холодное жало пронзает бок, принося невыносимую боль. Легкие наполняются криком. Перекошенные злобой и страхом лица носятся в безумном хороводе. А ведь боятся сукины дети, боятся меня, но все равно лезут как саранча.

– Вре-е-ешь, не возьмешь! – реву нечеловеческим голосом так, что противник испуганно отшатывается.

Перехватываю падающий на голову топор и смыкаю руки на прикрытом стальными обручами горле врага. Металл гнется под пальцами, человек хрипит, брызгает слюной из под шлема.

Еще удар. Кровь заливает глаза, и я как подкошенный падаю на колени. С удивлением смотрю на торчащие из груди острия трезубца.

– Я попал! Проткнул его! – радостно вопит за спиной неугомонный парень.

Как жука пришпилил… И кто? Салага криворукий!

Вот и все… Как глупо. Быть инвалидом там, и умереть здоровым здесь. Это как насмешка судьбы – мол, от меня не убежишь, не выкрутишься. Тусклыми картинками мелькают то полные осени глаза Ди то выгнувшаяся в ночном экстазе Дама. Они как бы конкурируют за мое внимание, вытесняя друг друга из поля зрения. Где-то на заднем плане валится на склон горы пылающая вертушка и редкой цепью прет обкуренная в дым десантура. Дибильные улыбки, рукава закатаны и полный пофигизм в глазах. Цепь становится все реже и реже…

Яркий свет бьет в глаза, заставляя зажмуриться. Сквозь сияние вижу старика, стоящего с раскинутыми в сторону руками и устремленными ввысь глазами.

Неизвестно откуда налетевший горячий ветер треплет седую гриву. Прижавшийся к его ногам мальчик медленно превращается во что-то такое… такое…

Как больно! Больно и страшно.

Страх настолько силен, что заглушает даже рвущую на части боль. Он душит меня холодными руками мертвеца и заглядывает в лицо пустыми глазницами, в которых копошатся земляные черви. Во мне больше ничего нет кроме всепожирающего страха.

Он полновластный хозяин умирающего тела.

Глава 8.

С недоверием осматриваю совершенно целое тело почему-то лишенное кольчуги, а натоместь наряженное в растянутую майку и семейные трусы. Шлем тоже куда-то подевался. Вот только мгновение назад меня прошили насквозь трезубцем… Гадкий сопляк с лицом доморощенного дибила. До чего ж обидно помереть от рук такой шавки. Кажется, я до сих пор чувствую боль в груди… А еще яркий свет и стоящий с поднятыми к небу глазами старик.

Дребезжание дверного звонка заставляет испуганно вздрогнуть. Рывком вскакиваю на ноги и тут же с воплем растягиваюсь на полу.

– М-м-мать! – скриплю зубами от боли. – Нога!

Нога? Но ведь я еще минуту назад… Ведь я во сне… Бой…

Глаза медленно ощупывают покрытые бледными обоями стены, небрежно расставленную в серванте посуду, диван со скомканной простынею.

Я дома? Но этого не может быть! Меня же убили! С такими ранами не живут!

Руки нервно скользят по груди в поиске несуществующих ран.

И медальона у меня не было. Ни черта не понимаю.

Не переставая размышлять над новыми загадками, поспешно натягиваю джинсы, рубашку и, хватаясь за мебель, ковыляю к двери.

– Сейчас, сейчас, – бормочу, ковыряясь в замках.

Руки как не живые. Ватные пальцы крутят совершенно не в ту сторону.

Наконец мне удалось справиться с замком, двери распахнулись и на пороге возникла улыбающаяся Ди в длинном плаще. На меня смотрят усеянные красными прожилками полные печали и боли глаза. Как будто она всю ночь проплакала. И лицо немного припухшее, хотя это умело скрыто макияжем. Контраст между улыбкой и грустными глазами столь разителен, что кажется неестественным.

– Здравствуй, Дима.

– А? Ага. Да. В смысле здравствуй, то есть привет, Ди, – неразборчиво лопочу, одновременно пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке и убедить себя, что нахожусь дома живой здоровый. Рассудок сопротивляется, настойчиво бормоча что-то невнятное о шизофрении и паранойе.

Она протянула мне костыль, который до этого прятала за спиной.

– Это тебе. В замену.

– А? – все еще не до конца придя в себя, нелепо переспрашиваю. – Чего?

– Костыль, – улыбка медленно сползает с ее лица. – Ты же свой сломал… Дима, с тобой все нормально?

– Н-незнаю, – с трудом выдыхаю густой воздух.

– Ты такой бледный, – узенькая ладошка касается моего лба. – И холодный… У тебя что-то случилось?

– Да.

Неожиданно у меня возникает горячее желание рассказать ей все. Рассказать о снах, о последней схватке, в которой погиб и о совершенном невозможном возвращении домой.

– Может я не вовремя? – Ди неловко улыбнулась. – Я…

– Нет, все нормально, – с трудом выдавливаю улыбку. Выходит не очень. – Проходи на кухню. Я сейчас. Минутку…

Захожу в ванную и захлопываю за собой дверь. Из треснутого зеркала на меня смотрят красные глаза на меловом лице. Холодные бисеринки пота на лбу, подрагивающие губы, одет не пойми как: рубашка наизнанку, частично заправлена в джинсы, остальное свисает поверх, и нелепо торчащая в сторону искалеченная нога.

В гроб краше кладут. Голова раскалывается от боли, как будто я всю ночь использовал ее в роли отбойного молотка. Ну голова-то ладно, после каждого сна так, но вот все остальное…

Через несколько минут показываюсь на кухне в более человеческом виде.

– У тебя всегда такой порядок? – кивает Ди на переполненную грязной посудой раковину.

Она уже успела снять плащ и теперь красуется в короткой светлой юбке-резинке и белой водолазке, плотно обтягивающей небольшую грудь. Ей идет такой наряд. Он очень выгодно подчеркивает стройность тела, граничащую с хрупкостью. Но в то же время она не кажется манекенщицей-шнурком у которой как в том анекдоте из-за телеграфного столба выглядывает лишь нос и дамская сумочка, совсем нет. При среднем росте она пропорционально сложена, и все присутствует, как говорится, в полном комплекте. В общем, не девушка, а сказка. Вот только глаза… В них и до этого жила осень, но сейчас в них квартирует непонятная для меня боль… тоска… горе… даже не знаю как назвать льющиеся из серых озер чувства.

– Бывает. Чай будешь? – интересуюсь, пытаясь найти хоть одну чистую чашку.

– С вареньем.

– У меня нет, – развожу руками, чувствуя себя последним неудачником, в связи с тем, что у меня нет этого злополучного варенья.

– Зато у меня есть.

Она выуживает из висящей на спинке стула сумочки небольшую баночку малинового варенья. Причмокнув губами в предвкушении удовольствия, ставлю чайник на огонь.

– Извини, что долго не открывал.

– Ничего. Все нормально.

– Ты не подумай, я не такой неряха, как может показаться на первый взгляд, – почему-то начинаю оправдываться. – Я… я…

– Дима, ты не должен мне ничего объяснять. Ты достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно и определять как жить. Не так ли?

– Да конечно.

Ди устроилась на моем любимом месте – в уголке у холодильника. Забросив ногу на ногу, она одернула юбку и вопросительно взглянула на меня:

– Давно один живешь?

– Настолько заметно, что один? – усаживаюсь напротив.

Неловкое движение больной ногой заставляет скорчить гримасу боли. Девушка делает вид, что ничего не заметила. Умница. Она ведет себя именно так, как мне хочется.

Ни одного взгляда на искалеченную ногу, никакого сострадания и самое главное никакой жалости. Для нее я самый обычный полноценный человек, а не объект нездорового внимания. Мне даже хочется сказать ей спасибо, но думаю, что она меня не поймет, потому, что такое поведение это не искусная игра, а повседневная норма поведения. Стиль жизни, как сейчас модно говорить.

– Даже чересчур. – Ди демонстративно сдувает пыль со стоящей между нами хлебницы.

– Давно.

Наступает неловкая пауза. Закипевший чайник приходит на помощь. Я двинулся в сторону плиты, но Ди сделала вежливый жест рукой:

– Не мужское это дело. Лучше банку открой.

– Ну вот, – вздыхаю с притворной горечью, – я уже не хозяин на собственной кухне.

– Сказал бы лучше в собственном свинюшнике, – насмешливо глянула Ди.

– Хрю-хрю.

– Вот именно. Ты когда-нибудь уборку делаешь и посуду моешь?

– Уборку – когда есть настроение. Посуду – когда заканчивается.

Ди осуждающе глянула на меня и покачала головой:

– Отсутствие женщины негативно сказалось на твоем быте.

– Согласен, но зато сказалось положительно на мне.

Медленно хлебая чай с малиновым вареньем, перевариваю события последнего сна.

Количество вопросительных знаков становится все больше и больше. Наибольшая загадка – как я смог вернуться домой, не имея на шее медальона?

А ведь так хорошо все начиналось. У меня были все шансы вжиться в средневековый мир и, используя свои возможности подняться для повышения комфортности жизни.

Если бы не глупая попытка защитить старика и мальчика… Э-эх! Поздно уже думать о пролитом на пол виски, кажется, именно так говорят ирландцы в подобных случаях.

А может и не ирландцы, уже не помню. Наши же в такой ситуации ничего не говорят, так как заняты вымакиванием пролитого шинелькой. Сам видел. Теперь я снова калека, вокруг серый мир, осень и где-то там, на конечной остановке шестого троллейбуса однообразное море, видимое с балкона, которое почему-то так люблю во снах.

– Какой сегодня день недели? – чуть не опрокинув чашку с чаем, хватаюсь руками за голову.

– Понедельник, – удивленно смотрит Ди. – А что такое?

– А время?

– Десять тридцать одна.

– Склеротик! -поспешно ковыляю к телефону и набираю номер. – Алло. Михалыч? Это Дима. Знаю-знаю. Виноват, Михалыч. Приболел просто. Да, конечно. С меня причитается. Ну, все, спасибо Михалыч! Пока.

Облегченно вздохнув ложу трубку на место.

– Что-то случилось? – спрашивает Ди, когда я возвращаюсь в кухню.

– Представь себе, совершенно забыл, что сегодня понедельник и нужно идти на работу. Еле уговорил мастера не отмечать мене прогул. Благо он мужик хороший.

– Дима, а кем ты работаешь?

– У меня не самая престижная профессия… Контролер я. В водочном цеху. Проверяю, чтобы этикетки были ровно приклеены, задиров не было, колпачки…

Мне стыдно за свою профессию. И голос выдает меня. Очень стыдно. Я – мужик сижу на бабьем месте, бутылочки осматриваю. Но такова жестокая реальность. Если бы не Михалыч, пожалевший калеку, не видать бы мне и этого места…

– А я на заочный поступила, – похвасталась Ди. – На иняз.

– Молодец. А я… я… А еще я солдат, – тихо говорю потупив глаза.

– Как это? – поставила чашку на стол девушка. – Ты ведь… Ой! Извини! Я не хотела.

– Да ладно, чего уж там. Что есть, то есть. Сейчас я кое, что тебе расскажу, ты только не перебивай и, пожалуйста, не смейся. Многое покажется фантастическим, но это не вымысел, это часть моей жизни. Весомая часть.

– Хорошо, – как бы ощутив серьезность моих слов кивает Ди.

– Женился я на третьем курсе университета. Первая любовь, – грустно усмехаюсь. – Она так и не смогла понять моего желания идти в армию. Все предлагала помочь со справкой, чтобы закосить, но я ни в какую. Вбил себе в голову, что должен пройти этот путь. Наверное, это все из-за отца. Он воспитывал меня именно в таком духе – идти прямо и никуда не сворачивать, все препятствия преодолевать собственными силами и никогда не искать легкого пути.

– А мама? Как она относилась к такому воспитанию?

– Мама?… Она умерла во время родов.

– Извини.

– Ничего. Для меня слово мама это всего лишь пара свадебных фотографий у изголовья кровати отца и его рассказы. Он ее безумно любил и именно поэтому не женился вторично. Как-то я ему открыто сказал, я уже был достаточно взрослым – заканчивал школу, что не буду иметь ничего против, если он женится вторично.

Отец на меня посмотрел странными глазами, но ничего не сказал. Я пожалел о своих словах, так как было очевидно, что они его обидели. Больше мы эту тему никогда не затрагивали.

– Покажи пожалуйста, – попросила Ди.

– Фотографии?

– Да.

Оперевшись на новенький костыль встаю и медленно иду в комнату. После армии, сам не знаю почему, я поснимал со стен все фотографии. Наверное, мне казалось, что они укоризненно смотрят на меня и упрекают за неудачно сложившуюся жизнь. Ведь если бы я в свое время внял разумным словам жены, то сейчас все было бы совершено по-другому. Конечно, были бы свои проблемы и трудности, это неотъемлемые атрибуты жизни, но я бы твердо стоял на двух ногах и не знал что такое война. Война не та, которую мы видим по телевизору, а настоящая, полная ненависти и страданий, детских слез над трупом матери и рядов солдатских могил.

Достав фотографии из выдвижного ящика шкафа, возвращаюсь на кухню.

– Красивая, – сказала Ди, взглянув на фотографию матери. – Ты очень похож на нее.

Гораздо больше чем на отца.

– Он тоже так говорил.

– Еще чая?

– Да. Варенье у тебя бесподобное.

– Сама варила, – похвасталась Ди.

– Мастерица на все руки, – улыбаюсь. – И хаму пощечину залепить и варенье сварить. Похоже, что у тебя еще масса скрытых талантов.

– Ну, допустим не масса, но кое-что в запасе имеется.

Не смотря на то, что Ди улыбается и шутит, глаза не покидает тень грусти.

Кажется, что веселье и радость это всего лишь маска, скрывающая от посторонних взоров боль и горе. Меня так и порывает спросить, что у нее произошло, но в то же время боюсь, что этот вопрос уничтожит такую дорогую для меня маску веселья.

– Я служил в десанте. Воевал. Как ты тогда сказала, в машине, – горячие точки?

Очень удачное название. Но травму, – глажу рукой правое колено, – получил по глупости. При разгрузке железнодорожного вагона на меня упал большой промышленный холодильник.

– Так вот что значит холодные точки. А я себе голову ломала, – перебила меня Ди.

– Жена решила, что еще слишком молода, чтобы связывать свою судьбу с бесперспективным инвалидом и ушла. Если быть совсем точным, я сам предложил развод, и она с легкостью согласилась, как будто давно этого ждала. Я ее не виню.

Жить с инвалидом… Да еще и афганский синдром в придачу.

– Афганский синдром? Я уже о нем где-то слышала, – задумалась Ди. – Вспомнила.

Мне о нем старший брат рассказывал. Он тоже воевал. – Ее маска веселья потускнела. Словно в один миг выцвели яркие краски, и частица театрального реквизита постарела на много лет. – Это что-то вроде психического заболевания у тех, кто воевал, а потом окунулся в обычную мирную жизнь?

– Да. Потом обычное существование, больше похожее на попытку выжить.