Текст книги "Тень (СИ)"

Автор книги: Виктор Шмыров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ТЕНЬ

1. Кологривов Виктор Миронович. 19 июля 1974 г., г. Ленинград.

Снова два дня вылетели. Так надеялся раньше закончить, хоть несколько часов по городу побродить, посмотреть, а то стыдно сказать – неделю уже здесь, а ничего и не видел, ребята засмеют. Побродишь тут, когда ничего не ясно. С утра еще подполковник с сюрпризами... Версия его была неожиданна, но заманчива. Он даже Малышеву повесткой вызвал.

Та уж сидела на диванчике перед кабинетом Куницына. Вид у нее был не такой бодрый, как при прежних встречах, лицо слегка осунулось, красивые энергичные скулы обрисовались еще резче; сидеть она старалась свободно, даже ногу на ногу забросила, натянув туго край юбки на колено, но в позе были и скованность, и напряжение, и ожидание неприятного. Увидев Кологривова, вскинула и без того большие, а тут вовсе бездонные глаза, в которых копились слезы, тревога и страх. Мгновения этого она ждала, готовилась, но застало оно ее все же внезапно, врасплох. Виктор знал, что сохранить присутствие духа здесь, в милиции, если совесть не совсем чиста, могут очень и очень немногие, как правило, весьма опытные «клиенты», за душами которых накоплено столько, что уж и сами души покрылись коркой безразличия ко всему, в том числе и к собственной судьбе; даже профессиональные актеры, он сам это наблюдал, с трудом изображали равнодушие в этих стенах.

Но Ираида Николаевна уже справилась с собой.

– О! Так вы уже подполковник! – она не встала, не шевельнулась даже, лишь голос звенел ироничностью. Она грубила ему напропалую, грубила за то, что он успел разглядеть в ней первую растерянность.

– Мы снова вынуждены беспокоить вас, Ираида Николаевна, – начал допрос лейтенант, когда Малышева уселась в кресло в кабинете подполковника, – так как вы не хотите нам помочь. Я же говорил, что нам еще придется встретиться, и, если вы по-прежнему будете молчать или уходить от ответов, то еще не раз.

– Что я должна вам сказать?

Голос Малышевой утратил звонкую иронию, звучал устало и глухо.

– Кто жил в вашем доме в деревне?

– Я уже говорила. Добавить мне нечего.

– И вас не беспокоит, что мы начнем разыскивать этого человека? Расспрашивать о нем у ваших знакомых? А мы вынуждены будем это сделать.

– А почему? По какому праву вы будете его разыскивать?! Он совершил что-то плохое, преступное? Да вы же не знаете даже, кто он такой! Или меня в чем-то подозреваете?

Малышева разгорячилась, завелась, снова ожила, словно почувствовала неизвестную Кологривову поддержку, апеллировать пыталась не столько к Виктору, безусому, в ее глазах, юнцу, а к сидевшему где-то сбоку, почти за спиной, человеку постарше, видно, самому подполковнику Куницыну, чья фамилия была обозначена в лежавшей в сумочке повестке, даже повернуться к нему попыталась, но новая поза в тяжелом, с высокими подлокотниками, кресле оказалась неудобной, и, сердито поджав губы, она развернулась обратно к Кологривову.

– Где ваш муж, Ираида Николаевна?

– В поле. В экспедиции.

– Подумайте хорошенько, чтобы не оказаться в некрасивом положении, еще раз спрашиваю: где ваш муж?

– Я же сказала – в поле! А где сейчас, не знаю.

Виктор почувствовал, как снова она напряглась. Понял это и молчавший до того Куницын и, помогая Кологривову, заговорил тихо и ровно:

– Ираида Николаевна, вам действительно надо подумать, перед тем как отвечать. Мы вас пригласили официально, и то, что вы сейчас говорите, будет зафиксировано. Виктор Миронович приехал специально встретиться с вами из Перми. А он сотрудник отдела, занимающегося особо опасными преступлениями. И время его весьма ценно. Вы же в третий раз говорите ему неправду, и квалифицируется ваша неправда как дача заведомо ложных показаний и стремление увести следствие в сторону. Сейчас он занят важным делом, и ему нужен ваш муж. Так что думайте.

Он снова замолчал, показав глазами – продолжай.

Виктор выдержал паузу и, когда она натянулась до предела, а Малышева склонила голову, сжавшись в кресле, сказал так же ровно и обыденно, как и подполковник:

– Посудите сами, Ираида Николаевна, – я приезжаю в такую даль, чтобы найти адрес Малышева Павла Петровича, а вас это нисколько не беспокоит. Ладно, при первой встрече вы не знали, не догадывались, кто я такой и откуда, ну а в деревне? Все ведь ясно – милиция ищет мужа. А у вас – никаких эмоций. Затем – все знакомые характеризуют вашу семью как весьма завидную, любящую, а тут такое – неизвестный мужчина... Ну и это ладно – всякое, допустим, бывает. Пойдем дальше. Мы узнаем, что в июне ваш муж был в Ленинграде, причем дважды – в начале месяца и в конце – дома был, а вы об этом ни слова. И в институте не знают. Наши сотрудники, пока я тут с вами неделю бьюсь, весь Северный Урал и Зауралье, все, что значится в задании вашего мужа, перетряхивают, а от него никаких следов – нет и не было. Ни одного человека, который бы видел его там этим летом!

Малышева слушала внимательно, приподняв и несколько наклонив голову, как слушают порой птицы – недоверчиво и настороженно.

– Дальше, мужчина в деревне предъявил участковому удостоверение вашего мужа. Почему оно оказалось там, а не у него в поле? И почему этот мужчина так похож на Павла Петровича? Наш сотрудник уверяет, что фотография была подлинная, а он человек опытный, не первый год на службе, раньше, в войну, в разведке воевал! Наконец, почему этот неизвестный мужчина внезапно скрылся? Вместе с удостоверением, кстати. Так что я еще раз спрашиваю: где сейчас находится ваш муж Малышев Павел Петрович?

– В поле, – сразу же, не задумываясь, откликнулась Малышева.

Тут вновь не выдержал и вмешался Куницын:

– Ну, знаете ли, Ираида Николаевна! Мы ведь с вами серьезно! Неужели вы не отдаете себе отчета, где находитесь? Мы ведь все равно найдем вашего мужа и неизвестного мужчину установим. Все станет ясно, а у вас неприятностей прибавится.

– Я правду говорю, – голову Малышева держала прямо, и голос звучал хоть и тихо, но ровно. – В поле Павел. Вчера уехал.

– А до того?

– Жил в деревне.

– Почему?

– Писал...

– Что писал?

– Диссертацию писал.

– Диссертацию? – Куницын с Кологривовым переглянулись.

– Да. Это я виновата. Будьте добры, дайте, пожалуйста, сигарету.

Куницын протянул ей пачку сигарет, зажигалку, подвинул пепельницу, потом снова уселся, но не на прежнее место за ее спиной, а напротив, рядом с Кологривовым.

– Подробнее, пожалуйста, Ираида Николаевна. Не совсем понятно, почему диссертация вместо экспедиции.

– Ну, у них иногда так делают. Считаются в поле, а сами... отчеты там, статьи... Павел раньше никогда... А в этом году тетка дом оставила, вот я и подумала... Зимой ему все времени не хватает, плановая тематика, прочее...

– Понятно, понятно. А в институте об этой практике, что же, выходит, знают?

– Не-ет. Не всегда.

– Это как – не всегда?

– Ну, иногда руководство само предлагает освободить на месяц-другой за счет полевого сезона, в других случаях просто глаза закрывают.

– А ему предложили?

– Нет, он сам.

– Ну и ничего? Никто не догадывается?

– Не знаю. Однажды, это когда он в конце июня домой заезжал, материалы какие-то забыл, так тогда в троллейбусе Федорова видел.

– Замдиректора по науке?

– Да.

– А тот заметил вашего мужа?

– Не знаю. Павел сказал, что Федоров глядел в другую сторону, в окно, но до конца не уверен. Испугался, в институт сходил, сам финансовый отчет сдал.

– А как с заданием? Он же отчитаться должен.

– У него с прошлого года задел есть. А потом он собирался осенью там поработать.

– Ну, а документы, печати и подписи?

Ираида Николаевна при упоминании о документах смутилась, замолчала, склонившись над столиком, долго разминала окурок в пепельнице. Молчали и Куницын с Кологривовым.

– У него в Тюмени в геологическом управлении товарищ работает, Коля Сазонов. Он и отметил ему вместе со своими, – проговорила наконец, не подымая головы.

– Но если ваш муж в этом году не был в поле, то откуда у него финансовые документы? Наряды откуда, трудовые соглашения?

– Чистые бланки, рабочими подписанные, у него еще с того сезона остались. Они в институте все так делают, подписывают на всякий случай.

– Хорошо. С этим понятно. – Куницын встал и прошелся по кабинету.

– Куда он теперь уехал? – спросил Виктор.

– Куда-то в Свердловскую область. Должен письмо сразу же прислать, как определится.

– Теперь об его удостоверении. Дело в том, что у нас есть второе такое же. Тоже на Малышева Павла Петровича и под тем же номером. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Он его потерял.

– Как потерял?

– Украли. В июле ездил туда, к Сазонову, за документами, в поезде бумажник у него и украли.

– Расскажите поподробнее.

– Встретил в поезде знакомого – тоже геолога, учились когда-то вместе – Балакова Сережу. Много лет не виделись, вот и пошли в вагон-ресторан, ну и перебрали видимо. Раньше, лет десять назад, он к нам иногда заходил, когда в Ленинграде бывал, а потом работу сменил. А утром хватились – бумажников ни у того, ни у другого. У Павла-то там хоть денег было немного, а у Сережи несколько сотен.

– В милицию заявляли?

– Нет. Павел боялся, что разбираться начнут, почему не в поле, куда ехал... Надеялся, что документы подбросят, так ведь, говорят, обычно делают, вы, наверное, знаете.

– Подбросили?

– Только паспорт. Заказным письмом. А удостоверение, видимо, выбросили. Так Павел решил.

– А второе у него откуда?

– Знакомая сотрудница из отдела кадров сделала. У них с этим строго, без удостоверения в поле нельзя – основной документ, а официально просить дубликат боялся: расспрашивать начнут, объяснительную писать – где да как... Вот она и помогла, сделала другое. Недавно. Он же осенью собирался в поле.

Беседа давалась Ираиде Николаевне с большим трудом. Щеки покрылись алыми пятнами, тонкие пальцы мяли мундштук и теребили зажигалку, но говорить она старалась ровно и смотрела прямо на собеседников.

– А Балакову документы вернули?

– Не знаю... Он должен был написать Павлу, но не написал почему-то.

– Он тоже в Ленинград ехал?

– В Пермь. Там они и расстались.

– Что вы о нем знаете? Где живет, работает?

– Учился вместе с Павлом в Горном институте заочно. Работал на Урале, вроде нефтью занимался. Потом какие-то неприятности были, ушел в строители. Там ведь тоже геологи нужны. Сейчас в Свердловске. Больше я ничего не знаю.

– Адрес у вас есть?

– У Павла. Взял с собой, заехать собирался.

– Почему ваш муж так поспешно уехал из деревни?

– Испугался... Боялся – в институте узнают, что в поле не поехал. Сначала вы домой заходили – я ему рассказала, он разволновался, потом я в институт той знакомой звонила, она сказала, что какая-то телеграмма была, а какая точно не знает; а затем участковый появился, да еще сказал, что позднее зайдет снова, с работником поссовета, вот он и струхнул, что все известно станет – оштрафуют за неоформленное владение, на работу сообщат. А его могли с осени на зав. отделом, теперешний на пенсию уходит...

Виктор взглянул на Куницына. Тот кивнул головой – вроде все.

– Ираида Николаевна, посидите пока здесь несколько минут, я запишу нашу беседу и вы подпишете. Хорошо?

Малышева кивнула:

– Хорошо... А деньги мне куда, вам сдать?

– Какие деньги?

– Подотчетные. За май и июнь... Те, которые он брал в институте.

– Они у вас с собой?

– Да...

Малышева торопливо достала из сумочки целлофановый пакет с деньгами.

– Сколько здесь?

– Две тысячи триста пятнадцать рублей.

Виктор усмехнулся. Значит, июньскую поездку в Тюмень Павел Петрович отнес за собственный счет. Хоть это хорошо.

– Деньги сохраните. Вы их сдадите тому, кто будет заниматься делом вашего мужа. Или в институт сдайте.

– А вы разве не им занимаетесь?

– В некоторой степени... Но нас интересует другое. А это – компетенция ОБХСС.

– Так будет еще дело?

– Обязательно.

– Но он не виноват. Это я уговорила. Все так делают, все диссертации защищают...

Ираида Николаевна на мгновение потеряла лицо, но тут же взяла себя в руки:

– Извините, пожалуйста, это вам неинтересно.

Промокнула платочком слезинку в углу глаза и снова закурила.

Когда протокол был составлен и подписан, а Ираида Николаевна уже выходила из кабинета, Виктор остановил ее:

– Подождите еще минутку. Этот человек вам не знаком? – протянул фотографию «геолога».

– Так это же и есть Балаков. Сережа Балаков.

Дверь за ней тихо, робко даже притворилась.

– Как же ты не догадался участковому фото Малышева предъявить? – потягиваясь, поднялся подполковник. – Сколько времени потеряли. Да и не пришлось бы сейчас его разыскивать. Ищи геолога в поле.

– Да вот так как-то получилось... Не догадался. В голову такой расклад не пришел. Подумал, что она сама к пропаже его может быть причастна, раз другой мужчина появился.

Балаков Сергей Фомич.

Родился 14 апреля 1939 года,

г. Верхний Тагил Свердловской области.

Клички: Геолог, Низкий.

Рост 167 см, волосы русые, лицо трапециевидное, нос прямой, глаза серые.

Особые приметы: родимое пятно диаметром 0,7 см на правом предплечье, татуировка БСФ и якорь на внешней стороне правой кисти.

Вынослив, хорошо тренирован, занимается спортом, мастер спорта по стрельбе.

2. Никитин Евгений Александрович. 22 июля 1974 г., г. Свердловск.

Кличка Хозяин оказалась небезызвестной свердловским коллегам. О нем здесь услыхали впервые лет десять назад или около того, но досье на него появилось лишь в прошлом году. Да и не досье, собственно, а так, сначала тоненькая папочка, заведенная по личной инициативе майора Сорокина, первым обратившего внимание на нагловатую эту кличку. Но, когда майор собрал в одну папочку листочки с выписками из других, самых разных дел, папочка тут же привлекла внимание руководства, и линия Хозяина сверловчанами активно разрабатывалась. Теперь и Никитин полистал любопытную папочку.

Первый листочек – по громкому и крупному делу валютчиков середины шестидесятых годов. На одном из первых допросов подследственный Мокрушев Г. П. показал, что ценности и адреса получал от некоего Хозяина через третьи руки, почтой или в тайниках, таким же манером передавал и большую часть выручки, но никогда с ним лично не встречался, в глаза не видел и, кто он такой, не знает. Из приписок следовало, что в дальнейшем подследственный от своих прежних показаний отказался, ничего не сказали о Хозяине и другие, проходившие по делу.

Кроме этих выписок, в папке было еще десятка полтора других: крупная спекуляция мехами, выпуск и сбыт левой остродефицитной продукции, комбинации с кооперативными квартирами и автомобилями, хищение стройматериалов в особо крупных размерах (однажды – целый эшелон леса), снова валютные операции и еще кое-что. Были листочки и по компетенции других отделов. Объединяло все эти столь разные дела лишь одно – во всех появлялась, мелькала и снова уныривала в небытие одиозная кличка Хозяин.

– Это же сколько дел ты перевернул? – Никитин с Сорокиным сошлись быстро.

– Да уж насиделся в архивах, полистал!

– Тебе не кажется, что располагать информацией во всех этих областях может далеко не каждый? Они же свою деятельность не афишировали, на малины не ходили.

– Полагаешь, кто-нибудь из наших?

Никитин пожал плечами.

– Мы уже прикидывали. Даже списки составляли – кто мог быть причастным. Мысль такая – информацию Хозяин получал о них еще до того, как они в поле зрения нам попадали, следовательно, прямой утечки быть не могло. Далее, как видишь, кадры идут по разным ведомствам – ОБХСС, УГРО, ГАИ, значит, сведения к Хозяину шли по разным каналам. Такой источник, если, конечно, признать, что он имеет доступ к преступному миру и закрытой информации, лишь один, понял?

– Адвокатура?

– Точно. Вот ее-то мы сейчас и проверяем потихоньку. И, если сам Хозяин или его человек оттуда, мы его выявим, вопрос времени.

– Другие версии есть?

– Есть и другие, прорабатываем.

План розыскных мероприятий у свердловчан был обширен. Под контроль и наблюдение взяты все проходившие по старым делам, так или иначе связанным с Хозяином. Проверялись по этому поводу и материалы коллегии адвокатов. Кольцо розыска медленно, но уверенно стягивалось вокруг неведомого пока Хозяина. Сорокин был прав, задержание его – вопрос времени.

– Ну а кого-нибудь из этих персонажей, – взмахнул Никитин папкой, – я увидеть смогу? Поговорить?

– Кого-нибудь, безусловно, найдем. Мы еще один списочек составили – проходившие по делам, связанным с Хозяином, по графам: знавшие о его существовании, предполагавшие и, особо, те, кто, по нашим прикидкам, мог быть с ним в личном контакте. А что касается поговорить – попытайся. Мы много раз старались, но ничего... Может, ты окажешься удачливее.

Но надежды в его голосе не было.

– Еще какие зацепки есть?

Сорокин пожал плечами:

– У вас, ты говорил, сделан какой-то фоторобот?

– Далек от совершенства! Описывали непрофессионалы да и запомнили плохо. Мы его уже прокручивали. – Он все же достал условный портрет «пижона» из Чердыни. Сорокин посмотрел и снова пожал плечами.

– Да... Далек, это уж точно, но все же давай проверим по нашим картотекам.

Опознали «пижона» не по управленческому учету, вспомнил его один из сотрудников уголовного розыска:

– Похож, вроде, на Зубова. Овал лица, возраст, губы... – но голос был неуверен. – Черт его знает... Эти очки пол-лица закрывают, глаз нет. Да и прическа – ушей не видно.

– Кто это Зубов?

– Кто его знает, темный! Две судимости – фарцовка и хулиганство. По последней я его и запомнил – нелепая какая-то! Задержали при избиении, пострадавший – ответственный человек из райисполкома. Мотивов, вроде, нет. Зубов уверял, что избил просто так, посмотрел тот косо. Но бил зверски и умело: тот – не помню фамилию, не я делом занимался – не один месяц в больнице провел, а на теле и синяков не было! А может, это и не он...

На фотокарточке из поднятого дела Зубов действительно походил на нечеткий графический портрет, составленный в Перми. Оказалось также, что избитый им Сергеев через пять месяцев после того, как вышел из больницы, оказался под следствием и судом за спекуляцию автомашинами, к распределению которых был причастен, и осужден на пять лет, но сразу же по прибытии к месту лишения свободы покончил жизнь самоубийством.

Все это настораживало, и в тот же день к вечеру в кабинете начальника розыска Свердловского управления состоялось небольшое совещание.

– Значит, так, – подвел ему итог начальник, – уверенности, что Зубов – человек Хозяина, у нас нет. Брать его бесполезно, даже если на очной ставке опознают, инкриминировать нечего. Пальчиков они нигде не оставили – чистенько работают, так что санкцию нам не дадут. Выход один: постоянное наблюдение и анализ связей, вероятно, и выведет к Хозяину. Хотя этого мы можем прождать долго! Еще нужно ехать в лагерь, разобраться – сам ли покончил с собой Сергеев или ему помогли?

Но ждать долго не пришлось, на другой же день наблюдения Зубов был засечен на передаче валюты и, после второго совещания в кабинете начальника и консультации с Пермью, при вторичном контакте был арестован.

И вот сегодня Никитин уже сидел в тесном тюремном кабинетике и слушал, как следователь прокуратуры, Понышев Раис Николаевич, ведет допрос арестованного Владимира Александровича Зубова по кличке Композитор.

– Сколько валюты ты на этот раз успел реализовать?

– Не помню, Раис Николаевич.

– Опять склероз?

– Да нет, рано еще. К чему мне на себя наговаривать. Да и вам хлеб отрабатывать надо. Ищите.

– Ну, ну, будем искать. Только ведь, знаешь, чистосердечное признание...

– Знаю, Раис Николаевич. Только мне эти льготы ни к чему. На поруки все равно не отпустите, а при том, что мне идет – год туда, год сюда – не столь существенно. Да и как знать, что там дальше будет.

Зубов держался спокойно, никакой нервозности, никакого беспокойства в нем не ощущалось, он не задирался, не ерничал, следователя начальником не называл. Было ему тридцать три года, но гибкая спортивная фигура, тонкое лицо, аккуратная короткая прическа делали его моложе еще лет на пять. Одет был Композитор опрятно: джинсы, не вытертые до белизны, как того требовала последняя мода, а скорее наоборот, густого темно-синего цвета без всяких броских фирменных знаков были даже элегантны; тонкая пакистанская рубашка мягких тонов – свежа и почти безупречно ровна, словно в эту комнату, с привинченной к полу мебелью, он не был приведен конвоиром, а зашел сам, случайно, поговорить с хорошими, давно знакомыми людьми.

На присутствие постороннего – Никитина – отреагировал так же ровно: лишь вскинул удивленно брови, когда еще с руками за спиной вошел в кабинет, окинул с головы до ног быстрым и цепким взглядом, оценивая, чем грозит ему этот визит; но, усевшись за стол, как будто совершенно перестал обращать внимание на сидевшего молча в стороне Евгения Александровича, словно того тут и не было вовсе.

– При задержании у тебя изъяли три тысячи долларов. Так?

– Ну, если вы говорите, то, безусловно, так. Могу подписаться.

Он не юродствовал, не сердил следователя. Ирония в его голосе была легка и ненавязчива, относилась не столько к следователю, сколько ко всей процедуре допроса и означала, что между ними установился так называемый контакт, но это совсем не значит, что он, Композитор, начнет сейчас колоться «как на духу».

– Подпишешься потом. Кому же принадлежит все это богатство?

– Странный вопрос. Раз нашли у меня, значит, мне.

– А где ты его взял?

– Если скажу, что получил в наследство, все равно не поверите.

– Почему не поверим. Если докажешь, поверим.

– Доказывать – это ваша забота.

– Опять за дядю пойдешь?

– Почему опять?

– Так мы же знаем, за что ты тогда Сергеева избил.

– Ну-у, Раис Николаевич, это вы, видно, больше меня знаете.

– Эх, Володя, Володя! Ведь сам понимаешь, коли говорю, значит, все трижды проверено.

Зубов ничего не ответил и только пожал плечами.

– Так, выходит, и не скажешь, кто передал тебе валюту для продажи? А если мы сами найдем? Через клиентов?

– Ищите.

Если Зубов – тот, из Чердыни, – это большая удача. Одет похоже. Хотя так теперь одевается каждый пятый. Но общий вид аналогичен. Не исключено. Как же его расколоть, если это он? Очная ставка еще когда...

– Ну, ладно, давай ближе к сути. Вот показания Шибанова, – Раис Николаевич достал из папки густо исписанный лист и подвинул Зубову.

– Шибанов показывает, что все условия сделки: место, время, сумма, цена, – все было заранее обговорено по телефону. Причем голос был не твой. Вот, читай, – подпер в протоколе строку пальцем. – Та тысяча, которую ты принес ему первый раз, изъята.

Зубов брать протокол не спешил, а спокойно и даже с любопытством наблюдал за Понышевым.

– Так вот, – продолжал тот. – Был у Шибанова и второй разговор с купцом.

Понышев достал из портфеля кассетный магнитофон, положил на стол и нажал кнопку.

– Вы получили? – голос был густ и тверд.

– Да, здрасте, – второй звучал испуганно и заискивающе.

– Сколько договаривались?

– Да.

Магнитофон помолчал, затем, после паузы, как после раздумья, продолжал властным неторопливым голосом, принадлежавшим, без сомнения, пожилому человеку:

– У меня к вам предложение. Я дам еще три... и пока без отплаты. Вы привезете мне оттуда несколько вещиц. Они стоят недорого, большая часть суммы останется у вас, можете распоряжаться ею по собственному желанию. Если ничего не привезете, или вернете, или расплатитесь.

– А... это... опасно? – голос Шибанова зазвенел.

– Не больше, чем то, что вы будете делать для себя.

– Можно, я подумаю еще?

– Думайте. Ответ дадите человеку, который принесет товар.

– А что я должен привезти?

– Об этом узнаете перед отлетом. Повторяю: это не опасно, можете вообще ничего не привозить, но тогда – расчет. И не вздумайте финтить!

Следователь выключил магнитофон.

– Что на это скажешь?

– Молодцы!

Никитин внимательно наблюдал за ним все время и заметил, как дрогнули, сузились зрачки Композитора, когда зазвучал голос шибановского собеседника. Запись, безусловно, оказалась неприятным сюрпризом.

– Ну, молодцы! Детектив целый! Только ведь я там, Раис Николаевич, не был, ничего не знаю. А валюту свою принес. Услышал, что человек нуждается, и принес. А у них, – кивнул на магнитофон, – может, не состоялось? Видно, условия не подошли.

– Что ж ты с Шибанова денег не взял? Задержали вас сразу, валюта есть, а платы – нет!

– А я в долг.

– И часто ты так, в долг?

– Бывает. Клиентам доверять надо. Человек человеку брат, слыхали? Вот и я по-братски.

Зубов быстро возвращался в прежнее состояние, и Никитин понял, что вступать ему надо прямо сейчас, иначе момент будет упущен. Он сделал условный знак, и Понышев, скользнув по нему равнодушным взглядом, тут же убрал магнитофон, встал и, подойдя к форточке, закурил.

– Где вы находились, Зубов, в период с десятого по тринадцатое июня? – вступил Никитин. Спросил тихо, как бы мимоходом.

– Когда? – зрачки дрогнули, и голос снова напрягся.

– С десятого по тринадцатое июня, – так же, как прежде, спокойно повторил Никитин.

– Да я не помню. Мало ли где?!

– Может быть, в Чердыни?

– В Чердыни? – Зубов переспрашивал, и хотя иронию еще не растерял, но вопросами тянул время, лихорадочно прокручивая ситуацию.

Никитин понял, что рассчитал правильно. Композитор принадлежал к тому типу людей, которые никогда не станут отрицать вещей очевидных, дураком и недоумком он не хотел выглядеть не только в своих глазах, но и в глазах тех, кто был по другую сторону. Теперь Зубову важно было знать, что очевидно, а что нет, что известно милиции, а что не известно.

– Вас там видели. И неоднократно. Отказываться смешно и бесполезно. Да еще и отпечатки на бампере: вы хоть и утопили машину, но не все следы смыло. Оставили, когда номера меняли, – а потом их грязью прикрыло. Когда машину подняли – она раствориться не успела. Так что думайте.

– А что думать? Был, не был – какая разница. Я там валюту не торговал.

– Валюту не торговали. А Боев где?

– Кто?!

– Мы нашли его. И гильзу от пистолета нашли, и стоянку вашу у реки. Так что у тебя не только валюта, а и убийство. Преднамеренное и подготовленное. С твоими судимостями да с валютой этой – дело плохо. И надеяться, что тебя спасут, как ты намекал тут, уже не приходится.

Зубов держался молодцом. Позы не изменил, не дрогнул. Слушал Никитина внимательно, слегка лишь побелев кожей на скулах. Искал выход. Никитин не торопил.

– А ведь я никого не убивал, – после некоторого молчания, решив что-то про себя, заговорил Зубов медленно, взвешивая слова, – не убивал, гражданин...

– Капитан.

– Гражданин капитан. Это дело мне не пришьете.

– А кто убил?

Зубов раздраженно пожал плечами.

– Это он? – кивнул Никитин на стол, где раньше лежал магнитофон.

– Не знаю, ничего не знаю, – голос был глух и устал, и это «не знаю» следовало понимать как подтверждение.

– Кто он? Где его найти?!

– Не знаю, не скажу! Ничего не знаю!

– Да пойми ты, следствие не может длиться бесконечно. Не найдем второго, пойдешь под суд один. Понял? За убийство! А это тебе...

– Э-э... Ваш суд еще когда! Нет, ничего не знаю!

– Ну, а если мы его возьмем, скажешь?

– Его?! Возьмете?! Да он же – Тень! Понимаете, начальники, Те-ень! И есть, и нет его! Ищите, берите!

– Тень, это что, кличка? – моментально от окна включился Понышев.

– Не знаю, ничего не знаю, ничего не говорил!

– Как Тень? – испугался Никитин. – А Хозяин?

– Кому Хозяин, а кому и Тень! Ладно, начальники, – Зубов почти кричал. – Кончай волынку! Веди обратно в камеру, шабаш, ничего не скажу больше, гадом буду! Поймаете – тогда поговорим!

Из управления Никитин позвонил в Пермь, доложил обстановку.

– Да-а, – протянул полковник в ответ. – В нешуточное дело ввязались. Копайте, давайте, Тень, мы тут тоже посмотрим, подымем старое. Тут еще Геолог, Балаков, всплыл.

– Где всплыл?

– Да Анискин ваш любимый – Лызин откопал!

Протокол осмотра

места происшествия и автомашины

Мною, инспектором ГАИ УВД Пермского облисполкома Носовым П. С., совместно с экспертом-криминалистом Зуевым В. И. произведены осмотр места затопления автомобиля «Жигули» ВАЗ 2103, автотехническая и криминалистическая экспертизы автомобиля.

При обследовании места обнаружения автомашины установлено, что автомобиль был затоплен в омуте 3,5 м глубиной на расстоянии 8 м от берега, в 560 м от моста через р. Бисерть. Высота берега от уреза воды в этом месте достигает 2,5 м. Расчет траектории падения машины показывает, что подобное падение могло быть в том случае, если скорость автомобиля в момент отрыва составляла не менее 35-40 км/час.

Автомашина находится в хорошем техническом состоянии, тормоза исправны, давление в шинах в пределах допустимых, люфт руля не превышает установленного предела.

Повреждения: ударом твердого предмета на приборном щитке автомобиля разбит спидометр, показания счетчика километража уничтожены, помята решетка радиатора с правой стороны, облицовка правого фонаря, расколото стекло правого подфарника. Последние повреждения получены в результате удара автомашины о твердый предмет.

Согласно показаниям очевидцев, обнаруживших и извлекших машину из воды (трактористы совхоза «Победа» В. П. Караваев и Н. К. Фотев), все дверцы, крышка багажника и капота были закрыты, опущены стекла передней левой и задней правой дверок. Номерные знаки на машине отсутствовали.

Криминалистическая экспертиза выявила на сидении водителя несколько нитей синего цвета, которые направлены на физико-химическую экспертизу. Других пригодных для идентификации следов не обнаружено.

18. 07. 74

Инспектор ГАИ УВД

капитан милиции Носов П. С.