Текст книги "Польский синдром, или Мои приключения за рубежом"
Автор книги: Вероника Витсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
– Каждый волен в своём выборе, а вот я выучу польский ибуду свободно говорить на нём! Только не знаю, как будет с моим акцентом – так трудно научиться произносить ваши шипящие слова!
Последнюю фразу он не понял: это выходило за рамки понимания и схожести языков. Он задумчиво смотрел на прохожих в сторону освещённого рекламным светом тротуара, а когда повернул голову, я увидела моментально овладевшую им усталость – его лицо осунулось мгновенно и выглядело очень утомлённым.
Мы уже покончили с ужином. Его бокал опустел, мой был почти полон. Я спросила, не устал ли он после рабочего дня и не хочет ли идти домой, но он только отрицательно покачал головой и предложил мне выпить по чашечке кофе, который должен поставить его на ноги. От кофе я отказалась, тогда он знаком подозвал официанта и заказал один кофе и, не спрашивая моего согласия, два десерта.
– Да, день у меня был трудный, – признался он, – президентпотребовал полный годовой отчёт о проделанной работе, и это было связано с некоторым нервным напряжением.
И добавил:
– Я горжусь, что по долгу службы встречаюсь с этим вели-ким человеком, для меня это огромное счастье, но зарплата могла бы быть и больше!
Принесли кофе и десерт.
– Что ты делаешь на Рождество? – спросил он.
– А вот этого я не знаю, а ты?
– Я еду в Гданьск, к сестре. Гданьск – это портовый город наберегу Балтийского моря, собственно, это тройной город: Сопот, Гданьск, Гдыня. У нас существует старая традиция – вся семья каждый год собирается у рождественского стола.
– Какая прекрасная традиция! – воскликнула я восхищённо.
– Да, приятно собираться всем родственникам хотя бы раз вгоду за праздничным столом! Есть повод увидеться, поговорить о жизни, поделиться, выслушать советы, но не следовать им, а продолжать жить методом проб и ошибок...
– Но нужно ли следовать советам?
– Нужно, но... невозможно! – улыбнувшись, откровенно при-знался он.
Кофе не помог, мой кавалер выглядел ещё более опустошённым. Но, мне казалось, изнуряющим для него был разговор на двух языках, требующий максимума концентрации, собранности и ещё более – догадливости и интуиции.
Он предложил проводить меня, но я отказалась. Поблагодарив за то, что я поужинала с ним, он поцеловал мою руку. Едва различимый силуэт его поникшей фигуры на остановке поглотила темнота – трамвай набирал скорость.
* * *
...Я езжу по Москве и не перестаю удивляться лихости и дерзости столичных «водил» – постоянно имею с ними конфликты на дорогах и удивляюсь, почему... Я не делаю ничего, что бы противоречило правилам дорожного движения!
Вот, например, сегодня – один чуть не раздавил меня огромным ЗИЛом, но я так и не поняла, что его так взбесило. Он даже покраснел от злости, высунувшись из окна, обливая меня «русским четырёхэтажным», на чём свет стоит, не обращая ни малейшего внимания на то, что своим поведением создаёт пробку на дороге и сам является предметом эмоционального возмущения и негодования многих водителей.
Карта Москвы помогает мне без проблем ориентироваться по запутанным улицам и переулкам на машине – кручусь в Останкино, на Московской Товарной Бирже превращаю большой объём русских рублей в несколько пачек «зелёных», посещаю знакомых, но, к сожалению, на сей раз не имею времени сходить в театр – нужно спешить назад, домой. Все дела сделаны, и я собираюсь в обратный путь.
Когда Анна Ивановна видит сумму денег, оставленную мной, её глаза начинают блестеть, а лицо рдеет от удовольствия, но она с притворным испугом переспрашивает, не ошиблась ли я.
– Нет, всё правильно, примите это как благодарность и не беспокойтесь – я хорошо заработала! – лгу я.
Ранним утром прощаюсь с Володькой и Анной Ивановной, обещая приехать как можно скорее, и выезжаю в дорогу.
Совершаю тот же самый путь в обратном порядке, но теперь пункт выезда является целью.
Выезжаю на Рязанское шоссе, позади – Люберцы, а впереди – двое суток бесконечной езды.
Панически боюсь автомагистрали между Самарой и Тольятти; прежде чем остановиться у безлюдной бензозаправочной станции, озираюсь по сторонам.
За Самарой сбиваюсь с пути, не заметив в темноте глубокой ночи указатель объезда, и чуть не срываюсь с обрыва, но вовремя замечаю конец дороги, останавливаюсь – кругом ни души, и чёрная темень. «Вот здесь я могу стать лёгкой добычей для тех, кто охотился за мной так безрезультатно четыре дня тому назад, – думаю я, опустив голову на руль. – Но, слава Богу, мои прежние преследователи об этом не знают». Выхожу из машины размять ноги и выпрямить спину.
«Для чего Бог создал ночь? Наверное, для контраста. Сама ночь не страшна – страшны вещи, происходящие под её покровом. Злые силы, чья мощь возрастает под чёрным плащом её, беспрепятственно чинят свои тёмные делишки, но их могущество ослабевает с приходом рассвета...», – философствую я, вслушиваясь в оглушительную тишину и всматриваясь в чёрную даль, чтобы определить дорогу.
Преодолев уральский хребет, объехав окружными трассами Челябинск, Троицк, Троицкую ГЭС, чувствую себя дома.
День клонится к вечеру, когда впереди начинают виднеться и приближаться со скоростью восемьдесят километров в час знакомые очертания родного города. Меня переполняет великая радость, эйфория и гордость за победу над страхом и над собой. «Теперь я смело могу готовиться к кругосветному путешествию на автомобиле в полном одиночестве!» – мечтаю я, ликуя от удовольствия.
Наконец я дома! Наслаждаюсь душевной тишиной, развалясь в кресле, затем выкладываю из дорожной сумки на журнальный стол пачки американских зелёных купюр и с сожалением думаю о том, что завтра придётся с ними расстаться – погасить кредит брата в банке, спасая его шкуру от кредиторов.
Включаю телевизор: грузовик протаранил вход в телецентр Останкино, а войска спецназа открыли пулемётный огонь по собравшимся людям, танки и БТР расстреливают людей. Боже, мой, я только три дня назад была там... Задержись я немного... что за неразбериха – в какое смутное время мы живём?!
«Я хорошо заработала на курсе доллара и сделаю то, о чём он меня просит, – интенсивно думаю я, – отдам его долг банку, очищу от преследований кредиторов, спасая его шкуру путём собственного материального опустошения. Пусть это будет на его совести! Возможно, мне удастся завершить свою работу по нулям, быть может с минусом. Кровожадные банкиры-монстры достаточно на мне нажились!
Я сделаю последнее усилие, последний трюк и отдамся в руки судьбы где-нибудь вдали отсюда, вкушу другую жизнь, которую не знаю, но хочу познать из любопытства к иным способам бытия в других странах, на других континентах. Я уйду из этой жизни, но, если судьбе будет угодно, обрету другую. Я переверну страницу книги и напишу наново!»
В дверь позвонили. На пороге стоял Люцифер. Первым, что всегда бросалось в глаза – его тяготение к нарочитой небрежности в манере одеваться, от которой сквозило ненавязчивой тонкостью вкуса, а лёгкая развязность в манере держаться была до возмущения подчёркнутой.
«Типичная мужская особь, которая нравится абсолютно всем бабам», – раздраженно думаю я.
– Ну, Нича! – выдавил он. – Твои постоянные исчезновения начинают по-настоящему меня тревожить!
«Интересно, а что ты скажешь, если я вдруг исчезну навсегда?!» – мелькает в моей голове злорадная мысль.
Он что-то долго говорит, я делаю вид, что слушаю, но на самом деле не слышу ни слова. Я день за днём вспоминаю наш любовный роман с самого его бурного начала...
* * *
Глава 10
Темнокожая Кристина не преминула посетить меня, когда, насытившись всеми удовольствиями, которые дают долгожданные деньги, очнулась от беспробудной пьянки и вспомнила об источнике их появления. Но вела она себя не как гостья, а как хозяйка, оставив без внимания воцарившуюся чистоту, своим безразличным видом показывая, как мало значат для неё мои старания и выполненная огромная работа по удалению накопленной ею грязи. Правда, откушав моих вареников с капустой, не выдержала и, рассыпавшись в похвалах относительно их восхитительного вкуса – они таяли во рту, – сразу же попросила рецепт, который я ей и продиктовала.
Она зачастила ко мне, – что я считала только излишней заботой, – каждый день, а иногда на день по нескольку раз. Неистово носясь по квартире, она трясла передо мной своим студнеобразным бюстом и заглядывала во все углы, удаляясь, оставляла после себя множество окурков и запах алкоголя. Её настойчивые приглашения в гости принимались мною без восторга, но я тоже забегала к ним, что называется, «на огонёк», делая это, словно отбывая повинность. Отмечая, как много вещей ими куплено, как с лёгкостью тратились мои «кровные», я с ужасом пыталась представить – что же будет, когда они их истратят совсем: полгода закончатся летом, то есть, без нескольких дней – через полгода.
Стефан Гульчевски позвонил мне и снова попросил разделить с ним скромный ужин.
На сей раз мы выбрали безлюдное кафе в глухом квартале Срюдместья. Он долго говорил, его губы улыбались, а глаза выражали страдание, но смысл его речи был таков, что завтра он уезжает в Гданьск на Рождество и что наша встреча носит характер прощания. Его предложение ехать с ним в Гданьск я сразу же отвергла, мы были слишком мало знакомы.
Я знала, что мой сон сбудется обязательно, что пёс с грустными глазами уйдёт из моей жизни, но я была так одинока и абсолютно беззащитна, поэтому инстинктивно тянулась к нему. Ждала новой встречи, романтического ужина и безнадёжно мечтала о том, что было бы здорово обрести в нём друга, покровителя, приятеля, но каждое наше свидание я считала последним, и это придавало мне не только неуверенности, но более того – одеревенелости.
Люди вообще тяжело переносят одиночество, и, учитывая, что человек всегда одинок, – прошу мне верить: на чужбине это чувство обостряется настолько, что может перерасти в болезненное состояние, скорее всего, и называющееся ностальгией.
Наступил предрождественский вечер, поляки называют его Вигилия. Накануне, когда я принимала приглашение Кристины на вигилийный ужин, меня обуревали смешанные противоречивые эмоции: жажда общения и одновременно нежелание видеть их деланные физиономии. На уровне подсознания я ощущала их фальшивую доброжелательность по отношению ко мне. Так происходит всегда, когда силою обстоятельств приходится общаться с людьми, которые не за тех себя выдают.
Стол украшало несколько традиционных польских блюд, – можно сказать, что стол ломился от дорогих яств и закусок. Размах – ярко выраженный на бледном фоне вопиющей нищеты. Как мудра восточная пословица, гласящая: «Нельзя скрыть любви и бедности».
Был ещё один приглашённый – высокий молодой человек лет тридцати пяти. Если бы не холодное и несколько туповатое выражение лица, – его можно было бы назвать красивым. Поистине, красивые черты искажаются, отражая холодность, жестокость, затаённую злость и весь негатив, обитающий в душе. Нас познакомили, он поцеловал мою руку и представился: «Вальдемар».
Не могу не заметить об одной характерной черте, отличающей мужчин-поляков от мужчин других национальностей – они целуют женские руки с ошеломляющим актёрским мастерством, благоговейно, словно прикладывая уста к святыне, но через мгновение, с такой же лёгкостью, в буре эмоций могут унизить, или даже оскорбить недавний предмет обожания и преклонения, позволяя себе использование площадной брани, а в особенности, одного слова, звучащего повсюду. Употребление этого слова мною, по причинам его нецензурности, исключается.
За столом я больше молчала и слушала. Анджей и Вальдемар спорили с упоением, возбуждённо и двусмысленно. Пустые разговоры об их общих знакомых неизменно возвращались к душещипательной и сладкой теме – о способах зарабатывания денег. При этом их глаза загорались пламенем азарта игроков в покер, но, делая призрачные ставки и оперируя деньгами из воздуха, они нехотя возвращались из мечты в реальность, с потухшими взглядами и тяжело вздыхая. Иногда, с напыщенным видом, попыхивая сигаретой, напоминала о себе пышногрудая Кристина, усиленно стараясь подчеркнуть свою значимость.
Но меня удивляла одна странная фраза, часто срывающаяся с их уст, по-видимому, скрывающая неимоверно важное условие бизнеса: «Как бы заработать, не ударив палец о палец». В процессе этой долгой беседы мне показалось, что для Анджея его гость – если не авторитет, то личность уважаемая.
И ещё, хотела бы заметить одну немаловажную деталь: у одного и у другого внешний уголок правого глаза был кроплёный. Что это означало, я не имела понятия, но догадку, возникшую вдруг в голове, постаралась сразу отогнать. Я посидела так долго, насколько позволяло приличие, и, извинившись, ссылаясь на позднее время, удалилась к себе.
Шесть дней пролетели быстро. За окнами угасал последний день старого года, наступил вечер, а впереди поджидала фантастическая новогодняя ночь, которая готовилась к торжественному рождению нового молодого года.
Экстравагантная пара пригласила меня к праздничному столу, где уже важно восседал Вальдемар на правах именитого гостя. Это выглядело вполне невинно, поскольку он был другом или знакомым Анджея, хотя нужно было отметить, что он зачастил к ним.
Вальдемар открыто давал мне понять, что я ему нравлюсь: он говорил мне комплименты, а его ледяной взгляд таял, останавливаясь на моем лице.
Наступил январь. Сначала необычная пара хотела склонить меня к разным интересам и компаньонству, но больше отводя мне роль инвестора или спонсора. Постепенно, войдя в кураж и, сделавшись ещё нахальнее, они стали пробовать разные способы давления на меня. Кристина вдруг предложила мне оформить фиктивный брак с Анджеем за определённую плату.
– Как я могу выйти замуж за женатого человека? Ведь онтвой муж! – удивилась я.
– Вовсе нет, мы живём в вольной связи гражданским бра-ком, – выдохнула она вместе с дымом. Приклеенная к полным негроидным губам сигарета едва не вывалилась, но она ловко подхватила её своими коричневыми пальцами и, водрузив на прежнее место, продолжала, выдавливая хриплые звуки. – И для тебя будет хорошо, ты сможешь получить польское гражданство! Идите завтра в «Ужонд Стану Цивильного» //ЗАГС//! Через месяц возьмёте «шлюб», конечно, собрав сначала нужные документы, – заявила она.
Чувствовалось, что этот план уже был проработан ими в деталях.
Я мечтала, чтобы нашлась зацепка, которая послужит веским предлогом деликатно отказаться от опасной официальной связи с человеком криминально-дерзким. Об этом качестве свидетельствовал его кроплёный глаз и металлический огонь во взгляде, а ещё – его образ жизни ленивого кровожадного кота, притворяющегося спящим, а между тем всегда готового к прыжку, который может оказаться смертельным, для зазевавшейся серой мышки, убаюканной его притворным равнодушием.
В ЗАГСе он представил меня своей невестой, и мы получили перечень необходимых документов для заключения брака со мной как иностранкой. Помимо справки из русского посольства, мне необходимо было иметь свидетельство о рождении – последнее и послужило предлогом, который я с радостью использовала: моя метрика осталась на родине.
Не скрою, мне крайне чрезвычайно хотелось иметь польский паспорт, дающий свободно и безвизово путешествовать почти по всему миру, тогда как мой серпастый и молоткастый паспорт великой державы был так жалок и никудышен. А мы, обладатели этой беспомощной паспортины, подвергались унижению нашего достоинства, так как весь мир считал нас выродками и людьми второго сорта, а наша мощная держава, возглавляемая горсткой отъявленных проходимцев в течение семидесяти лет, обеспечила нам это положение в мире.
Сейчас, когда я пишу эти строки, я имею два иностранных гражданства – польское и шведское. И это ли не парадокс? Тогда, обладая так мало ценимым в мире паспортом гражданина великого царства, мне страстно хотелось ехать в Америку, но это было невыполнимо. Теперь же шведский паспорт даёт возможность безвизового въезда во все страны на нашей планете, включая и США, – но мне определённо расхотелось, даже в качестве туриста, посетить эту страну!
Криминальную пару поглощали исключительно помыслы, как раскошелить меня в свою пользу. После неудавшейся попытки выдать меня с корыстью за Анджея, они взлелеяли новый замысел, и о плачевном для меня его финале я могла только догадываться. С елейно-тошнотворными улыбками они усиленно предлагали мне весёлую прогулку за город на развалюшной машине их знакомого, якобы в швейную мастерскую Анджея, закрытую им в результате банкротства и, поскольку я конструктор-дизайнер женской одежды, показать мне помещение и оборудование, в существование которых вообще трудно было поверить.
У меня уже сложилось об Анджее определённое впечатление, Кристина же была его преданной подругой и сообщницей. Дешёвая приманка не сработала. Ехать я, естественно, отказалась и не только потому, что чувствовала опасность всеми фибрами души моей, но ещё и потому, что хотела, наконец, вменить себе один из принципов – элементарную осторожность. Мне казалось, что в их буйном воображении я хожу, обклеенная долларами с головы до пят и что, выехав из пункта «А», мне определённо не доехать живой до пункта «B». Наконец-то, я поняла, что так настораживало в них с самого начала, ещё раз убеждаясь, что первое впечатление – это импульс внутреннего голоса.
Рано утром следующего дня, темнокожая хозяйка ворвалась ко мне с похмелья и вся взъерошенная, попросив взаймы сто долларов.
– Я заплатила вам огромную сумму за полгода вперёд.Оплата за месяц составляет больше, чем средняя зарплата поляка. Прошло только три недели, а у вас уже нет денег! Как же можно было так быстро истратить эту большую сумму?
– Мы отдали долги, – выдавила она из себя и, булькающезакашлялась, развалившись на диване и стиснув между пальцев неизменную сигарету.
– Позволь, а видеомагнитофон, а музыкальный центр, абесконечные коньяки, а водка, которая лилась рекой, а пиво, с которого вы начинаете свой день! Я понимаю, что это не моё дело, но ты же у меня просишь взаймы, поэтому, извини, я вынуждена была тебе это сказать.
Я замолчала, не зная, что делать, но немного подумав, решила дать, надеясь, что на какое-то время они оставят меня в покое. Вынула из сумки кошелёк с единственной стодолларовой бумажкой.
– Это у меня последние, возьми, – сказала я, протягиваяей деньги. Она взяла их со скептической усмешкой.
После рождественских и новогодних праздников, адвокат Стефан Гульчевски снова напомнил о своём существовании просьбой разделить с ним романтический ужин. На сей раз мы ужинали в огромном и весьма дорогом ресторане отеля «Мариотт». Он буквально сорил деньгами – каждая трапеза обходилась ему в кругленькую сумму, мне казалось, что при такой его расточительности сетования на низкую зарплату были простым брюзжанием.
Сверкающее великолепие ресторана подавляло. Несмотря на высокий класс этого заведения и роскошь, за которую нужно было платить слишком дорого – о чём свидетельствовали баснословные цены на блюда и вина, – зала была почти заполнена публикой, и редкий стол пустовал, утопая под пышной сервировкой в ожидании посетителей.
Я была в скромном вечернем платье из чёрного муара, вышитом чёрным бисером вокруг овального декольте.
– Это платье необыкновенно идёт тебе, – вздохнул он, какобычно, глядя на меня своим долгим горящим взглядом печальных глаз. – На тебя восхищённо смотрят почти все мужчины!
Он поднял бокал с красным вином: – Перламутровая белизна твоей кожи на чёрном фоне – это белая жемчужина, лежащая на чёрном бархате и кажущаяся ещё более перламутровой и белоснежной! Я хочу выпить за тебя!
Мы выпили за меня. Я скромно опускала глаза, когда он говорил мне комплименты.
И действительно, за его спиной чуть поодаль, за столом в полном одиночестве сидел человек с рыжеватой бородкой и усами и смотрел на меня пристальным пронзительным взглядом. Мне делалось всё более неуютно под прикованным ко мне сверлящим взором, и я старалась больше смотреть в свою тарелку.
– За твоей спиной сидит человек, который буквально при-гвоздил меня к стулу своим острым взглядом. Честно говоря, я устала находиться под таким неотрывным вниманием! – призналась я со смехом. – Но, умоляю тебя, не оглядывайся!
Но он всё-таки оглянулся, они посмотрели друг на друга, одновременно встали и с возгласами: «Сколько лет!» – сплелись в дружеском объятии.
– Мой однокурсник, старый друг, военный адвокат Вой-цех Зелински, – представил его Стефан.
Войцех Зелински приник к моей руке и, не выпуская её, опустился на свободный стул.
– Ну, ну, осторожнее, – поранишь руку даме! – пошутилСтефан, напоминая другу о моей маленькой ладони, всё ещё находящейся в его огромных лапищах.
Мы выпили за встречу и за старую дружбу. Войцех Зелински перебрался за наш столик. Старые друзья немного повспоминали о студенческих годах, затронули тему карьеры – один гражданского, другой военного адвоката, затем завязался спор относительно польского права.
Обширный зал наполнился звуками божественной музыки, которая лилась с возвышающегося балкона-эстрады, ограждённого низкой белой балюстрадой, скрывающей музыкантов.
– Дружище, позволь пригласить твою даму на танец! – вы-палил вдруг Войцех, обращаясь к приятелю и вставая.
Стефан только кивнул головой в знак согласия, наблюдая за мной исподлобья.
Мы танцевали молча. Войцех как-то нервно сжимал мою руку, а его глаза жадно шарили по моему лицу. Недоуменный вопрос застыл, так и не сорвавшись с уст, потому что волшебные звуки флейты лебяжьим пухом коснувшись уха, разорвали занавес времени и пространства, что позволило унестись мгновенно в высоты, живущие в воображении, забыв обо всём, и на несколько минут отодвинуть небеспричинную тревогу о туманной перспективе моего будущего.
У выхода из «Мариотта» на пологих мраморных ступенях угодливые швейцары в малиновых фраках расточали дежурные улыбки и предлагали свои услуги.
Было светло как днём – январская ночь искрилась от многоцветного каскада огней, мигающих реклам, на фоне яркого уличного освещения центра Варшавы, а многочисленные окна эксклюзивного отеля выливали в пространство ослепительные световые потоки.
Джентльмены вопросительно посмотрели на меня.
– Я неимоверно устала и хочу домой, – сухо произнесла я.
Подъехало такси; швейцар услужливо открыл двери машины и терпеливо ждал с застывшей подобострастной улыбкой.
– Я еду одна и прошу не волноваться. Я под надёжнойохраной пана таксиста, – отрезала я и уселась на заднее сидение, обратившись к таксисту с просьбой трогать.
Два моих воздыхателя остались стоять в недоумении, но только мгновение. Я обернулась и увидела, как они садятся в следующую подъехавшую машину.
Глава 11
Стефан Гульчевски впервые был у меня в гостях, впрочем, это оказалось и последним разом одновременно. Как каждая хозяйка, я мечтала приятно удивить гостя. Порылась в голове, чтобы припомнить какой-нибудь рецепт торта и усердно, с упоением корпела над созданием этого «кулинарного чуда» с самого раннего утра. И вот наконец, собрав воедино коржи и крем, бросила всю свою скромную фантазию на самую трудную часть – художественное оформление. Конечный результат был далёк от совершенства, но с точки зрения практичности я решила, что вкусовые качества определённо важнее визуальных.
Но мой гость не только разочаровал меня, отнесшись с подчёркнутым равнодушием к созданному мною произведению кулинарного искусства, но и заставил страдать моё уязвлённое самолюбие, когда безразличие на его лице сменилось кислой брезгливой миной при первом же брошенном им быстром взгляде на предмет моей гордости.
Он развалился на стуле в устало-ленивой позе. Его взгляд скользнул по комнате, поочерёдно останавливаясь на каждом предмете, но несколько дольше задерживаясь на коричневых чехлах, под которыми съёжилась от страха мягкая мебель, затем на шторах из того же материала, и его губы тронула критическая усмешка, что не отразилось на странной особенности глаз – при любом выражении лица всегда оставаться безудержно грустными.
Я безмолвно проглотила горькую пилюлю, дрожащими руками разлила по чашкам горячий ароматный кофе и разрезала торт.
– Угощайся, – сказала я и добавила, стараясь не думать отом, что я скверная хозяйка и законченная идиотка:
– Почему ты такой грустный сегодня, что случилось?
– Работа меня опустошила до дна, – вздохнул он, – я дол-жен отдохнуть, но нужно дотянуть до лета, до отпуска.
Он сел на любимого конька, рассказывая о своей изнуряющей работе. О том, как трудно принимать решения о помиловании матёрых преступников, получивших высшую меру наказания через повешение, заменённую совсем недавно на пожизненное заключение. О моральном опустошении, которое он испытывает, углубляясь в сухие бумаги, красноречиво рассказывающие о тяжких преступлениях, отклоняя или удовлетворяя слёзные прошения о помиловании, обвинённых высшим судом на крайнюю меру, обращённые к президенту.
– Президент всегда согласен с твоими решениями или от-казывает в некоторых? – поинтересовалась я.
– Он только подписывает готовые бумаги, полностью до-веряя моей профессиональной компетенции, – устало вымолвил он.
Видимо, исчерпав эту тему, он вдруг замолчал. Его грустный взгляд был прикован ко мне на какой-то момент – он будто взвешивал что-то, затем медленно изрёк:
– Мой друг Войцех Зелински, влюбился в тебя, как маль-чишка, и охотно женится на тебе, но он не знает, где тебя искать, ты так внезапно исчезла...
– А ты выступаешь в роли свахи! Я не совсем понимаю:значит, он просит моей руки через тебя, своего друга, не так ли?! – возмущённо воскликнула я.
– И так, и не совсем так. Он не знает об этом. Но беднягаочень влюблён в тебя, и у него есть одно преимущество: официально он свободен, а я – нет!
– Слово «wolny», написанное в твоём «доводе особистом»*, это что – блеф?
– Нет, это просто старый «довод», но я давно хотел тебесказать, что мне очень трудно с тобой общаться – ты не знаешь польского, а я не знаю русского. Потом, эта твоя зажатость... Наконец, я хочу интимных отношений, но ты отказываешься их принять, поэтому дальнейшие наши встречи
* польский внутренний паспорт.
не имеют смысла, и, вероятно, это – последняя, и есть ещё один момент: я люблю худеньких женщин, а ты несколько полновата для меня, – добавил он, пробежав по мне быстрым взглядом.
Это было уж слишком и казалось мне каким-то бредом, но в тот момент в дверь неожиданно позвонили, и я не успела ничего ответить.
Ну, кто бы это мог быть?!
Естественно, пани Кристина собственной персоной!
Я представила их друг другу, тень удивления пронеслась по её коричневому лицу – для неё было неожиданностью, что я имею «такого» знакомого: адвоката канцелярии самого президента Польши.
Роль женщины из высшего круга, которую она так старательно разыграла перед ним, ей удалась. Позднее, когда она шумно удалилась, он заверил меня, что это, бесспорно, женщина интеллигентная и образованная и определённо не сделает мне зла. Я не знаю, должны ли адвокаты быть психологами, но он глубоко ошибся, оценивая её таким образом.
Он моментально потерял всякий интерес ко мне и выглядел, как лопнувший воздушный шарик. Я с грустью подумала, что сон сбывается и наступил завершающий этап в нашей дружбе, которая так и не стала никогда любовью.
После его визита Анджей и Кристина немного умерили свой пыл и оставили дерзкую мысль вывезти меня куда-то за город, видимо, думая, что если я нахожусь под покровительством такой важной особы, то моё исчезновение не пройдёт им даром. Однако они загорелись новой идеей – уговаривали меня купить машину и создать с ними совместную фирму. И первое им удалось, потому что я и сама подумывала об этом, поскольку была особой предприимчивой, а бизнес без машины был тогда практически невозможен. Конечно, тот ужасный польский «Фиат» я купила под давлением Анджея. Автомобиль ёжился, припаркованный во дворе под моим окном, и, глядя на него, я с тоской вспоминала о своей «Ласточке». Купчая была оформлена на меня, но, чтобы поставить машину на учёт, я столкнулась с определёнными барьерами в польском праве и с бюрократизмом, царившим в законодательных органах, после чего окончательно оставила эту затею.
Молва, что у Кристины снимает квартиру русская, которая буквально сорит деньгами, разнеслась по всей округе и достигла ушей одного пана, имеющего свой продуктовый магазин. И этот пан, живущий в соседнем доме, изъявил желание познакомиться со мной, явившись ко мне домой в сопровождении Кристины. Он был выше среднего роста, выглядел лет на пятьдесят, был полноват, лысоват, из-под насупленных бровей сверкали светлые, глубоко посаженные, хитрые проницательные глазки, бородка – клинышком скрывала второй подбородок, а поникшие длинные выцветшие усы, прикрывая часть верхней губы, обрамляли рот, достигая бороды, старательно закрученными сосульками.
– Мечислав Мартиняк, владелец магазина, – представился он.
Пан Мечислав долго витиеватыми фразами распространялся о бизнесе, о том, что давно хочет работать с русскими, выйти на российский рынок, сулящий большие прибыли, что хотел бы иметь компаньона, хорошо знающего этот рынок и русский язык. Упомянул вскользь о том, что был в партнёрстве с одной русской женщиной, имел с ней совместные магазины, но, увы, случилось несчастье, и она погибла, о чём он глубоко сожалеет, и хотел бы приобрести снова достойного партнёра.
Что касается русского рынка, то я знала его досконально, и подумала: «Почему бы и нет, но нужно присмотреться к этому человеку, узнать его поближе».
Кристина наблюдала за нашей беседой с явным недовольством и ревностью, с трудом ею скрываемыми, но успокоилась, когда я пробормотала что-то неопределённое.
Пригласив меня посетить его магазин в ближайшее время, пан Мечислав удалился, оставив мне свою визитную карточку.
Столкнувшись два раза на праздничных званых ужинах с Вальдемаром, я частенько его встречала в самых неожиданных местах, и мне, в глубинах души, хотелось верить, что эти встречи случайны. Он низко кланялся, и мы перебрасывались пустыми фразами. Дошло до того, что наши «случайные» встречи стали закономерностью и происходили почти каждый день.
Вальдемар относился к фланирующим особям мужского пола, которые каждодневно собирались в огромные стаи и постоянно отирались под магазинами, торгующими алкоголем, или пивными барами. Все давно привыкли к этим несанкционированным митингам, да, видимо, и закон не запрещал, если полиция безучастно внимала явлению явно патологическому.
Вначале мне внушали страх эти бесцельно слоняющиеся стада парней и зрелых мужчин, но постепенно я выяснила, что они безвредны в светлое время суток. Однако наблюдать людей, прожигающих свою жизнь таким жалким способом и бродящих часто без определённой цели или же терпеливо ждущих, что кто-то, наконец, раскошелится на водку или на пиво для всей толпы – было крайне неприятно. Большинство из них – алкоголики, а столь активное собирание в толпы, – всего-навсего определённый способ попрошайничества и своеобразного общения с себе подобными, который и по сей день существует в Польше.
