Текст книги "Польский синдром, или Мои приключения за рубежом"
Автор книги: Вероника Витсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Мирек периодически срывался и в течение двух-трёх дней самозабвенно пил, погружаясь в свой мирок, словно в болотную трясину, потом неделями отлёживался в постели с тяжелого похмелья. Я терялась в догадках, но не могла понять, где и на какие средства он приобретает водку и вино?
Он обожал пить в одиночестве, но не из страстной любви к последнему, а исключительно из жадности.
Как-то, ещё живя у свекрови, я зажарила целого гуся к Рождеству. Но деликатес вдруг при таинственных обстоятельствах исчез вместе с блюдом, что было естественной причиной моего удивления, переросшего в безмерное, когда я обнаружила Мирека, спрятавшегося за тяжелой шторой в гостиной, и с остервенелой жадностью уничтожавшего гусиное мясо. Сему отменному аппетиту непременно позавидовал бы один из многочисленных сыновей лейтенанта Шмидта, сам господин Паниковский – великий любитель гусятинки.
Был ещё один двухэтажный дом напротив, где несколько квартир было вместилищем людей весьма странных. Некоторые из них причастны к ходу дальнейших событий, поэтому я не могу не затронуть их в своём повествовании.
Когда я впервые увидела выплывающую телегу из открытого двора напротив и разноцветную пожилую пани в длинных юбках, обвешанную сумками в заплатках, тянущую воз, первой моей мыслью было, что изобретательная и оригинальная Марыля Родович снимает свой новый клип, чтобы освежить и придать ещё большего колорита, знаменитому хиту – «Колоровы ярмарки». Но я вынуждена была сразу же свою догадку отбросить. По бокам воза, сплошь на поводках, резво бежали ещё здоровые маленькие собачки, тогда как больные, послушно сидели в повозке, а их остекленевшие от неведомой хвори глазки были наполнены скорбными слезами.
Я прилипла носом к оконному стеклу. Глаза разбегались от жалости, умиления и невозможности сосчитать пёсиков, облачённых в кокетливые платьица или забавные штанишки, видимо в зависимости от пола. Головки «девочек», которыми они беспрестанно вертели, были украшены яркими бантами, а мордочки «мальчиков» деловито выглядывали изпод кепи, тесёмками закреплённых на косматых шеях.
Разноцветная пани Гитана* выволокла воз на дорогу и, не меняя блаженного выражения лица, стала удаляться вправо в сторону парка при костёле. Прошло минут двадцать, и из левого переулка вывернул «Фольксваген» с надписью «Телевидение». Двери подъехавшей машины распахнулись все одновременно, а из них выскочили люди, вооружённые кинокамерами, с признаками боевой готовности на репортёрских лицах.
В это время с противоположной стороны, куда удалилась пани Гитана, показался пан Тадеуш. В моё приоткрытое окно донеслось несколько обрывков фраз, которыми телевизионщики перекинулись с паном Тадеушем, из чего не трудно было понять, что телевидение, прослышав о пани Гитане, приехало её снимать, чтобы учинить героиней какого-то нового проекта, но без предупреждения и её на то согласия. В конце концов, не капризная же знаменитость, а обыкновенная полоумная. Уже значительно позже я узнала, что пани Гитана, как я её «окрестила», выжила из ума от жестокого обращения мужа. Безжалостно выброшенная им на улицу, прожив долгие несколько лет на вокзале, она была наконецто замечена, и ей выделили отдельную квартиру. Настоящего имени безумной старушки никто не знал, так как она ни с кем никогда не разговаривала, обидевшись на весь мир и навсегда замкнувшись в себе.
Выяснив, что будущая «звезда» новой телепередачи, отбыла и возвратится неизвестно когда, репортёрские лица выразили короткое разочарование, а они сами, быстро исчезнув в машине, поспешно отчалили.
К вечеру уже ныла поясница, и помутился взор от беспрерывного шитья. Я примостила швейную машину на столе у окна, чтобы как можно дольше, до самой темноты использовать естественный источник освещения, но глаза всё равно ломило.
Моя старая машина, русская «Чайка» – была единственным предметом, привезённым из дому. Теперь ремесло швеи
* Испанская цыганка.
стало моим куском хлеба. Мне посчастливилось приобрести очень выгодную клиентку, молодую девчонку-модницу Касю, обожавшую быть неповторимой. Она заказывала массу вещей: от мини-юбочек и вычурных блузок до брючных пар, и я едва успевала выполнять её оригинальные полёты фантазии, которые она неумело пыталась изобразить на бумаге. Но мы понимали друг друга, и я сияла от счастья, что мой талант модельера-конструктора наконец-то востребован.
Расправив плечи, я решила, что не мешало бы сходить в магазин за продуктами. Настроение моё было безоблачным – вчера я получила от Каси двести злотых за сшитый мною брючный костюм с жакетом на подкладке, который безукоризненно облегал её стройную фигурку.
Ясно же, цена за работу мною занижалась, но не в этом дело. Я получала неимоверное наслаждение, творя; из куска материала создавалась одежда, на которую не стыдно прилепить метку любого известного кутюрье.
Мирек, как всегда, лежал, понуро уткнувшись в телевизор. Вместе с обязанностями жены я возложила на себя обязанности по его содержанию.
Выйдя во двор, я зажмурилась от яркого солнечного света, хотя усталое светило заметно клонило к западу. Даже душераздирающий скрип металлической калитки не вывел меня из себя.
Одновременно из противоположного двора вылетела расфуфыренная в пух и прах Мирка. Такой её я видела редко. Гораздо чаще она выглядела фатально. Мирка постоянно отиралась в каморке напротив, у пана Тадеуша и пани Ренаты, где они по ночам отрывались, как говорится у нас, по полной программе. Её востроносенькое личико улыбнулось мне из-под густого слоя макияжа. В свои пятьдесят пять Мирка сохранила стройную девичью фигурку и, наверное поэтому выглядела моложе лет эдак на пятнадцать, несмотря на свой беспорядочный образ жизни. – Чешьць! – пискнула Мирка.
Это у поляков своеобразный знак приветствия. Её писклявый голосок вполне соответствовал мордочке, в которой угадывалось что-то крысиное.
Мирка всегда была весела и беззаботна, мила и непосредственна. Мне страстно хотелось приобрести подругу. По складу весёлого нрава Мирка мне подходила, но я не только слышала, что она пьянчужка, но и видела, как её выносили чуть ли не вперёд ногами, еле живую, от моих соседей напротив. – Куда направилась? – взвизгнула она.
– В супермаркет в Урсусе, но не хочется одной, может со-ставишь компанию?
– Не могу, иду на работу! Через пять минут поезд, хоть быне опоздать, – пропищала Мирка.
Было около пяти часов вечера. Что за работа такая вечерняя, ведь мне было известно, что Мирка нигде не работает.
– Устроилась! Где? – воскликнула я с завистью. – Поздрав-ляю!
Мирка как-то странно на меня посмотрела, но, хихикнув, не сочла нужным ответить.
– Рискую опоздать! Поездом быстрей до центра! – запи-щала Мирка, вильнув задом и исчезая за углом, а я направилась к остановке в сторону Урсуса, находящуюся перед виадуком.
В Польше я приобрела массу ценных житейских качеств, учась у самих же поляков. Раньше мне бы было очень стыдно за все эти махинации и уловки, но не теперь. Часто так бывает, что ученик лучше учителя. Вот и в моём случае, я оказалась нахальнее и изобретательнее самих аборигенов, сплошь и рядом ездивших без билетов.
Моментально сообразив, что покупать талоны за проезд автобусами и трамваями – удовольствие очень дорогое, я их либо совсем не покупала, либо разорялась на недельный талон, и пробив его компостером единственный раз, ездила, предъявляя контролёрам, целый год, сориентировавшись, что последние не в состоянии определить какого числа, месяца или даже года, он был продырявлен впервые. Даже бережное отношение к талону, которым я его оделяла, не позволяло пользоваться им больше года – потрёпанности практически невозможно было избежать, что при предъявлении начинало резко бросаться в глаза этих вездесущих ищеек, и я удручённо отрывала от бюджета следующие шесть злотых. Сочетание дырок на компостере менялось каждый день, в зависимости от даты и месяца, но эти тупицы не имели понятия, что они обозначают. На всякий случай в кармане был всегда приготовлен «довод особисты» – документ, обожаемый этими бесчувственными чурбанами. Персональные данные переписывались ими в штрафные квитанции, которые затем присылались почтой прямо по адресу прописки «зайца», вместе с огромной суммой штрафа, но не всегда, или по истечении долгого времени, когда схваченный безбилетник уже практически забывал об инциденте. Ну и пусть присылают! Можно сказать почтальону, что данная особа здесь уже не проживает, и отказать в росписи, тогда письмо вернётся в отправную точку.
Подошел автобус. На этом отрезке редко появлялись контролёры, поэтому моя бдительность была ослаблена, и я позволила себе чуть-чуть «полетать в облаках», но только самую малость, потому что через три остановки нужно было уже выходить.
В супермаркете я собралась воедино и сосредоточилась на ценах, чтобы не набрать продуктов больше, чем позволял объём моего тощего кошелька, да ещё подумать о том, чтобы осталось на день завтрашний, ведь неизвестно, когда я сошью следующую вещь и получу от Каси деньги за работу. Мирек может снова запить, и тогда ни о каком шитье не будет даже речи.
Я волокла две полные авоськи с продуктами. По моим скромным подсчётам, всей этой снеди должно было хватить только на неделю. А что потом? Мне с трудом удалось вытеснить эту тревожную мысль, но и вспомнить что-нибудь приятное не выходило, да я и не пыталась. Мыслями я перенеслась в будущее и верила в чудо. Вот в таком неопределённом состоянии я добралась от автобусной остановки до своей улицы.
Слева от станции из-за угла прыгающей походкой выпорхнула сияющая Мирка. Её руки также оттягивали сумки с продуктами. Прошло только часа полтора, как мы расстались на этом же перекрёстке, когда она спешила на поезд, боясь опоздать к вечерней смене. От пани Ренаты мне было известно, что Мирка уже давно страдает от безденежья и живёт впроголодь. И тут – на тебе! Работа, которая оплачивается тут же и наличкой!
– Отоварилась в центре! – завизжала Мирка.
И она назвала дорогущий магазин на улице Эмили Платер, что рядом с Пигаляком.
В том, что касается вещей технических, мой ум изворотлив и аналитичен, но когда нужно живёхонько догадаться о подноготной человека, это оказывается для меня беспредельно трудным. Тупой меня нельзя назвать ни в коем случае, просто я никогда не думаю плохо о людях с первого момента знакомства с ними. Первоначальный образ формируется мною, как идеал, но в процессе бега времени вырисовываются реальные очертания особи, редко совпадающие с первоначальными. Без надобности с первого знакомства подключать провидческие способности слишком утомительно, потом, я не могу вторгаться во внутренний мир человека без его на то позволения, но когда всеми фибрами души чувствую опасность, я включаюсь, и тогда становится душно от поступающей информации. Но это был не тот случай.
Мирка ещё что-то провизжала и исчезла в неогороженном дворе, а я, поскольку руки мои были заняты, толкнула плечом скрипучую калитку, и, не успев ступить ногой, повернула голову на оклик: из двора напротив надвигалась необъятная фигура пани Хенрики.
– Пани Вероника! – гаркнула она, едва неся свои телесана тонких кривых ногах, подгибающихся от огромного веса верхней части тела.
Мне стало жаль её ног, которые вынуждены были носить бесформенную, заплывшую жиром тушу. Пани Хенрика была моей первой клиенткой. Все платья, которые она теперь носила, были сшиты не кем иным, как мною. Её нестандартность была трагедией. Несколько «квадратов» с рукавами, которые я ей настрочила, равнялись полутора метрам в ширине – талия, как говорится, в три обхвата была толще бёдер.
Я с ужасом отметила, что платье на ней, выполненное мною, буквально трещит по швам. Не было сомнений, что пани Хенрика нагуляла, а вернее, належала, ничего не делая, новый слой жира.
Пока я думала обо всём этом, пани Хенрика наступала, как вепрь, тяжело дыша.
«Господи, неужели снова хочет заказать шитьё или расставить старьё, которое скупая рука не поднимается выбросить», – пронеслась в голове тревожная мысль.
– Пани Вероника! – снова произнесла она сиплым зычнымголосом. – Панин муж должен мне пятьдесят пять злотых!
Я поперхнулась от неожиданности, словно грянул гром средь ясного неба, и слова приветствия застряли в горле, недоумёнео распахнула глаза, всё ещё не веря ушам своим. Но пани Хенрика качнула телесами, а невозмутимость её вида давала понять, что это далеко не шутка.
– Так, я не понимаю, что же... он занял у пани деньги? –промямлила я, едва очухавшись от страшной неожиданности.
– Чего же тут не понять? – удивилась соседка. – На «крэ-хи» взял водочку, проше пани! Месяц прошёл, не отдаёт! – прогремела она.
– На что взял? – не поняла я.
– В кредит взял, проше пани! – пояснила пани Хенрика, итребовательно добавила:
– А у меня как раз ни гроша, не на что хлеба купить! –подкрепила она веским аргументом и уставилась на меня крохотными, заплывшими жиром глазками.
Остатки хорошего настроения мгновенно улетучились. Так вот где брал водку этот подонок! Что за совпадение – в моём кошельке осталось ровно пятьдесят пять злотых!
Я достала пятидесятизлотовую бумажку, которую пани Хенрика тотчас же, глазом не моргнув, поспешно схватила и отправила в свой бюстгальтер, а я высыпала оставшуюся мелочь на широкую ладонь торговки «левой» водкой. Горло спирал ком горечи.
– Прошу не давать Миреку водку! Обещаю, пани, что ябольше не заплачу! – проглотив ком, удалось мне произнести дрожащим голосом.
Она ухмыльнулась и, покачиваясь из стороны в сторону, словно переполненная рыбой баржа, поплыла обратно.
«Мерзкий, отвратительный, подлый, гадкий, ничтожный!» – старалась я придумать как можно больше эпитетов, характеризующих моего благоверного, волоча тяжелые сумки с едой по заросшему бурьяном двору, но не успела придумать ничего более, потому что мне навстречу выскочила возбуждённая пани Рената. На меня пахнуло запахом немытого тела.
– Пани Вероника видела пани Мирку? – выплеснула онапорцию любопытства вместе с вонью старого перегара.
– Ну, она только что шла с работы, а по пути забежала вмагазин на Эмили Платер и отоварилась продуктами. Работу нашла Мирка! – пояснила я сгорающей от любопытства пани Ренате. – Теперь хоть не будет сидеть голодом!
– Ну, какая работа! Мирка никогда в жизни не работала ине будет работать! Для неё рабочее место – Пигаляк! – сообщила мне шёпотом пани соседка, а я только часто заморгала от удивления, мои руки устало опустились, поставив тяжёлые сетки на землю.
– Когда-то давно она «работала» в паре с сутенёром, в ос-новном, в ресторанах при дорогих отелях, а чтобы милиция не цеплялась, они взяли шлюб, так было надёжнее, – мы сели на лавку под ореховым деревом, и пани Рената продолжала, изо всех сил стараясь выпалить за один присест всё, что знала о бурной молодости своей собутыльницы. – В прошлом году её фиктивный муж умер, но последние несколько лет он где-то работал и вышел на пенсию с приличным пособием. Мирка же никакого содержания по старости так и не заработала. Когда бедный старик преставился, а он был значительно старше Мирки, к ней пришли люди из опеки социальной и предложили похоронить «небощика»*. Взамен на эту услугу от жены, которая только числилась в жёнах, они обещали пенсию новопреставленного, но Мирка запила и забыла об умершем муже, а шансы получить его пенсию утратила безвозвратно.
– Какая легкомысленность! – подумала я вслух.
– Так, так, так, – закивала пани Рената. – Пани случайноне заметила, купила Мирка что-нибудь согревающее? – озабоченно спросила она.
– Я не заглядывала в её сумки.
И пани Рената, вся ссутулившись и скочевряжившись, помчалась в дом напротив.
«Сутенёр, альфонс, Альфонсо де Пиччо!» – продолжала я придумывать прозвища своему муженьку-бездельнику... – «Стоп! Альфонсо де Пиччо, Эльча, казино!»
В водовороте событий я забыла об Эльче. Забыла о данном ей слове встретиться ровно через год, того же месяца и числа и в том же самом месте! Это произошло в мае, теперь почти конец лета. Как я могла?.. Сколько же лет прошло?..
Глава 29
Я не учла одного обстоятельства, строго-настрого предупреждая торговку «левой» водкой, пани Хенрику, что в этом районе Варшавы нет недостатка в подобных подпольных ночных «малинах», где дают на «крэхи», и продажа спирт-
* Покойника (Польск.).
ного является главным источником дохода. В этом я убедилась, когда Мирек уже вечером того же дня возник с бутылкой «бальзама» на пороге, собираясь врачевать раны, которые я посмела разбередить, пользуясь правами жены.
Признаюсь, что я не выдержала и сорвалась, и, не скупясь в аргументациях, бушевала минут десять. Ровно настолько меня хватило, чтобы сделать мужу внушение – я терпеть не могу и не умею устраивать сцены, но изо всех сил старалась быть убедительной. Видимо, это и послужило ответом на мои старания. О шитье нужно было забыть на несколько дней.
Тихая надежда, что очередная алкоголетерапия пройдёт в спокойной обстановке, окончательно рухнула. Я являлась, как всегда, пассивным слушателем длинного бессвязного монолога, из контекста которого, поскольку уши мои были открыты, удавалось кое-что выхватить. Глаза сами в тревоге натыкались на часы, стрелки неумолимо медленно перемещались по циферблату, а затем складывались в несколько долгих часов тревожного ожидания исчерпания безвестного оратора, который мог бы потягаться в ораторском искусстве даже с самим Фиделем Кастро.
Но это были не просто речи, а пронизанные злостью монологи, полные угроз. Мне стоило огромных усилий не огрызаться и молчать, изображая бесчувственного истукана, хотя все угрозы направлялись, естественно, в мой адрес. Я повторяла про себя, как заклинание: «Только бы выдержать, только бы не сорваться!» Ещё мне помогала исключительно моя природная сдержанность.
Безмерно трудным оказалось остужать в себе вскипающую ярость и пересилить нестерпимо огромное желание ударить неугомонного оратора, например, скалкой или сковородкой по головке, за его твёрдые обещания, что бандиты уже в пути, чтобы изрезать моё хорошенькое личико бритвочкой, или же, что у него собрано достаточно материала и доказательств, что я являюсь продуктом знаменитейшей фабрики по производству и поставки за рубеж шпионов – легендарного КГБ.
Надо сказать, что его убогая фантазия имела границы, и, не придумав ничего новенького, он неизменно возвращался к уже ранее сказанному, что несколько утешало, но в то же время неимоверно раздражало, так как «обшарпанную старую пластинку» нужно было выслушивать с самого начала.
Но кто сказал, что нужно? И я выскакивала во двор в полном отчаянии, но в надежде, что, не видя мой «портрет» какое-то время, он забудется или же свалится где-нибудь посреди комнаты от лошадиной дозы спиртного, как это нередко бывало.
Вот и в тот раз я вылетела, в сердцах хлопнув дверью, успев прихватить с собой старенькое пальтишко, болтающееся на вешалке у входа.
Благоухало лето, но ночи-то до промозглости холодны, а, по предположению, я была обречена на бесконечное отсиживание в кустах. В прошлый раз Мирек закрылся и не впустил меня в дом до самого утра.
Мне померещилось, что он гонится за мной и, подстрекаемая страхом, я выскочила за ворота, но у меня была лазейка слева, и, метнувшись туда, я схоронилась под сенью тёмного куста, за лёгкой ржавой оградой, завернувшись в спасительное старое пальтецо. Я устроилась под развесистым тёмным кустом, где предусмотрительно спрятала кусок старой трухлявой доски, оказавшейся прекрасным изоляционным материалом между мной и невысыхающей почвой, от которой так и тянуло сыростью, потому что район Влохи был когда-то, очень давно, возведён на осушенных болотах.
Дерево своей развесистой листвой надёжно прикрывало меня со всех сторон, и одна из пышных ветвей заслоняла со стороны узкой асфальтированной, прилегающей к палисаду дороги.
Пристроившись на спасительной трухлявой доске и обняв руками ноги, я понемногу приходила в себя, расслаблялась, и меня захватила красота звёздного неба, кусок которого вместе с луной, словно прозрачная краюха сыра, повисшей на невидимой нити, виднелся в щёлочку между листьями.
Пробежала, мяукнув, серая кошка, но я сразу же засомневалась в её окрасе, вспомнив английскую пословицу: «Ночью все кошки кажутся серыми». Где-то далеко тявкнула собачонка, лязгнула дверь в доме напротив. В окне показалась белолицая черноволосая Ивона – дочь пани Хенрики. Она подошла к окну и задёрнула штору.
Одно за другим гасли светлые пятна окон, погружались в густую темноту дома. Прикрыв глаза, я утратила чувство времени и не помню, как унеслась куда-то в своих пространственных путешествиях, которые считала грёзами, но неожиданно очнулась, вздрогнув.
– Где они держат её? – услышала я голос сбоку и звукилёгких шагов.
– Недалеко, можно сказать совсем рядом, потом переве-зут в коричневую полуразвалившуюся дощатую лачугу, хотя, не знаю определённо, куда именно, но тоже где-то поблизости, ты же понимаешь, что чрезмерное любопытство, может вызвать подозрение, – ответил другой голос.
Мне показалось, что один из голосов я уже слышала когда-то, но не могла ни одного, ни другого голоса увязать с каким-нибудь образом человека.
– М-да, это верно, – прогнусавил, подтвердив сказанное,первый голос. Хотя разговор происходил очень тихо, мой слух вдруг обострился настолько, что я слышала всё так отчётливо, словно говорившие находились в полуметре от моего тайного укрытия.
– Излишне напоминать тебе, что точные координаты непонадобятся. Важно держать руку на пульсе переговоров и не упустить момент передачи «шмаля». Мы должны точно знать время и место. Девчонка нас не интересует.
– Да, я знаю. Вот жаль, что тачка сломалась, а я не могураспыляться теперь, чтобы «позаимствовать у народа»!
– Это даже и лучше – меньше подозрений! А теперь мотайназад! Завтра в это же время! – скомандовал первый голос.
Я боялась пошевелиться и затаила дыхание от страха быть обнаруженной, но всё-таки отважилась высунуть голову из укрытия и увидела два мужских силуэта достаточно далеко на перекрёстке. Оба держали в руках велосипеды. Я даже не успела удивиться, что слышу их тихий шёпот так отчётливо, словно стою рядом, как они оседлали велосипеды, и один из них растворился в темноте слева, а другой мгновенно исчез в переулке.
От долгого сидения на корточках занемели ноги. Стоило неимоверных усилий, чтобы встать и восстановить циркуляцию крови. То, что уже далеко за полночь, возвещало посветлевшее ночное небо.
Дверь оказалась незапертой. Мирек спал, сидя на стуле у кухонного стола перед пустой бутылкой. Прямо скажем, зрелище не из приятных, но я возликовала и, просочившись мимо как можно бесшумней, погасила свет и шмыгнула под одеяло.
Проснулась, когда солнечные лучи уже проникли в окно со стороны палисада. Скорее всего, меня разбудило пьяное бормотанье.
В помещении, которое служило одновременно и кухней, и прихожей, Мирек продолжал пировать: перед ним стояла новая початая бутылка.
Он взглянул на меня безразличными помутневшими глазами и, демонстративно налив в стакан прозрачную жидкость, осушил до дна и закусил уже прикуренной сигаретой.
– Я гадкий вонючий жид! – еле ворочая языком, промы-чал он.
Я пропустила сказанное мимо ушей. Сей диагноз мне был давно известен. Помимо пассивного слушателя, я была ещё и пассивной курильщицей, мне поневоле приходилось дышать никотиновым дымом. Подозрение, что он прячет заранее купленную оптом водку на чердаке, показалось вполне реальным.
Ну и пусть пьёт, только бы меня оставил в покое! Вдруг я вспомнила, что мобильный телефон, полностью истощённый ещё позавчера, всё ещё подсоединён к шнуру и уже достаточно «наелся». Чип в телефоне почти иссяк, но ко мне вполне могли ещё звонить. Я включила его и вышла во двор, усевшись на лавке под ореховым деревом. Телефон тотчас же затрезвонил, и таинственный голос подруги Ирен, которую я на протяжении полугода безрезультатно пыталась застать дома, названивая ей и записываясь на автомат-секретаршу, пропел прямо в ухо, как будто бы мы расстались только вчера:
– Алло, привет, дорогая!
– Ирен, это ты? – завопила я, подпрыгнув от неожиданности.
– Я, неужели ты не узнаёшь меня?! – прозвучал голос луч-шей подруги.
– Боже мой, как я счастлива, что ты нашлась наконец-то!В чём дело? Куда ты исчезла? Почему не отвечает твой домашний телефон? Почему я должна разговаривать с твоим голосом, который ты оставила, а сама испарилась? Почему ты закрыла мобильник? – взволнованно вскричала я.
– Номер моего мобильного теперь другой и я никуда неисчезала, а выполняла святую миссию. Кстати, твой телефон не отвечает уже два дня.
– Какую миссию? – переспросила я.
– Святую! – повторила она.
Да, конечно, то, что Ирен в год по нескольку раз совершает паломничество к святым местам, я знала. Но исчезнуть так надолго! И теперь оказывается, что её исчезновение связано с какой-то святой миссией. Это вполне на неё похоже.
– Слушай, знаешь что? Я хотела приехать к тебе. Не выго-нишь? – вдруг спросила она.
– Как у тебя язык повернулся спросить подобную чушь! Яликую от радости! Когда ты собираешься?
– Ровно через восемь дней, – и она назвала дату прибы-тия, номер вагона и номер поезда, проходившего через Варшаву из Праги.
– Я встречу тебя на вокзале Варшава Центральная! Запи-ши! – возликовала я.
– Хорошо, договорились, можно было бы и поболтать, ноу меня ещё масса дел перед отъездом. Я сейчас нахожусь в Риме. Жара ужасная! Площадь Святого Петра в Ватикане полна паломников, все в напряженном ожидании появления в окне папы Иоанна-Павла Второго. Негде яблоку упасть.
Наговоримся при встрече! Пока!
– Пока!
Ирен отсоединилась. Вот это да! Ирен увидит самого Папу римского, а я здесь сижу и смотрю на пьяную морду! Но затем я вдруг вспомнила, что его святейшество Папа римский Иоанн-Павел Второй – чистокровный поляк.
Предстоящая встреча с лучшей подругой приободрила, и я повеселела. Но, ясно осознав, что придётся принимать её ни где-нибудь, а в этой собачьей конуре, тотчас же поморщилась – ведь Ирен была настоящей миллионершей.
Произошло это пятнадцать лет тому назад, во времена всё ещё неспокойные, когда мы – простые смертные – находились под недремлющим оком всемогущего КГБ.
Ирен работала музыкантом в детском саду под началом моей мамы. Она уже тогда считалась подругой для нас обеих. Ирен старше меня на семь лет и, естественно, моложе мамы, что нисколечко не мешало нам троим быть связанными тесными узами дружбы.
Тех дней, когда маму – заведующую детским садом несколько раз подряд вызывали в КГБ, я не помню, поскольку она усиленно скрывала этот факт от всех без исключения, а рассказала об этом событии гораздо позднее.
Кэгэбэшники проводили свойственную только им политику осторожного завуалирования истинных причин заинтересованности персоналом столь невинного детского учреждения. В том-то и дело, что враг не дремал и вполне мог затаиться даже под покровом просвещения. Был момент, когда маме казалось, что они знают больше о её подчинённых, нежели она – непосредственный руководитель, но ни о чём не подозревала, считая это рутинной проверкой благонадёжности народных масс.
Вдруг их тактика резко изменилась, и интерес заострился лишь на Ирен Рудковской. Сыпалось множество вопросов о её сугубо индивидуальных качествах, было проявлено огромное любопытство относительно внутренней стороны её жизни. Мама ответила, что личная жизнь каждого из сотрудников, является делом частным, и её не интересует, поскольку вторгаться в частные дела она считает крайне неэтичным.
Тогда они, наконец, открыли карты. Ирен Рудковская – единственная наследница огромного многомиллионного состояния, которое ей оставил богатый дядюшка-американец. Во сколько миллионов долларов оценивалось это состояние, они не посчитали нужным уточнять, переключив внимание исключительно на моральную устойчивость наследницы. Терзались в сомнениях – не дёрнет ли за границу?
Нагнать страху они умели и, вызвав Ирен «на ковёр», не стесняясь в угрозах, принудили отписать государству все миллионы, посулив взамен только один, пообещав, что в противном случае она не получит ровно ничего.
И Ирен подписала какие-то бумаги, не углубляясь в их содержание. Согласившись – на один, она так никогда и не узнала, сколько миллионов долларов, на самом деле, оставил ей дядюшка Станислав, как она его нежно называла. Каким образом отчитались кэгэбэшники перед адвокатом умершего дядюшки-миллионера, тоже осталось большим секретом.
Получив капитал в один миллион долларов, Ирен сразу же исчезла, как в воду канула. Было чуточку обидно, что не попрощавшись. По нашему мнению, это объяснялось так внезапно подскочившим её материальным статусом, что оказалось совсем не верным.
Внезапно, месяца через три, Ирен объявилась, позвонив из Сочи, и сообщила, что купила виллу на берегу Чёрного моря и приглашает нас в гости, погреть косточки на щедром южном солнце.
С тех самых незапамятных времён, которые я вспоминаю с восторгом, за нами в её многокомнатном «палаццо» были закреплены на вечное пользование апартаменты с прекрасным видом на море. Дверь выходила на просторную террасу, где метрах в ста пенились и лизали песчаный берег тёплые черноморские волны.
Когда мама умерла, Ирен вся в слезах примчалась на похороны и не оставляла меня ни на минуту на протяжении целого месяца, проявив колоссальную заботливость. И, надо сказать, она меня очень поддержала морально: если бы не Ирен, я не знаю, как бы мне удалось перенести столь огромную утрату.
Затем она объявила, что ей удалось приумножить свой капитал и поместить миллионы в швейцарском банке, виллу она сдаёт, что приносит стабильный доход, сын учится в МГИМО, а она уезжает надолго и хочет посвятить себя паломничеству. Будет собирать материалы и неопровержимые факты о святых местах на всей планете и факты божественного объявления настоящего облика Христа и Девы Марии, которые начертала не человеческая рука.
И она уехала в Испанию. Где она мычется, в каких уголках планеты собирает бесценные материалы, я не знала. На протяжении нескольких долгих лет она объявлялась редко, это были короткие телефонные звонки с разных материков и континентов. Телефонную линию на черноморской вилле она оставила за собой, и я записывала на автомат свой голос после короткого сигнала. В последний раз она звонила мне примерно полгода назад. Прошло много лет после нашей последней встречи, и вот теперь мы встретимся через неделю!
Старые ореховые деревья давали прекрасную тень. Их плодоносные кроны раскинулись на высоте двух метров над уровнем земли, следовательно, срывать плоды непосредственно с деревьев не представлялось ни малейшей возможности, даже используя садовую лестницу, ибо орехи, разбросанные хаотично, плюс ко всему, прятались в густой листве, но созревая, произвольно падали на землю, предлагая себя, а я, практически, не могла поспеть за расторопным паном Тадеушем. Он ухитрялся собирать всю падалицу ранней ранью.
