Текст книги "Польский синдром, или Мои приключения за рубежом"

Автор книги: Вероника Витсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Я подавила в себе желание сделать ему ядовитое предсказание об ожидающем его телефонном звонке из преисподней. С него было достаточно.

Неестественно округлившиеся глаза устало приобрели натуральные очертания в виде узких щелей. Единственное, что он был в состоянии сделать, так это открыть рот от удивления, и я была уверена, что забыл его закрыть, даже когда я прикрывала за собой дверь, выходя из кабинета.

«Мне очень нужна эта справка, и всё равно существует способ её заполучить, – думала я, стремительно выбегая из мрачного здания, опасаясь погони. – Я непременно найду этот способ!»

Впереди было двое суток нудной езды до Москвы в тесном четырёхместном купе. Наша пара, по всей вероятности, казалось странной, потому что попутчики откровенно на нас пялились от нечего делать. Не привыкли в этой части страны к странному языку с проскальзывающими славянскими корнями.

Нужно было морально подготовить себя к бесконечному сидению, до боли в глазах смотря в окно на мелькающие пейзажи, или лежать на жёсткой полке с тяжелыми мыслями, или же смотреть на унылую физиономию мужа, который выглядел ещё более великим скромником в чужой для него стране и явно грезил о мощном напитке.

Неудачная поездка. Обречённые на провал попытки приобрести справки, которые никак нельзя приобрести. Да, отдел иностранцев в Варшаве выдвинул неосуществимые требования! Хотя бы взять справку о несудимости из милиции.

– Такие справки на руки не даём! Можем только выслать по назначению, – отчеканила представитель права в милицейских погонах.

Адрес назначения я оставлять не стала. Вряд ли уважаемая милиция вышлет справку в Варшаву на улицу Круча. И ещё неизвестно, каковы будут последствия.

Мысль напряжённо работала. Вдруг я почувствовала, что вот-вот выход будет найден, но какой именно, я ещё не знала. Но знала точно, что нужно спешить в Варшаву.

Ход событий и неустанный поиск приводят к положительному результату. Сила мысли, материальность которой неоспорима, ведёт нас к искомому результату. Путь к мечте может быть тернист и извилист, но неизменно приводит к тому, к чему ты так упорно стремишься, не изменяя самой мечте.

Буквально на второй же день по прибытии в Варшаву, мы с Миреком бесцельно слонялись по городу, и ноги сами привели к зданию с вывеской: «Воевода варшавский».

– Давай, зайдём! – предложил Мирек.

В одном из кабинетов мы были радушно приняты двумя женщинами, изнывающими от безделья.

Они молниеносно сняли ксерокопии документов и напечатали ходатайство о предоставлении мне польского гражданства. Развеяли все наши сомнения относительно справок и вообще пришли в неописуемый восторг от предстоящей работы, сообщив, что мне очень повезло, так как сегодня последний день, а завтра уже было бы поздно, потому что по закону только в течение трёх месяцев можно получить гражданство, в противном случае, нужно ждать долгие пять лет.

Но всё-таки одну-единственную, маленькую, мизерную справочку представить оказалось необходимым, но доставить её я могу, когда угодно, моё прошение о гражданстве может лежать сколько угодно, не утрачивая силы, поскольку всё произошло вовремя, и у меня будет сколько угодно времени, чтобы привезти эту малюсенькую справочку.

Как хорошо, что отделились республики! Как хорошо, что образовалось представительство Казахстана в столице России! Как хорошо, что новоиспечённые казахские консулы и начальствующие представители растворились в водовороте столичной жизни, оставив на посту универсальную секретаршу, типичную особь казахского юга, имеющую доступ к гербовым печатям, у которой в глазах висел лозунг: «Русские, вон из Казахстана!»

Девица не требовала объяснений. Её нисколько не удивила моя просьба приобрести справку, что я не являюсь гражданкой Казахстана. Но на всякий случай я умолчала о дерзком поступке, выйдя замуж за границами страны.

Она с радостью скомбинировала требуемую справку, которая представляла собой скромную первичную стоимость – всего в пять американских долларов, но для меня была поистине бесценна.

Я не совсем верила в происходящее и со страхом думала, что это только сон, что я вот-вот проснусь или же девица издевается надо мной. И вот-вот расхохочется мне прямо в лицо, потрясая справкой из нереальной грёзы, и порвёт её у меня на глазах в мелкие кусочки, которые будут медленно кружиться в воздухе.

Но всего этого не произошло, и девица вручила мне документ, пожелав счастливого пути. У меня в голове вихрем кружилась мысль, что всё это не может быть реальностью.

Я крепко зажала в руках бумагу и, выбежав на улицу, устало перевела дух. Только на шумной московской мостовой, я ощутила прилив безмерной радости, наполнивший мою истерзанную душу. Я впервые вкусила волнующий терпкий запах свободы. Я представила себе весь мир, лежащий у меня на ладони. Передо мной открывались горизонты неизведанного. В сущности, человеку нужна только свобода. Все блага земли меркнут в неволе. Люди борются только за свободу, а обретя её, сами сковывают себя узами.

И вот – снова Посольство России в Варшаве, которое всё ещё выполняло функции для граждан из отсоединившихся республик, и – мой дорогой уже давно знакомый консул, который после многократных визитов стал так близок, смотрящий на меня с недоуменным восторгом.

– Как вам это удалось? – удивлялся он, разглядывая справкуиз Консульства Казахстана, на основании которой Посольство России должно было, подтверждая её подлинность, выдать другую на польском языке.

– Сама не знаю... Седьмое чувство навело на мысль поис-кать консульство в Москве. В моём родном городе это, к сожалению, оказалось невозможным.

– А, как вы догадались, что не только «Отдел иностран-цев», а ещё и Воевода варшавский уполномочен решать вопросы о присвоении гражданства?

– Кто-то шепнул мне на ухо, а кто – я и сама не знаю, –вымученно улыбнулась я.

– Ну, вы даёте! – вырвалась у него фраза, которая уже про-звучала однажды, когда он давал «добро» на мой брак с иностранцем.

Глядя в его глаза, я была уверена, что, если бы не упрямство и стремление наперекор всем барьерам заполучить паспорт, дающий свободу, и не моя идиотская порядочность, которую я так временами ненавидела в себе, а временами ею гордилась, его искренний восторг и удивление мною можно было бы обратить в нечто большее. Быть может, даже в одно из сильных влечений, которое неизменно перерастает в чувство, называемое любовью.

Но у меня была другая стезя, и я шла по ней, хотя иногда не очень уверенно. Защемило сердце, что он не мой, что я добровольно отказываюсь от него, чтобы шлёпать дальше своим тернистым путём, связанная оковами судьбы и клятвой в присяге верности с законченным глупцом.

– Ваш загранпаспорт я должен уничтожить, но я этого несделаю, пока вы не придёте... или не позвоните мне, что искомое гражданство вами получено.

Его голос дрогнул, или мне показалось? Действительно ли его взгляд выражал щемящую любовную грусть?

Его глаза застыли в немом вопросе. Я старалась отводить взор, чтобы не дать повода, чтобы не выдать себя, явственно чувствуя наши два сердца, бьющиеся в унисон.

Я с трудом приклеила на своё лицо улыбку счастья, чтобы он никогда не узнал, как я несчастлива. Он взял мою руку, произнося напутственные слова пожелания удачи, тщетно стараясь заглянуть мне в глаза, а я усилием воли подавила наше обоюдное желание заключить друг друга в объятия.

Что нужно делать в подобных случаях? Как нужно поступать? Стиснуть зубы и идти дальше!

Невольные предательские слёзы градом катились по щекам, когда я стремглав вылетала из здания консульства. Увидев подёргивающийся левый ус моего мужа, я разрыдалась ещё сильнее.

– Что случилось? – обеспокоился Мирек.

– Я плачу от счастья! – солгала я.

Уже через два дня решение о присвоении мне польского гражданства было у меня в руках.

– Можете уничтожить мой паспорт! Я получила польскоегражданство! – говорила я в трубку своему консулу.

– Вы уверены в этом? Я задаю этот вопрос, потому что этопервый случай в моей многолетней практике, – звучал обеспокоенно его голос.

– Это так же верно, – ответила я и взглянула на близстоя-щее дерево у телефонной будки, на котором сидела съёжившись маленькая пташка, – как то, что я сейчас вижу перед собой птицу. Она может взмыть в поднебесье в любую минуту, но она так устала. Она отдохнёт, почистит пёрышки и улетит, потому что ей принадлежит весь мир.

– Прощайте! – сказала я, воспользовавшись затянувшим-ся молчанием на другом конце провода, сопровождавшимся лёгкими вздохами, и повесила трубку.

Амплитуда колебаний моего сердца значительно превышала допустимую норму.

Глава 27

Повеяло зимним холодом надвигающегося финансового кризиса. Многочисленные поездки на восток, билеты, столичные гостиницы, расходы по содержанию всей безработной польской семьи подкосили меня в денежном плане. Снять квартиру уже не было возможности, и мы вынуждены были всё ещё ютиться в узкой комнатушке.

Моя инженерная специальность была востребована везде, но, чтобы устроиться на работу, в моём случае нужно было ещё чуть-чуть поработать над техническим польским языком. Муж по-прежнему не помышлял ни о какой работе, тогда как я носилась, сломя голову, по Варшаве и пыталась найти любую, когда деньги кончились совсем.

Я даже одно время заделалась приграничным «муравьём», но быстро вышла из игры, поскольку моментально приобрела множество врагов в мелких польских мафиозных структурах на этой части белорусско-польской границы польского местечка Тересполь, откачивающих мзду у неугомонных старателей. Я наотрез отказалась платить мафии частью бутылок спирта, с большим трудом провезённых не за один раз через таможенный контроль. Их превышающее допустимую норму количество резко бросилось в глаза одному из мафиози – молодцу с рыжими, торчащими в разные стороны патлами.

Когда же я осмелилась заступиться за одного скромнючего белорусского мальчишку, патлатый рыжий индивид появился с молотком, намереваясь разбить мой спирт вдребезги, но я изловчилась и, вырвав у него кувалду, забросила далеко в кусты. Обезоруженный, патлатый оказался бессильным и неопасным, но мстительным, и не забыл обо мне. Чуть позднее он устроил на меня настоящую охоту, поскольку, по его мнению, я совершила из ряда вон выходящие дерзкие поступки, да ещё подключила к своей защите полицию.

Воспользовавшись тем, что полицейский занялся рыжим, я поспешила войти в вагон и с нетерпением ждала отправления поезда, наблюдая в окно. Каково же было моё разочарование, когда полицейский удалился, а рыжий в сопровождении двух мордоворотов направился к вагону.

Я заволновалась. Смешаться с толпой не было возможности, всё было как на ладони. Тогда я сбросила куртку, по которой легко было меня определить, напялила старые мамины очки с диоптриями, которые постоянно носила с собой неизвестно для чего. Случайно обнаружила в сумке, в целлофановом пакете (о, чудо!) чёрный парик и тотчас же натянула его на голову – очень вовремя!

Пожилая женщина, сидящая напротив, с удивлением смотрела на моё перевоплощение.

А они уже были рядом. Рыжий патлатый индивид шарил взглядом по лицам, готовый в любой момент отдать команду к действию двум мордоворотам. Его взгляд скользнул, но не задержался на мне, и троица прошла дальше.

Развалившись на лавке, я делала вид, что читаю журнал, но не видела даже строк. Мордовороты шли за ним, словно два цербера. Я следила за ними расширенными глазами поверх мутных диоптрий, увидела, как они развернулись с намерением прочесать вагон ещё раз, но поезд, на счастье, тронулся, и им пришлось, хотя с явной неохотой, выйти из вагона. Словом, мне с трудом удалось унести ноги.

Наконец, я вспомнила о своём неоконченном факультете художника-модельера и о приобретённом в процессе товарного голода страны умении идеально шить.

Меня охотно приняли на работу в пошивочный цех с перспективой проектирования новых моделей. В первый же день мне была выдана груда выкроенных деталей, которые нужно было соединить между собой и превратить в куртку для полицейского, в соответствии с образцом.

Я окунулась в работу слишком нервозно, боясь ударить в грязь лицом. К концу рабочего дня не без мучений куртка была создана. Надо сказать, она окончательно меня вымотала, но я была ошарашена, узнав, как ничтожна стоимость пошива данного изделия со множеством всяких карманов и других мелких деталей. Это открытие повергло меня в состояние безысходного уныния.

Уже произошла денежная реформа, упразднившая четыре нуля, и поляки перестали быть миллионщиками. Несчастные двадцать злотых! Считать в уме я умела, и, умножив одну куртку на количество рабочих дней в месяце, почувствовала себя нехорошо. Не хватало живого воображения, чтобы представить такое огромное количество сшитых мною курток. Я закрыла глаза, мысленно мне удалось повесить на стоячую вешалку ровно двадцать одну куртку, и меня залихорадило.

Равнодушные лица швей внушали мне зависть, а их туловища, склонившиеся над шитьём, казались корпусами роботов, имеющих нечеловеческие способности и ухитряющихся сшить по две или даже по три куртки за восьмичасовой рабочий день.

Была пятница. Впереди два дня отдыха. Но, когда я вернулась домой, мне стало ещё горше: переступив порог, я оказалась в эпицентре разгара веселья. Беспечность этой семейки просто потрясала.

На меня воззрились пьяные рожи, растянувшиеся в слюнявых улыбках.

С трудом подавив рыдания, подступившие к горлу, я поспешила закрыться в узенькой комнатушке, – но не тут-то было! Мой муж пребывал в среднем состоянии опьянения, между беспричинным весельем и исступлением, в которое он впадал, изображая молящегося жида у Стены Плача. В этой стадии чрезмерно возрастала его говорливость.

Он потребовал не закрываться в «его» комнате и периодически влетал с выпученными глазами, выкрикивая долгие угрожающие монологи в адрес воображаемого врага – русской мафии и шпионов КГБ. Но я ещё не знала, к чему он клонит.

Когда я услышала следующее, мой рот непроизвольно открылся от удивления.

– Я должен что-то предпринять, но что, я ещё не решил, так как моя жена оказалась шефом русской мафии и шпионом КГБ, – он повторял эту фразу взахлёб и бесчисленное количество раз, что окончательно вывело меня из равновесия.

Моё ангельское терпение лопнуло и, улучив момент, я закрылась на ключ.

Последовала осада двери. На помощь Миреку пришла Аська. В дверь летели кухонные ножи и раздавались угрозы следующего конкретного содержания: «Смерть русским свиньям!»

Я с ужасом думала: не развалится ли дверь, и не залезут ли они в окно. Но окно было слишком высоко над землёй, а дверь, сотрясаясь от частых ударов и поминутно вздрагивая от вонзающихся ножей, выстояла тяжелое испытание на прочность.

Только часа через два всё стихло. Я с трудом сумела погрузиться в беспокойный кошмарный сон, в котором шила и шила полицейскую куртку. Мне пришлось отказаться от работы швеи-мотористки и только через месяц избавиться от кошмарного сна.

Рано утром я подкралась к двери и прислушалась. Тишина. Задержав дыхание, повернула ключ в замке, мимо моего уха пролетел свалившийся нож, которым была пригвождена к двери бумажная листовка всё с тем же призывом, нацарапанным чем-то красным: «Смерть русским свиньям!» Я порвала бумагу в клочки и со злости бросила в полумрак прихожей, откуда неожиданно возник дрожащий с похмелья Мирек, молча виновато вошел и надолго залёг в постель. Жизнь в этом доме сделалась совсем невыносимой.

Месяц назад я узнала, что моему мужу положена квартира от ГМИНЫ*, и долгой убедительной речью вдохновила его на этот поистине героический поступок – борьбу с сухим, равнодушным польским бюрократизмом, процветающим в жилищно-коммунальном управленческом аппарате. Согласно ситуации, старалась давать ему чисто женские советы, как вести беседу, чтобы склонить на свою сторону и вызвать определённое личное впечатление чиновника. О, нет, не сочувствие! Сочувствовать здесь было кому. Об этом свидетельствовали длинные списки нуждающихся, развешанные по всем коридорам, в списках сухо описывались кошмарные условия и мизерные площади, на которых ютятся многодетные семьи.

И надо сказать, что он прекрасно справлялся с поставленным заданием. Я же старалась не открывать рта, так как русский акцент действовал на представителей власти, как красная тряпка тореадора на обречённого быка.

Бегая от чиновника к чиновнику, мы дошли до президента Варшавы. Наконец, нам была предложена первая квартира и выданы ключи. С трудом найдя нужный адрес, мы поднялись на второй этаж и отворили ключом дверь...

* Административная единица в Польше.

– Эту щель они называют квартирой? – вырвался у менявозглас удивления, прежде чем я огляделась. – Да это же не что иное, как тюремная камера, – с горечью добавила я, глядя на мужа.

От ошарашенности он потерял дар речи, и его левый ус задёргался слишком интенсивно.

Помещение, которое претендовало на название «квартира», было не больше четырёх квадратных метров. О туалете не было и речи, и только в углу ржавая раковина с краном, которая, как могла, пыталась скрасить ужасающую неблагоустроенность конуры, предлагаемой под жильё людям в век цивилизации и взлёта великого прогресса. Я сочла это издевательством.

– Даже кровать не войдёт, – понуро буркнул Мирек.

– Собака, и та нуждается в большей площади, потомучто ограниченность пространства может вызвать бешенство, а взбесившаяся собака – явление грозное! – возбуждённо рассуждала я, когда мы были в пути, чтобы сдать ключи.

Мирек был сломлен и погрузился в угрюмость, но я не хотела сдаваться и пыталась вдохновить его на новый подвиг.

И вот он сорвался, хотя никогда даже не отважился дать мне слова больше не прикладываться к рюмке, видимо зная, что это невозможно.

– Мирек, ну что за чушь ты нёс вчера! Неужели ты дума-ешь, что КГБ настолько опустилось, что своих шпионов размещает в таких невыносимых условиях, в которых живу я? Они – амбициозные профессионалы и своих людей высылали и высылают с уже заранее отработанной версией и – на всё готовое! А что касается русской мафии, то почему все мои подчинённые живут в отелях за сто долларов в сутки, а я, их шеф, вынуждена зарабатывать на кусок хлеба тяжким трудом и ютиться в пещере, которая обогревается кострищем?

Но он молчал, пряча усы в подушку. Ему понадобилось три дня, чтобы отлежаться и восстановить силы, после чего мы вновь совершили марш-бросок на «штурм» мэрии.

Не стану описывать, какие психологические трудности мне пришлось преодолевать, живя в польской семье, свидетелем каких конфликтов и драм мне довелось быть помимо моей воли. Понадобится ещё одна отдельная книга, чтобы описать всё это.

Близилось лето, когда мы во второй раз получили ключи на осмотр квартиры, которая оказалась в полуразрушенном доме, нелепо и жалостно выглядевшем на фоне окружающих его вилл престижного района Варшавы – Влохи.

Покосившаяся ржавая калитка издала жалобный металлический стон, мы вошли в заросший бурьяном двор – с великолепными плодоносящими ореховыми деревьями.

Две двери напротив и одна под узкой лестницей, ведущей на чердак из малюсенького замшелого закутка, который трудно было назвать коридором.

Открыв хлипкие двери, перенеслись без помощи «машины времени» в другую эпоху. Пахнуло нежилым тлетворным запахом и промозглой сыростью. По белёным известью стенам струйками стекала вода. Это было помещение из двух комнат. Казалось, люди оставили жильё, впопыхах не прихватив с собой практически ничего. Почерневший, обглоданный мышами стол, покрытый слоем пыли двадцатилетней давности, тарелки грубой работы с остатками засохшей пищи, разбросанное нательное бельё на полу с выщербленными половицами, открытые дверцы пустого платяного шкафа. В углу металлическая ржавая печь, похожая на «буржуйку».

Мирек беспомощно завращал глазами. Понимая, что это означает, я сказала, что эту «квартиру» нужно брать с руками и ногами, потому что другого варианта нам никогда не дождаться. Сколько усилий я приложила, чтобы склонить его к согласию!

Теперь мы ждали окончания ремонта. Трудно было представить благодатную жизнь в такой халупе, но я предпочитала считать своим жилищем даже созданный природой грот, нежели дом на опушке соснового леса.

Нас прописали, и когда я заглянула в свой «довод особисты», то оцепенела от сковавшего мои члены огромного смятения. Название города, района, улицы, моё имя, фамилия, имена моих родителей, которые в Польше являются важным элементом в персональной идентификации – всё начиналось на букву «W» и в количестве равнялось семи, а номер дома тоже был «семь»!

Сейчас я бы непременно сострила, назвав всё это «грандиознее, чем всемирная сеть» или же: «больше, чем всемирная паутина», но тогда я понятия не имела об интернете, а Билл Гейц только начинал свою деятельность.

Зная точно, что совпадений и случайностей не бывает, я пыталась проанализировать, на что указывает мне невидимый перст. Что приготовила мне судьба на новом этапе жизни? Едва удалось выйти из оцепенелости и вооружиться новой порцией искусственного хладнокровия, так необходимого мне в борьбе за выживание, потому что было ясно – это не конец сюрпризов и мытарств.

Глава 28

Груз воспоминаний буквально свалился на меня. Хижина, в которой я поселилась, своим убожеством располагала к тяжелым раздумьям. Безжалостно критикуя и анализируя, уже в который раз, прожитый кусок жизни, оставшийся далеко за кордоном, я словно уже стояла в чистилище другой формы бытия пред страшным судом, формы, которую называют так неправильно – небытием.

Бессмысленным и пустым всегда были для меня застой, праздность и рутина, когда утрачивался смысл самой жизни. И, только когда я преодолевала препятствия и барьеры, жизнь приобретала определённость, и ясно виделась цель.

Конечно же, препятствий и барьеров в моей стране хватило бы до конца дней, но мне, исключительно из чувства противоречия, захотелось попробовать себя, закалить себя в борьбе в другом месте и в ином качестве.

Для меня польская земля была пустыней, где у моего единственного двугорбого верблюда, черпающего энергию только благодаря собственным запасам жира, рассосались оба горба на протяжении этого изнурительного путешествия. Теперь я пожинала плоды нового прорастания на чужой почве. Не отторгнет ли меня земля, на которой я пыталась закрепиться своими русскими корнями?

Банальные угрызения совести не давали мне покоя. Я не чувствовала себя в полном порядке, используя Мирослава как средство к достижению собственных целей, поскольку ни любви, ни уважения к нему, к моему глубокому сожалению, я так и не почувствовала. Терзалась и не могла ничего с собой поделать. Невозможно заставить себя полюбить человека, которого отторгает сердце! Меня раздражало в нём всё без исключения, но, тем не менее, я самопожертвенно готовилась пронести этот крест сквозь грядущие годы. Признания в любви к моей особе срывались с его уст частенько в пьяном бессвязном бреду, когда на него сваливалась чрезмерная словоохотливость, длящаяся бесконечными долгими часами без перерыва и отдыха, что действовало на меня выматывающе, утомляло. Бессмыслица, которую он нёс, вызывала постоянно подавляемую мной агрессию.

Тихие вечера, когда лист не шелохнётся на деревьях, когда тьма медленно овладевает светом, всегда действуют на меня странно – легко кружится голова, иногда саднят душевные раны, но больше, однако, раздирают душу горечь и досада, так как вечер адекватен закату жизни. Ещё мгновение и всё поглотит темень.

Но почему подпрыгнуло и сладко замерло вдруг сердце? Действительно ли ласкают слух чудные трели, которые издаёт невидимая птица, зарывшаяся в густой кроне дерева? В наших краях ни одна птаха не поёт так прекрасно. Я впервые слышала живую песнь соловья! Ошибиться было невозможно – только соловей может так взволновать своим пением и ущипнуть самые глубокие струны души. Я беспомощно опустилась на стул у окна, а он всё пел и пел гимн вечной любви...

Неужели я жива и способна на чувства? Произошло чудо – маленькая серая птичка-невеличка волшебным щебетом вернула меня к жизни. Уж так я сотворена, что подвержена всплеску эмоций, которые помогают воспрянуть духом, и я начинаю видеть всё в ином свете, замечать только прекрасное, а всё серое и мрачное стирать на какое-то время, словно ластиком – карандашные строки с бумажного листа.

Я встрепенулась, преодолела уныние, перестала себя жалеть и видеть только минусы моего жилища, окружающей среды я взглянула иначе на людей, которые волею стечения обстоятельств стали моими соседями, перестала удивляться и поражаться их образу жизни, действиям и поступкам.

Так как всё моё существо пребывало какое-то время в густом мареве воспоминаний, что было определённой защитой перед кажущейся безысходностью ситуации, то мысли, как прикрыть бедность и сделать хотя бы немного уютным своё жильё, отошли на второй план.

Трудно думать об уюте, когда нет вообще никакой мебели, а самая необходимая вещь – кровать – отсутствует. Я пережила множество неспокойных бессонных ночей на жёстком матраце, прислушиваясь к каждому шороху, потому что панически боялась мышей. Ведь дыры в полу, которые прогрызли эти маленькие серые грызуны в течение долгих лет, так и остались незаделанными во время «ремонта» – на них был нанесён обильный слой краски, но старость и дряхлость, а тем более, мышиные норы, к сожалению, невозможно «замазать» ничем. Уже в который раз с нуля я начинала создавать свой быт.

Дом был кирпичным, но производил впечатление сооружения ветхого, и казалось, что достаточно одного резкого порыва ветра, и он рассыплется, как карточный домик. Даже замок, вылепленный из песка на зыбких барханах, выглядел бы крепче.

Но после первой же грозы, которая обрушилась, как всегда, внезапно, я немного успокоилась – «халупа» выдержала мощный напор ветра. Я вздрагивала от каждого взрыва стихии. Молнии вонзались в землю на расстоянии трёх метров, и навязчивая мысль, что тут наверняка отсутствует громоотвод, не давала мне покоя. Но дряхлый дом не снесло ураганным ветром! Черепичная кровля тоже не пострадала, он стоял хоть бы хны и сверкал, омытый шквалом грозового ливня.

Мы были не единственными жильцами, наспех покинутого дома. Помещение за дверью напротив тоже оказалось жилым. Третья же дверь под лестницей, заросла густой паутиной. За ней скрывалась не волшебная дверь в красивую страну чудес, а нежилое помещение. После смерти старушки, которая там проживала много лет тому назад, никто так и не осмелился заново обжить эту пустующую площадь.

Нашими соседями оказалась пара в преклонном возрасте – пан Тадеуш и пани Рената. Обращение «пан» к «таким» людям может вызвать смех, но оно ещё свидетельствует о фальшивом равноправии, а скорее всего, об уравниловке. Поляки, по-моему, уже сами не помнят, когда вдруг все без исключения стали «панами». Они важно и гордо носят этот «титул», существовавший когда-то исключительно для титулования польской шляхты – низшего дворянства, укоренившийся, как обращение. Правда при близком знакомстве они милостиво позволяют называть себя на «ты». В конкретном же случае этого не произошло. Видимо, когда люди живут в беспроглядной нищете, слово «пан» согревает душу и придаёт ощущения собственной значимости.

Пан Тадеуш и пани Рената производили впечатление людей, по которым «плачут» пара вёдер горячей воды и огромный кусок хозяйственного мыла. Они были словно припорошены серым налётом пепла, который, постепенно проникая в поры, навсегда вгрызается в кожу. Малюсенькую каморку, где они коротали своё житьё-бытьё, кроме как берлогой, нельзя было назвать никак иначе. Заглянув туда однажды по настоятельным просьбам пани Ренаты, я больше никогда не переступила их порога по причинам чисто гигиеническим.

Но грязная, покрытая нестираемой пылью пани Рената вызывала всё-таки, не знаю почему, уважение, смешанное с жалостью, а скорее всего, уважение вызывали её безграничное терпение и любовь к пану Тадеушу. Они оба были горькими пьянчугами, и пани Рената постоянно и терпеливо носила синяки – то под одним, то под другим глазом, которые тщетно пыталась скрыть под толстым слоем чего-то, отдалённо напоминающего тональный крем. Но она находила в себе силы каждый день совершать подвиг – вставать ранней ранью после каждой ночной оргии и покорно идти на работу. Старый бездельник со стажем – пан Тадеуш, нигде не работал, так как был человеком без паспорта. Быть беспаспортным гражданином в Польше равнозначно тому, что данного индивида просто не существует.

Поскольку от пани Ренаты пахло далеко не французскими духами, казалось несколько странным, как пани Ренату терпят сослуживцы в одном помещении. Она много лет трудилась в какой-то типографии, но когда её с треском вдруг выгнали, и она надрывно рыдала, я тихо надеялась, что не сила моей мысли заставила обостриться обоняние её коллег и пожаловаться шефу на дурной запах, который пани Рената безнаказанно распространяла в типографии столько лет. Меня переполняла огромная жалость к ней, но утешить её я была не в состоянии. В сущности, мы были в похожей ситуации, но всё-таки я имела несколько преимуществ, и одно главное – меня не сковывали узы зависимости от алкоголя!

Страшный грохот в дверь разбудил нас однажды глубокой ночью. Растрёпанная пани Рената взывала к нам о помощи и бессвязно, сквозь слёзы, едва шевеля окровавленными губами, просила вызвать полицию.

Мирек наотрез отказался. Умолять его позвонить и спасти слабую женщину от домашнего террора оказалось делом бесполезным. Он всё-таки не был таким законченным глупцом, и трусливо, но здраво рассудил, что не стоит устраивать войну пану Тадеушу – завтра пани Рената простит его, как всегда, а мы наживём врага. Но я не выдержала и заступилась за слабую женщину – на следующий день отчитала по всем статьям, уже протрезвевшего пана Тадеуша, что ему пришлось ужасно не по вкусу, и он, ощерившись, обозвал меня «русской коровой».

Я рассмеялась в его помятое лицо – уж «коровой», учитывая миниатюрность, меня никак не назовёшь!

После этого инцидента я всегда проходила мимо пана Тадеуша, награждая его уничтожающим взглядом, едва выдавливая «День добрый».

«Холодная, бесчувственная!», – доносились до меня слова, которые он шёпотом выпускал на ходу. Но в меня словно впрыскивали анестезию, и мнение этого «люмпа» было мне глубоко безразлично. Неимоверно раздражало то, что он чувствовал себя чуть ли не хозяином всего дома и двора в том числе. По этому поводу и вначале, и значительно позднее я имела с ним стычки.

На чердаке, под крышей, оказались две некогда жилые квартиры, и пан Тадеуш, будучи обладателем ключей от обеих, после долгих колебаний уступил Миреку ключ от меньшей. Там оказалась мебель, которую мы позаимствовали за неимением своей, прежде тщательно вымыв все без исключения предметы.